Та...

- Возьмись. А о твоей жизни позабочусь я. Она ведь принадлежит мне.

***

Август 1428 года, Анжерский замок, герцогство Анжу

Деревья в верхнем дворе крепости образовывали две небольших аллеи. Собственно, это была вся растительность, что имелась в цитадели герцогов Анжуйских, и кроме как по двум этим аллеям прогуляться в тени там больше было негде.

Наступил вечер, было уже не жарко, приятную прохладу несло откуда-то со стороны реки. В такой вечер прогулка среди деревьев всегда приносит удовольствие. Сегодня это удовольствие получали мужчина и женщина, не спеша идущие под руку вдоль молодых лип.

Женщине было на вид явно за сорок, но былая красота еще не покинула ее, хотя и очевидно потускнела. Черты лица утратили свежесть и упругость молодости, но сохранили свою приятность, а стройной фигуре женщины позавидовала бы любая молодая красотка.

Мужчина был лет на десять моложе ее. Он был высок и крепок, вся стать его выдавала воина. Его можно было бы назвать красавцем, если бы не несколько неглубоких шрамов на щеке, лбу и шее. Они придавали ему мужественности, безусловно, но делали выражение его лица жестким, пожалуй даже жестоким.

Мужчину со шрамами звали Артур де Ришмон. Он был родным братом герцога Бретонского, участником знаменитой битвы при Азенкуре, где и получил свои шрамы. Потом были пять лет английского плена, возвращение во Францию, интриги и битвы, словом, бурлящая жизнь полная приключений. А три года назад он получил от короля звание коннетабля3. Получил благодаря женщине, с которой шел сейчас под руку по маленькому парку Анжерского замка.

- Еще раз спасибо, Артур, что приехал, - произнесла женщина.

- Когда встречи требует сама герцогиня Анжуйская, я готов явиться к ней даже в преисподнюю, - вроде бы с уважением, но и с насмешкой одновременно ответил Ришмон.

- Перестань, Артур, разве я требовала? Я просила.

- Иоланда, я прекрасно помню, чем обязан вам, я не страдаю провалами в памяти, - уже серьезно ответил Ришмон, но потом снова улыбнулся: - Пока, во всяком случае.

- Артур, - очаровательно улыбнулась герцогиня, - не будем вспоминать, кто кому чем обязан. Я говорю о будущем. Ла Тремуй на Совете сказал, что англичане пойдут на Анжер. У него есть сведения…

- Иоланда! – с возмущением и грустью произнес Ришмон. - Вы верите этому подонку?

- В данном случае нет оснований ему не верить. А ему нет оснований лгать. Бедфорд ведь объявил себя герцогом Анжуйским… От многих людей приходят сведения, что герцог Бедфорд готовит решительное наступление. Не один Ла Тремуй говорит об этом.

- Подумать только, какой я идиот… Сам рекомендовал его королю… Однажды у меня получится, и я убью этого ублюдка.

- Послушай, Артур… - вкрадчиво произнесла Иоланда. – Не усугубляй все. Сейчас не время, ты же понимаешь. И потом, Тремую не удалось бы удалить тебя от двора, если бы не твой брат. Так что своим изгнанием ты обязан и ему тоже.

- Иоланда! – вдруг взорвался Ришмон. - Но я-то служил королю верно! Я не виноват, что мой брат заключил договор с англичанами! Я сражался со всеми врагами короля Карла! Я готов был убить любого!

- Вот в этом ты и перегнул палку. Король обиделся на тебя и за Жиака, и за Болье.

- А почему король не обиделся на Тремуя? Он ведь принимал в этом участие! И это он через три месяца женился на богатой вдовушке Жиака! И почему король не обиделся на тебя, Иоланда? Ведь устранить этих мерзавцев было твоей идеей!

- Прошу тебя, не горячись, Артур! Твоя горячность вредит тебе. Ее принимают за спесь и гордыню.

- Правильно принимают…

- Ну почему ты постоянно воюешь со всеми?

- Потому что я коннетабль, Иоланда, - улыбнулся Ришмон. – Воевать – это моя обязанность.

- Артур, неужели ты держишь обиду и на меня?

