Та...

- И все? Должно же быть что-то особенное. Это же важнейшее доказательство ее контактов с высшими силами!

- Все нормально, господин Этьен, - успокоила Обри Маргарита. – Я сказала, что меч весь ржавый и с пятью выгравированными крестами. Ржавчина, само-собой, спадет сразу, и меч станет как новый.

- Вот это хорошо. Где ты раздобыла меч с пятью крестами?

- Обычный был меч. Но надо же что-то придумать было, вот я и придумала пять крестов.

- Погоди! – резко поднял тревожный взгляд на женщину Обри. – Ты давала меч оружейнику?

- Ну да… - словно удивляясь волнению начальника, растерянно произнесла Маргарита. - Не я же сама эти кресты выбивала.

- Этот меч будет известным, Маргарита! Для того она его и найдет! А оружейник вспомнит твой заказ и тут же пойдут слухи! А то и хуже!

- Не пойдут, - так же растерянно и отстраненно пожала плечами Маргарита, глядя на Обри. – Он умер.

- Кто умер? – успел озадаченно спросить Обри и вдруг враз догадался, что она имеет ввиду.

- Ну оружейник этот, - с невинной улыбкой, терпеливо объяснила Маргарита. – Отдал мне меч, я поблагодарила, предложила вина из фляги… он же наверняка пить хотел, работал ведь, бедный… Он выпил, спасибо еще сказал… А вечером ему что-то плохо сделалось. От жары, может…

Обри пустым взглядом смотрел в холодные глаза улыбающейся Маргариты, пытаясь скрыть бушевавшие в нем чувства. Он и сам не знал, чего в нем сейчас больше, ненависти, презрения или страха. Страх точно был, не за себя, быть может, а просто от того, как легко эта женщина отнимает чужие жизни, словно играясь, не испытывая при этом, видимо, и тени сомнений.

- Хорошо, - спокойно и ровно произнес Обри. – Но впредь не работай так грубо. Если будешь устранять людей направо и налево, они быстро кончатся. А про тебя пойдут слухи, и работать нормально ты не сможешь. Так что действуй изящнее, а не как мясник с топором.

- Так я изящно, - притворно обиделась Маргарита. – Какой топор, ему даже больно не было… почти…

- Все, хватит, - не скрыв, возможно, до конца в этот раз своей неприязни, прервал женщину Обри. – Что еще ты ей сказала? Только точно.

- Да ничего больше, - подпустив разочарование на лицо, с укором ответила Маргарита. – Про меч, а потом еще раз про Орлеан, чтобы торопила всех, ну и про коронацию на перспективу. Поддержала, так сказать, ее идею.

- И все? Больше никакой отсебятины?

- Господин Этьен, когда я отсебятиной занималась? – возмутилась Маргарита. – Только то, что велели.

- Ладно… Пока – все. Рене, останься.

***

Апрель 1429 года, замок Шинон

- Ты уезжаешь матушка? – спросил король герцогиню Анжуйскую.

- Да, сын мой. Нельзя надолго оставлять Анжер.

- А я хотел поговорить с тобой об этой девушке… Она снова обратилась ко мне…

- И чего она хочет? – спросила герцогиня Анжуйская, тепло, даже с нежностью, глядя на своего зятя.

- Все то же, матушка. Торопит меня, просит дать ей солдат и отправить в Орлеан.

- А ты?

- Чего я хочу? Не знаю, чего я хочу… Быть может, лучше оставить ее здесь? Если бы я был уверен, что у нее все получится…

- Если не получится, сын мой, что мы теряем?

- Знаешь, матушка, я верю ей. И я боюсь, что у нее не получится, понимаешь? Ей многие верят, на нее многие надеются, и вдруг… просто очередное поражение. Тогда все закончится, и уйдет надежда.

- Ты говоришь о разочаровании? Кончится эта удивительная история? Да, неудача нам, пожалуй, повредит изрядно.

- А с другой стороны… она так уверена в себе. И эти наши монахи с ней говорили… Не знаю, правда, как это будет выглядеть – девица во главе солдат… Пойдут ли за ней?

- Пойдут. Людям нравится верить. Во что угодно, лишь бы это сулило им счастье, удачу, богатство…

- И спасение.

- Конечно, сын мой. В спасение люди верят с особой охотой. Такова человеческая природа.

- Так ты полагаешь, риск оправдан?