- Иоланда, - успокоившись и словно устав от своей вспышки, произнес Ришмон, - я понимаю, что ты теща короля. Что ты воспитывала и оберегала его. Что он почитает тебя и называет матерью, в отличие от женщины, что его родила…

- Вот и не вспоминай о ней. Скоро будет темнеть, а к ночи нечистую силу не поминают.

- Ладно. Пусть. Так чего ты хочешь от меня?

- Хочу, чтобы ты остался моим другом, Артур. И верным королю.

- Который изгнал своего коннетабля? – усмехнулся Ришмон. – Почему он не изгнал Тремуя вместе со мной?

- Потому что Тремуй не кричит в Совете, - в голосе герцогини послышалось недовольство и проявились стальные нотки, впервые за весь разговор. – Потому что Тремуй всегда угождает королю и никогда не спорит с ним! Потому что он никому не угрожает, а плетет свои интриги тихо, с улыбкой на лице! И потому что герцог Бретонский, заключивший договор с англичанами, не его брат, а твой. Тебе мало?

- Достаточно… Итак?

- Артур, поговори с братом. От герцогства Бретонского зависит слишком много… Твой брат должен выбрать наконец сторону. Объясни ему, что с англичанами он ничего не выгадает…

- Иоланда, ты же понимаешь, что ситуация не благоприятствует этому. Король Карл терпит поражений куда больше, чем одерживает побед. А мой брат осторожен. Он думает о своей стране, о том, что будет с ней, если англичане победят окончательно.

- И ты так думаешь? – с тоской спросила Иоланда. - Ты тоже готов сдаться?

- Я вообще оказался в положении странном, - усмехнулся Ришмон. - Король и его Совет не хотят видеть меня. Мой брат не желает, чтобы я набирал войска в Бретани для войны с англичанами. А я воюю с ними, как могу, за французского короля, который не просит меня об этом. Зачем, спрашивается?

- Мы еще не проиграли войну, Артур. А англичане ее еще не выиграли. Если мы договоримся с герцогом Бретонским, то наши шансы возрастут.

- А почему же вы не хотите договориться с герцогом Бургундским? – насмешливо спросил Ришмон. – Ведь Тремуй только об этом и думает. Или мой шурин Филипп Бургундский просит слишком большую плату?

- Артур… - теперь в голосе Иоланды было сожаление и грусть, - я всего лишь вдова и мне некого просить о помощи сейчас. Герцог Орлеанский в плену, молодой Алансонский там же, у Бурбонов мало сил и нет желания вмешиваться в дела к северу от Луары… Мой старший сын в Италии, Рене в Лотарингии, Шарлю только тринадцать… Когда у тебя будут дети, ты поймешь, что значит быть неспособным защитить их будущее…

- Иоланда, ради вас я сделаю все, что смогу. И что не смогу тоже. Я буду защищать Анжу… И попробую убедить брата. Но ему нужны победы Карла, чтобы встать на его сторону… Победы я тоже постараюсь добыть.

***

Сентябрь 1428 года, замок Сюлли, герцогство Орлеанское

Комната башни была небольшой, можно сказать крохотной. Через узкое оконце-бойницу в толще стены свет проникал словно нехотя, осторожно и испуганно, вероятно сомневаясь, стоит ли вообще навещать это царство тьмы. Но сидящему за столом Этьену Обри свет был и не нужен. Он сейчас не разбирал свои бумаги, запертые в грубом шкафу у стены. Он вообще редко ими пользовался, храня их больше для порядка. А так вообще-то он помнил все. По крайней мере, все, что ему было нужно для дела.

Дела Этьена Обри были просты на первый взгляд. Самое главное дело – охранять своего господина. Но охранять не с мечом в руке, хотя и такое доводилось делать, а охранять от заговоров, интриг, коварства и подлости его врагов. А так как врагов у его господина, как и у всех достойных людей, было много, то и работы Этьену Обри хватало.

Приходилось собирать сведения обо всех влиятельных людях, к кому-то и шпионов засылать, использовать целую сеть своих агентов. Приходилось обманывать, допрашивать, убивать… Три раза уже он спасал своего господина от покушений. Один раз, когда Жоржа де Ла Тремуя захватили люди коннетабля Артура де Ришмона, ему удалось отбить его в последний момент. И великий камергер Франции ценил его преданность и ловкость, понимая, сколь многим обязан ему.

Ла Тремуй называл его Тенью. Обри привык к этому прозвищу, оно даже нравилось ему. Настолько, что иногда в мыслях он сам так называл себя. Ведь он и правда был тенью своего господина, редко появляясь с ним вместе на людях, всегда действуя тайно, за чужими спинами, часто под чужими именами. Его настоящее имя, имя, с которым он родился, мало кто помнил из тех, кто знал Обри в прошлом. А его сегодняшнее имя знал лишь Ла Тремуй и еще несколько его домочадцев. Обри старался свести круг этих людей к минимуму и не привлекать к себе внимания. Впрочем, кому был интересен ничем не примечательный человек в свите великого камергера?

Как вышло так, что он стал тем, кем стал? Когда-то давно он учился в Парижском университете, изучал богословие в сильнейшей школе Европы. И закончил университет блестяще, став лиценциатом канонического права и доктором богословия, так что все ему прочили великолепную карьеру на поприще теологии. Но он отказался. И покинул университет. Не захотел связывать свою жизнь с тем, во что давно не верил.

Нет, Этьен Обри не порвал с религией окончательно, он даже надеялся иногда, что где-то там, возможно, есть Бог… Но себя не обманешь. Попробовал торговлю и юриспруденцию – все не то. Непредсказуемый, непредвиденный случай свел его однажды с молодым графом де Гином, Жоржем де Ла Тремуем, когда тот еще служил герцогу Бургундскому Жану Бесстрашному, отцу нынешнего герцога. Так получилось, что Ла Тремуй спас ему жизнь, с которой он уже прощался. И жизнь его с тех пор изменилась безвозвратно. Наверное, к лучшему…

- Есть еще варианты? – понуро спросил Обри у невысокого, невзрачного человека в потрепанной одежде, какую обычно носят слуги или работники в городских домах средней руки.

- Да, господин Этьен… - смущенно ответил маленький человек, опустив голову.

- Выкладывай, - вздохнул Обри, сомневаясь, что и на этот раз его агент предложит что-то стоящее.

- Некий Арно-блаженный из Лиона.

- Чем занимается?

- Нанимается помогать кому чего нужно по мелочи, а так больше милостыней живет. Как выпьет, так начинает слать проклятия англичанам и славить короля…

- Еще и пьет… Часто?

- Если деньги находит, то каждый день…

- Да… Все?

- Все, господин Этьен, - сокрушенно ответил маленький человек.

- Иди…

Полтора месяца прошло, как он приступил к решению задачи, а хоть какого-то продвижения – ноль. Хозяин, должно быть, думает, что он бьет баклуши: что ни доклад – пока ничего. А ведь он торопит… Чертовы годоны наступают, времени нет… Англичане взяли Мён и Божанси, кружатся вокруг Орлеана, следующим может стать Жаржо, а потом и Сюлли…

Но не может же он предложить кого-нибудь вроде вечно пьяного Арно-блаженного или какую кликушу… Мало того, что такие сами по себе не очень, мягко говоря, выглядят, так ведь еще и неуправляемы. Две недели назад у него еще была приличная кандидатура – молодая женщина из Ангулема. Он даже уже решил остановиться на этом, но при разработке выяснились такие подробности о ее прошлом, что сразу стало ясно – не то. Задача на поверку оказалась еще сложнее, чем думалось вначале…

Обри услышал шаги в коридоре. Ему показалось, что он узнал их. Точно, так стучит в дверь только Рене - его главная и последняя на сегодня надежда.

- Входи, Рене. Чем порадуешь?

- Я нашел один вариант, господин Этьен, - ответил высокий, плотный человек со светлой окладистой бородкой.

- Только один? – не скрывая недовольства, произнес Обри. – За столько времени? Даже бороду успел отрастить, и всего один вариант?

- Вариантов было несколько, господин Этьен, - ничуть не смутившись, ответил Рене, - но я о них и рассказывать не буду.

- Почему? – спросил Обри, ощущая приятное предчувствие.

- Потому что нашел по-настоящему стоящего человека, господин Этьен.