- Вполне приемлем. Хотя риск – это всегда риск. Ты должен решить сам, что для тебя лучше. Но помни, мой мальчик, Господь послал ее тебе, чтобы ты воспользовался ее помощью. Так пользуйся, как считаешь нужным. Если что-то с этой девочкой случится, значит, на то воля Божья. А если из этого выйдет что-то путное – тем более.

***

Апрель 1429 года, Тур

Д`Олон не знал, как относиться к ее голосам. Вернее, к тому, что она рассказывает про это. Рассказывает она про них очень скупо, из нее всегда все тянуть надо, и сама честно признается, что всего рассказать все-равно не может. Д`Олон, безусловно, верил ей, верил, что она говорит правду, но самому поверить в то, что Бог или ангелы говорят с этой девушкой, ему было сложно. Зачем бы Богу это понадобилось? Столько всего на этой грешной земле творится – и ничего, а тут ему вдруг надумалось спасти французское королевство?

В Бога д`Олон, разумеется, верил, даже в церковь изредка ходил. Правда, больше для порядка, за компанию с другими, как говорится. Но считал при этом, что на земле Бога нет, или, по крайней мере, что тот не вмешивается в дела людей, а пребывает где-то там, наверху, для живых неизвестно где. И все, что Жан д`Олон видел за тридцать восемь лет своей жизни лишь подтверждало, что люди на земле предоставлены сами себе.

Но не верить девушке было невозможно. С этим соглашались все, и ее доброжелатели, и те, кто наоборот. Так что д`Олон решил для себя пока оставить в стороне вопрос о голосах девушки. Она не обманывала, этого ему было достаточно.

Вот и теперь д`Олон размышлял над последними ее словами. С ней опять говорили ее голоса… Про Орлеан и коронацию в Реймсе, то понятно и не ново, но теперь добавилось еще кое-что. Утверждает, что в Сент-Катрин-де-Фьербуа в церкви за алтарем закопан меч Карла Мартелла. Требует послать кого-нибудь за ним… И что делать? Это-то рядом, за один день можно обернуться, так что дело нехитрое, можно послать…

А что, если там ничего не найдут? Что, если никакого меча с пятью крестами там нет? Д`Олон уже собрался по-тихому отправить в Сент-Катрин-де-Фьербуа своего слугу, дабы проверить сначала… А то и самому съездить, так нет! Она этому своему августинцу рассказала, а уж Паскераль всем наивно раструбил про это. А еще и письмо написал под ее диктовку к священникам в Сент-Катрин, чтобы они нашли меч. Сегодня за ним по приказу короля целая делегация отправилась… А вдруг они его там на самом деле найдут? Чудо-не чудо, но он тогда точно пойдет в церковь и отстоит мессу…

Другое ее поручение было попроще. И, как по мнению д`Олона, нужнее. Ему бы и самому следовало об этом подумать после Пуатье. В общем, те же ее голоса велели ей сделать знамя. И объяснили какое. Местный умелец изготовил все, как она сказала - белый стяг в форме королевской орифламмы с золотыми лилиями, Спаситель с двумя архангелами и золотая надпись: «Иисус Мария». Изготовил мастер и маленький флажок на древко копья. Получилось красиво, ничего не скажешь, но запросил этот жадина аж двадцать пять ливров, каковые и получил от Эмона Рагье, королевского казначея…

Когда на следующий день Жан д`Олон увидел возвращающихся из Сент-Катрин посланцев, его сердце забилось быстро-быстро. Он отдавал себе отчет, что волнуется, а вот она, похоже, не волновалась ничуть. Д`Олон увидел в ней только нетерпение и любопытство, какое-то детское. Ну, ну, посмотрим на ее личико, когда она увидит, что те вернулись с пустыми руками.

Но те вернулись не с пустыми руками. И рассказали совсем уж удивительную историю, как нашли этот меч ровно в том месте, где и сказала девушка, грязный и ржавый, и как ржавчина сошла с него, обнажив пять крестов, и меч засверкал будто новый.

Д`Олон не знал, что и думать. Эти, что привезли меч, не были похожи на деревенских дурачков и не были пьяны. Так что? Чудо произошло? Ведь если подумать, то ничего более удивительного в своей жизни д`Олон и не видел. И чудо, не чудо, а объяснять произошедшее как-то надо. Ничем рациональным это не объяснялось. Ну, разве что король приказал изготовить меч по описанию девушки и теперь явить его в качестве подтверждения ее слов. Бред, конечно… Да и не успеть, меч же нужно еще изготовить, доставить… Или, куда как проще: она знала, что именно такой меч закопан за алтарем, а теперь вот выдала это за свои видения. Только одно «но» – она не обманывала, значит, не могла этого сделать.