- Я в нетерпении, Рене, не томи.

- Девушка. Крестьянка. Лет шестнадцати. По отзывам соседей – скромна, невинна, трудолюбива… В общем, целый букет добродетелей.

- Таких полно, - нетерпеливо прервал Обри своего агента. – Почему?

- Она еще и набожна. Что-то ей там прислышалось или приснилось… В мае она посетила Вокулёр и потребовала от местного капитана…

- Ну!

- Чтобы он отправил ее к королю. Всего-навсего.

- Зачем? – в голосе Обри теперь уже явно были слышны и возбуждение, и интерес.

- Не совсем ясно… Говорят разное… что-то она хочет ему сказать или… да и важно ли это?

- Ты прав, ты прав, - быстро согласился Обри, напряженно обдумывая услышанное, – это неважно… Она живет недалеко от Вокулёра?

- Да. Деревенька Домреми. На самой границе.

- Так… так… Значит, религиозна… Она девственница?

- Судя по всему – да.

- Хорошо. А теперь подробней. О ее семье, о ее соседях, обо всем…

***

Сентябрь 1428 года, замок Шинон, герцогство Турень

В королевских покоях, очень скромных, украшенных всего лишь несколькими гобеленами, зато уютных, с камином и резной мебелью, двадцатипятилетний молодой человек сидел за столом и задумчиво глядел сквозь решетку окон. Его взгляд не был направлен ни на что конкретно, он словно исчезал, растворялся сразу за окном, не достигая сланца городских крыш внизу, зелени реки и ее мутных вод.

Во взгляде его была грусть и бесконечная тоска, каковую всегда отмечали люди, видевшие этого молодого человека близко. Многие считали этот взгляд угрюмым, кто-то находил в нем меланхолию и вечную подозрительность, особо близкие и проницательные угадывали во взгляде этого молодого человека усталость загнанного зверя. Его лицо не было красивым, но не было и неприятным, его не сильно портил даже несуразный нос вовсе не римских стандартов и невыразительный подбородок. Все дело было во взгляде, который привлекал, который так контрастировал с его возрастом, взгляде не юноши, но умудренного опытом старика, видевшего на своем веку все человеческие грехи, испытавшего на себе предательства и научившегося прощать слабости.

Этим молодым человеком был дофин королевства, объявивший себя королем Карлом VII. Он только что вернулся с заседания Королевского совета, на котором опять не пришли ни к чему определенному. Слишком много мнений, собственных интересов, скрытой зависти и открытой ненависти. И сомнений, конечно. Даже наступление англичан не сплотило советников короля. Вернее, разобщило еще больше, ибо каждый про себя нет-нет, да и прикидывал уже, как будет выживать в том непредсказуемом и пугающем мире, когда англичане победят окончательно и придется приносить присягу не Карлу VII, а Генриху VI.

И сам Карл VII, который не был коронован и которого придворные называли королем только из уважения и лести, уже будто и не ожидал от своего Совета ничего толкового. Как ничего толкового не ожидали и советники от своего короля. Уныние и страх перед неизвестностью царили если и не в словах, то в душах придворных.

Большинство из них были людьми неглупыми и понимавшими в военном деле. Они видели, как централизованно управляются английские отряды, как организованно идет наступление англичан под руководством графа Солсбери – человека, не проигравшего ни одного сражения. И видели, с другой стороны, что все французское сопротивление держится на энтузиазме отдельных капитанов и личной ненависти к англичанам некоторых аристократов, а вовсе не на продуманной стратегии и воле правителя.

«Буржский королек» - так презрительно называли Карла VII англичане и их союзники. И вовсе не потому «королек», что королевство Карла было маленьким – еще не меньше половины Франции поддерживало его. А потому, что не хватало чего-то этому правителю, чтобы по-настоящему возглавить борьбу, повести за собой людей, сметая все препятствия на своем пути, словом, чего-то такого, что сделало бы его настоящим королем. И вроде бы он был не трус, и уж точно не глуп, но вот поди ж ты… Получалось так, как получалось.