Как бы то ни было д`Олон был рад за нее. Рад искренне, по-настоящему. И не в мече дело, уж больно не хотелось ему видеть ее разочарование. И тем более не хотелось, чтобы поднялись злые языки вокруг, а таких, насмешливых и не верящих ей, было не мало. Он и сам был таким еще недавно. А теперь? А теперь – нет.

***

Апрель 1429 года, замок Шинон, герцогство Турень

- Ты говорил с ней насчет Ришмона? – хмуро спросил Ла Тремуй.

- Говорил, мой господин, - честно глядя в глаза Ла Тремуя, соврал Обри. – Вернее, не я, а мои люди.

- И что? – недовольно произнес великий камергер Франции. – Где результат, Тень? Эта чертова стерва, его теща, все уши, наверное, прожужжала королю. При дворе болтают, что он думает его простить! А я не слышал, чтобы твоя девка отсоветовала это Карлу.

- Мы же не можем знать, о чем они беседуют, мой господин. Может, отсоветовала, может, еще нет. Я продолжу работу.

- Пойми, Тень, для нас это важнее, чем если она лично выпустит кишки всем годонам по эту сторону пролива! Король воспрял духом, Орлеан держится, в Блуа собирают отряды – это замечательно! Но если эта бретонская мразь вернется ко двору – мне конец! Двум медведям не ужиться в одной берлоге, тем более с нашей-то любовью друг к другу.

«Он-то, может, и медведь, - подумал про себя Обри, - а ты больше чем на лисицу не тянешь. Только очень откормленную…»

- Простите, мой господин, - вежливо и кланяясь, произнес Обри, - не мое это дело, разумеется, но… ведь вы с коннетаблем не всегда были врагами. Почему вам не попробовать найти общий язык друг с другом! Договориться хотя бы о нейтралитете. Хотя бы на время войны.

- Ты хитер, Тень, - усмехнулся Ла Тремуй, - и много всего такого умеешь. Но ты из низкого сословия, ты никогда не был при власти, никогда не ощущал ее вкуса. Мы ведь здесь грызем и пожираем друг друга не из-за личных обид, не потому, что мы такие алчные сами по себе, не потому, что хотим еще больше власти и могущества. Вернее, не только поэтому. Но нам страшна сама мысль, что наша власть станет хоть на каплю меньше той, что мы уже получили, не говоря уж о том, чтобы лишиться ее полностью! Кто прочувствовал ее вкус и пристрастился к этому напитку, тот и думать не может, чтоб разделить его с кем-то. Понимаешь?

- Понимаю.

- Не понимаешь… Я и Ришмон - не враги. Мы просто претендуем на одно место. Место возле трона, которое одно-единственное. Я это понимаю, он это понимает, отсюда и ненависть.

- Но мест возле трона много. Как и людей…

- Да, мест много, но каждое особенно по-своему. Мое – справа от короля, прямо рядом с ним. Остальные это понимают и занимают другие места. А вот Ришмон хочет только мое.

- Теперь я точно понял, мой господин.

- Надеюсь. В общем, Тень, говори с ней голосами или приказывай сам, как хочешь. Но она должна убедить короля не возвращать Ришмона ко двору. Потому что, если он все же вернется… тебе придется убить его.

- Это будет непросто.

- Выбирай, что проще.

Проще, сложнее… Обри и не собирался даже выбирать. Нет, он прекрасно понял своего господина и его цели. Они были очень рациональны и по-своему оправданы. И еще совсем немногим ранее он бы сделал так, как тот велел. Но теперь Обри даже думать не хотел о такой мизерной цели, как коннетабль Франции Артур де Ришмон. Какая-то придворная интрига, вражда и ненависть при королевском троне – как же это мелко… Нет, девушка была им создана не для этого. Он сам не сразу это понял, но теперь осознал раскрывающиеся перед ним возможности.

Обри приходил к этому постепенно, размах и размеры его операции росли не столько в его замыслах, сколько благодаря самой обычной с виду крестьянской девушке. Поначалу – всего лишь инструментом его игры, теперь… теперь Обри вдруг подумал, что он сам стал инструментом, что их роли переменились. Это Обри теперь вынужден следовать логике игры, решать встающие перед ним задачи, обеспечивать бесперебойное функционирование созданного им механизма. И ведь никуда не денешься…

А она… она, Обри только сейчас это понял, слушая свои «голоса», исполняя их волю, она все-равно жила своей жизнью. Не придуманной им, не подсказанной «святой Маргаритой» или «архангелом Михаилом», а по собственному разумению. Придумала про коронацию… Потом про Париж. Выдумала себе собственное знамя… Она играла в его, Обри, игру наравне с ним самим, даже переигрывая его. И такое сокровище, такую находку использовать в заурядных дворцовых интригах? Ну уж нет. Такой возможности никогда, скорее всего, у него больше не будет. И задачи нужно ставить соответствующего масштаба.

***

Апрель 1429 года, Тур

У короля сегодня было хорошее настроение. Обычно такой редкостью пытались воспользоваться все вокруг, но в этот раз Карл VII никому почти не дал такой возможности. Короткое заседание Совета с утра, потом сразу разбор бумаг у себя в кабинете. Вернее, под этим предлогом Карл просто остался один. Но ненадолго, вскоре к нему, как он и приказал, пришли дю Шатель, Ле Масон и де Лоре.

Ле Масона он мог и не звать. Король уже знал его мнение, высказанное на Совете. Мнение, удивившее его, потому что совсем недавно Ле Масон говорил противоположенное. И как раз по этой причине король его позвал и начал разговор именно с него:

- Почему ты поддержал ее поездку в Орлеан? Ты больше не смеешься над ней?

- Не смеюсь, ваше величество.

- Почему ты изменил свое мнение?

- Потому что увидел ее поближе… разглядел.

- И что ты в ней разглядел?

- То, что она может быть вам полезной. И что опасность, которая исходит от нее, не так уж и велика, риск вполне приемлем.

- Разве опасность может исходить от шестнадцатилетней крестьянки? – то ли разыграл удивление, то ли на самом деле удивился король.

- Опасность для вас, ваше величество, может исходить от любого человека.

- Опасность для меня? Ты все-таки не доверяешь ей?

- Ей лично доверять можно. И не в ней самой дело, ваше величество. Она будет действовать в русле ваших интересов, здесь опасности нет. Опасность скрыта в других вещах.

- Ты про ущерб моей репутации?

- Да, но не только. Хоть в Пуатье девушку и признали безопасной для вас, ваше величество, но врагов ваших это ведь не остановит. Или вот еще: чем больше ставка на что-то или на кого-то, тем больше значимость этого чего-то или кого-то для успеха дела. Или неуспеха. Принимая ее как знамя, мы уповаем на подъем боевого духа. Но если в бою знамя падает…

- Это-то я как раз прекрасно понимаю. И боюсь.

- И множество других опасностей и рисков, связанных с этой девушкой, существует для вас, ваше величество. Но, как я сказал, возможная от нее польза все перевешивает.

- А ты, Танги? Что ты думаешь?

- Я согласен с Робером, ваше величество, - ответил дю Шатель. – Время осторожности давно прошло.

- Ну а ты, Амбруаз?

- Скажу, что сейчас осторожность опаснее даже безрассудства. Нужно действовать.

- Думаете, я не хочу действовать? – тоскливо спросил король. - Думаете, я не понимаю опасностей? Понимаю… Но я не понимаю, как это все будет выглядеть. А когда я не понимаю, то сомневаюсь и опасаюсь… Как вы-то это себе представляете? Девица в доспехах скачет с копьем впереди армии? Или лезет на стену по лестнице? Или только гарцует на скакуне со своим знаменем за спинами других? Что ей делать-то? Она сама-то понимает? Что нам ей поручить конкретно?

- А ничего не нужно, ваше величество, - спокойно ответил Ле Масон, прекрасно видевший, что несмотря на вечную тоску настроение короля было радостным, как всегда, когда ему удавалось принять окончательное решение. И в этот раз, очевидно, решение королем было принято еще до их визита, но игру с убеждением нужно было довести до конца хотя бы из приличия. Поэтому Ле Масон продолжил: – Вернее, поручите ей просто снять осаду с Орлеана.

- Ого? Так просто? Было бы это возможно, мы бы давно это сделали. Я не могу дать ей огромную армию, увидев которую, англичане сами разбегутся. Будь у меня такая армия – девушка была бы не нужна.

- Ваше величество, - обратился к королю дю Шатель, - пусть она действует, как считает нужным. Представьте только, если ей удастся завести в Орлеан обоз. Это невероятно поднимет дух солдат. О ней и так уже в Орлеане сказки складывают…

- И Иоланда тоже того же мнения, что и вы… - задумчиво и грустно произнес король. – Как мне не послушать своих лучших друзей? Решено. Ты, Амбруаз, собирай своих людей и езжай в Блуа. Приглядишь за ней. Я велел д`Олону, но если что, то ты помоги ему сделать так, чтобы капитаны ее не игнорировали. Хотя бы для виду.