Сегодня после заседания Королевского совета Карл собрал свой личный, малый, тайный «Совет». Этот «Совет» состоял из трех человек, единственных, не считая своей тещи и жены, которым он доверял полностью. При всей подозрительности и мнительности Карл не мог не доверять этим людям, просто потому что они как минимум однажды без всякого преувеличения спасли его жизнь. Этими тремя людьми были Танги дю Шатель, Робер Ле Масон и Амбруаз де Лоре.

Тот день запомнился Карлу во всех подробностях, словно все было вчера. Хотя тогда ему было всего пятнадцать и прошло уже десять лет. Очередная разборка придворных группировок при его безумном отце вылилась в настоящую резню. Сторонники герцога Бургундского в Париже убивали своих политических противников. Как полагается, под аккомпанемент черни, которая грабила и убивала всех подряд. Партия молодого дофина была разгромлена начисто, убит ее лидер граф д`Арманьяк. Убили бы и самого дофина, если бы не тогдашний канцлер – Робер Ле Масон, не комендант Бастилии Танги дю Шатель и его верный рыцарь Амбруаз де Лоре, который сдерживал погоню, пока Карл во весь опор скакал в Мелён.

А через год случилась трагедия на мосту Монтеро. Молодой дофин пытался в очередной раз договориться с герцогом Бургундским Жаном Бесстрашным. Договориться о регентстве над своим отцом, о действиях против англичан, договориться если не о помощи, то хотя бы о мире. И что бы не говорили об этом после, Карл не собирался его убивать. Хотя герцог Бургундский трижды заслуживал смерти. За подлое убийство дяди Карла, герцога Орлеанского, за бойню в Париже, за сговор с его матерью… Жан Бесстрашный говорил дерзко в тот раз, это было унизительно для Карла, но он и тогда не решился его убить… Свита бургундца первыми достала мечи, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не те же дю Шатель, Лоре и Ле Масон. Танги нанес тот роковой удар, расколовший череп герцога Бургундского…

Но у всего есть следствия, и последствия убийства Жана Бесстрашного наступили почти сразу. Сын убитого, новый герцог Бургундский, заключил союз с англичанами, и в Труа был подписан позорный лично для него, Карла, договор, по которому корона Франции после смерти его отца должна была перейти английскому королю. В договоре он упоминался как «так называемый дофин» и лишался прав на престол. И ладно бы его подписал отец - в последние годы он редко бывал в здравом уме - но его подписала королева Изабелла, его мать. Родная мать!.. Так называемый дофин…

Потом были новые попытки договориться с бургундцами, но герцог Филипп никогда не забывал про мост Монтеро и убийство отца. Даже за то, чтобы просто начать переговоры, он потребовал платы: удалить от двора всех, кто тогда был на том злосчастном мосту. Дю Шатель ушел безропотно, пожертвовав собой и своим положением ради возможного мира. Уехал де Лоре, одного Ле Масона удалось оставить в Совете, но тому пришлось отказаться от должности канцлера. Однако Карл был уверен, что верность их никуда не делась.

Ле Масон был самым старшим из них, ему уже было за шестьдесят. Дю Шателю шестидесяти еще не было, а самым молодым был де Лоре в свои тридцать три года. Желая говорить с ними, Карл не надеялся получить от них спасительный совет, который мог изменить ситуацию, ему просто хотелось получить поддержку от этих людей, почувствовать хоть ненадолго уверенность или просто надежду.

- Луара к западу от Орлеана, в руках Солсбери.

Карл обратился только к дю Шателю и де Лоре. Ле Масон был на заседании Совета и знал положение дел.

- Теперь англичане часть сил направили на восток… - продолжил Карл. – Они явно готовятся к осаде Орлеана. А Анжер был просто отвлечением.

- Что решил Совет, ваше величество? – спросил дю Шатель.

- Ничего, в общем-то… - грустно и отрешенно ответил Карл. – Гокур будет оборонять город. Бастард попытается расстроить осаду, как при Монтаржи…

- Какими силами?

- К нему направляются Сентрай, Гневный, Тибо де Терм, - вместо короля ответил Ле Масон. – Вместе с другими гасконцами. Надеемся, что придут де Бросс и де Кюлан, может, кто из бретонцев, но на бретонцев особой надежды нет. Должны подойти Вандом и Клермон. Собираем силы, словом, но не все зависит от количества…

- А коннетабль? – спросил дю Шатель.