***

Апрель 1429 года, близ Амбуаза, герцогство Турень

Архиепископ Реймский ехал верхом. Он не любил такую езду, и по положению ему, конечно, больше пристало неспешное и солидное путешествие в повозке. Но дорога из Тура в Блуа не была длинной, и Реньо де Шартр в этот раз ехал не со двором и не один, а сопровождал эту девушку, которую нашел Ла Тремуй и которую теперь чаще называли просто Девой.

Надо было признать, Ла Тремую удался его замысел, девушка получила невероятную известность и на самом деле многое изменила при дворе. Прежде всего, как и задумывал Ла Тремуй, изменился король. Надолго ли – вопрос, это зависело от успехов или неудач девушки, но сейчас тот если и сомневался в ее Божественных голосах, то уж точно понимал перспективы и возможности, открывающиеся с ее появлением. И это его воодушевляло, но не заставило самого стать во главе войска. Что в некоторой степени разочаровало Ла Тремуя, но не удивило Реньо де Шартра - король всегда был осторожен, всегда подозревал и всегда опасался.

А вот что удивило архиепископа Реймского, так это сама девушка. На слушаниях в Пуатье она вела себя и говорила, будто на самом деле ею двигала Божья воля. Разумеется, архиепископ знал всю подноготную, знал, что люди Ла Тремуя работают с девушкой, что она сама верит во все свои голоса и прочее, но это лишь сильнее озадачило его. Он своим чутьем и опытом понимал, что люди Ла Тремуя, сколь бы они ни были искусны и настойчивы, не могли бы внушить ей столько всего. Видимо, многое шло от самой девушки, которая вполне вжилась в отведенную ей роль.

И эта Жанна из Домреми понравилась архиепископу. Она была умна и смела, она вольно или невольно обошла все ловушки, устроенные богословами, у нее было своеобразное чувство юмора, и она не стеснялась его демонстрировать… Нет, на самом деле, подобрать кандидатуру достойнее для такого дела было бы крайне трудно, в этом им с Ла Тремуем повезло. После бесед в Пуатье у Реньо де Шартра появился даже интерес к девушке. Что-то было в ней такое, что привлекало архиепископа. Не ее молодость и обыкновенная женская красота, разумеется, но что-то другое, что он никак не мог определенно выразить для себя.

Все то время, пока архиепископ размышлял, он видел впереди ее развивающееся на ветру белое знамя, что вез один из пажей. И Реньо де Шартр, сам не понимая для чего, решил догнать девушку.

- Ты хорошо сидишь в седле, - приблизившись, произнес архиепископ.

- Все так говорят, - улыбнулась девушка. – Чтобы подбодрить меня.

- Ты в этом не нуждаешься, - серьезно сказал Реньо де Шартр. – А я бы не стал тебе льстить. Где ты научилась так управляться с лошадью?

- Дома. Я езжу с детства. С боевым конем сложнее, но это ведь все-равно конь, а не корова.

- Скучаешь по дому?

- Очень.

- Разве тебе не нравится твоя новая жизнь?

- Что же в ней хорошего?

- Как что? Ее нельзя сравнить с твоей жизнью в деревне. Посмотри, сколько вокруг тебя разных достойных людей. Сам король тебя принимал и был милостив с тобой. Ты едешь на коне в доспехах, люди говорят о тебе. И вряд ли во всей Франции есть более тебя известная девушка.

- Мне кажется, я на самом деле привыкаю ко всему этому…

- Так почему же ты хочешь домой?

- Потому что там спокойствие, там простые, привычные заботы, там родители, которых я оставила.

- А здесь?

- Здесь – долг. Дома тоже был долг, но другой.

- И ты выбирала между тем долгом и этим?

- Выбор был несложный. Разве я могла спорить с волей Господа? Я смирилась со своей судьбой.

Архиепископ замолчал. Он испытывал необычное чувство. Он вообще-то уже давно мало что чувствовал и сейчас пытался понять, что именно вызывает в нем эту тревогу или досаду, или еще что-то неуютное, неприятное, словно он сам кому-то должен и не может выплатить свой долг.

- Где ты надеешься умереть, Жанна? – спросил архиепископ.

- Где будет угодно Богу, - совершенно не удивилась вопросу девушка.

- Но если бы ты могла выбирать?

- Дома. Среди родных…

- А если не дома? Если сейчас? Ты представляешь, как и когда умрешь?

- Я не знаю ни времени, ни места. Как и ты не знаешь, как и все.

- А твои голоса? Они не открыли тебе твое будущее?

Девушка ненадолго задумалась, потом ответила:

- Они говорят только то, что нужно делать. Они не говорят, что из этого получится.

- Мне кажется это немного несправедливым. Если они знают, то почему скрывают это от тебя? Почему не предупреждают, что тебя ждет?

- Почему несправедливо? Все ведь зависит от нас. Господь наделил нас правом выбора. Разве правильным будет, если тебе скажут: делай так-то и так, тогда будет то-то и то? В чем же тогда твой выбор, если ты знаешь наперед, что будет за каждым твоим шагом?

- То есть ты не хочешь быть слепым орудием Господа?

- Я хочу исполнить его волю. Но Господь хочет, чтобы его воля на земле исполнялась в мыслях и деяниях людей, которые вольны в своем выборе. Разве это не так?

- Быть может… Быть может. Кто тебе рассказал об этом?

- О чем?

- О Боге. О свободе выбора.

- Мне никто не рассказывал. Просто я так думаю.

Архиепископ холодно и сосредоточено смотрел на девушку, едущую рядом с ним. Его беспокойство и то странное чувство никуда не ушли, только теперь добавилось еще более непонятное ощущение глубокой печали. Не о девушке. О себе.

***

Апрель 1429 года, Орлеан

Рауля де Гокура сегодня в Бургундских воротах встречал сам Жан Орлеанский, известный всем по прозвищу Бастард. Сыну герцога предыдущего, брату нынешнего и фактическому главе обороны города не терпелось узнать последние новости из королевской ставки. Поэтому он и поджидал Гокура у единственных не до конца блокированных ворот Орлеана. Покинуть осажденный город через Бургундские ворота было несложно, еще легче было попасть в него. Если ты, конечно, не везешь с собой обоз. Вот этого англичане старались не допускать, а люди… Чем больше едоков в городе – тем он быстрее изголодается и сдастся.

Ехавший во главе двух десятков воинов де Гокур увидел молодого сына герцога, как всегда одетого не к бою, а словно тот собрался на бал, и покачал головой:

- Когда-нибудь, Жан, ты получишь свою случайную стрелу или пулю.

- Так дышится легче, Рауль, - беззаботно ответил Жан и пустил своего коня рядом с конем де Гокура. - Ну? Что там слышно?

- Про что именно?

- Ты издеваешься, что ли? Про нее, конечно! Ты ее видел?

- Видел.

- Ну и как?

- Что как, Жан? Обычная девочка лет шестнадцати-семнадцати. Смазливая вполне, хоть и стриженная, разве что тощевата на мой вкус. Или что ты хочешь про нее узнать?

- Черти бы тебя побрали! Что она говорит-то? – раздраженно и возмущенно спросил Бастард. – Что о ней говорят при дворе? Как ее король принял? Что Совет решил? Что дальше будет?

- Она сказала, что послана самим Господом, чтобы снять осаду с Орлеана, - терпеливо и устало ответил де Гокур. – И еще предсказывает коронацию короля в Реймсе. Все это ей рассказывают ее голоса… Я в эти подробности не сильно погружался.

- А король?

- Король отправил ее в Пуатье к нашим церковникам. Они порасспрашивали ее и признали в целом не ведьмой. При дворе про нее разное думают, но Совет, я уверен, все же решит отправить ее в Орлеан. Так что жди. Скоро, вероятно, увидишь ее.

- Она приедет сюда? Зачем?

- Ты меня не слушал? Чтобы снять осаду с города.

- Это не смешно, Рауль… И сколько с ней будет войска? И кто будет командовать?

- Чего уж смешного… Солдат, похоже, будет не то чтобы… но две-три тысячи наберем точно. А командовать… Она будет командовать, Жан! И не улыбайся, это желание короля.

- В смысле – она?.. – даже растерялся Бастард. – Как она? Верхом на коне? Или на корове? Или сидя в телеге?

- На коне она скачет не хуже тебя. Даже копьем владеет. Не знаю уж, как мечом… Ей доспехи сделали по фигуре… В общем…

- В общем, это чудо сюда в железе и на боевом коне приедет? – продолжил удивленный и совсем растерянный Бастард.