- От него не стоит ждать помощи, - покосившись на короля, ответил Ле Масон.

- Уже хорошо будет, если он со своим братом не выступит на стороне англичан, - погасшим голосом произнес Карл. – В любом случае он не друг нам, и помощь его нам не может принести пользы.

- Я тоже соберу своих людей, ваше величество, и отправлюсь в Орлеан, - сказал де Лоре, но король сразу же возразил:

- Нет, Амбруаз, ты останешься пока. Пока не ясны до конца планы Солсбери.

- Ваше величество, - произнес дю Шатель, - нужно укрепить Блуа. Чтобы не дать пройти англичанам на юг по реке. В этом городе мост, нам важно его сохранить и сделать базой для возможного наступления.

- О чем ты говоришь, Танги, - тоскливо протянул Карл, - какое наступление, нам бы Орлеан не сдать сходу…

- Орлеан не сдастся, - уверенно ответил дю Шатель. – По крайней мере, сразу. Настроения в городе нам благоприятствуют, можно ожидать, что Солсбери надолго застрянет под его стенами. А впереди зима. Если морозная, то как бы англичанам самим там не передохнуть с голоду.

- Оставь, Танги… - с еще большей тоской махнул рукой Карл. – Не придумывай… Я понимаю, ты хочешь подбодрить меня, но я же не мальчик уже. Они захватили Бос, увезли весь хлеб, за ними Париж… Не сдохнут они с голоду. И не мне тебе объяснять, что будет, если они возьмут Орлеан и мост. Нам негде будет сопротивляться, разве что уходить на юг в горы…

- Ваше величество хочет о чем-то спросить меня? – холодно и отрешенно, не выказывая бушевавших в нем эмоций, - спросил дю Шатель.

- Да… Ла Тремуй советует мне переговоры с Филиппом Бургундским. Он советует идти на уступки, пока не поздно. Пока за моей спиной осталось хоть что-то…

- Ваше величество… - попробовал возмутиться дю Шатель, но Карл не дал ему этого.

- Пока со мной еще считаются, Танги… Я хочу узнать ваши мнения.

- Только король решает, чем он готов поступиться, - уверенно и сухо ответил дю Шатель.

- Я готов… - опустил голову Карл. – Я готов… - и вдруг быстро поднял ее, устремив взгляд на дю Шателя: - Я готов не требовать от герцога Бургундского оммажа до конца его жизни. Я готов оставить ему все, чем он владеет сейчас… Что скажите? Могу я пойти на это?

- Нет, ваше величество, - глядя в глаза Карлу, - твердо заявил дю Шатель.

- Нет, - тусклым старым голосом произнес Ле Масон, а де Лоре лишь покачал головой.

- Тогда остается надеяться только на везение, - вздохнул и снова опустил голову Карл. – Но вот везет мне редко…

***

Октябрь 1428 года, Орлеан

- Что скажешь, Рауль? – спросил высокий, статный молодой человек, глядя со стены на предместье.

- Скажу - ты болван, Жан, что явился сюда без доспеха, - ворчливо ответил пятидесятилетний воин в полном боевом облачении. – Перед девками красуешься? Один удачный выстрел, и мне придется придумывать, что написать твоему брату о твоей глупой смерти.

Словно подслушав разговор людей на стене, группа из пяти лучников, засевших в каменных развалинах шагах в двухстах, выпустила стрелы из длинных луков. Две из них ударились в каменный зубец, одна – в крышу башни прямо над головой молодого человека.

- Оттуда не попасть, - не очень уверенно, но без волнения произнес Жан.

- Слушай, иди-ка ты отсюда, в самом деле, - раздраженно ответил его собеседник. – Придешь, когда сменишь свою одежду для танцев.

Молодому человеку, которого звали Жаном, было лет двадцать пять-двадцать шесть на вид. Он был красив. Выразительное лицо с неуничтожимой черной щетиной, насмешливый, но глубокий взгляд, стройное, сильное тело воина – с него вполне можно было бы ваять Ахиллеса. Он был внуком короля Карла V и сыном герцога Людовика Орлеанского, но сыном незаконным, а потому прозванным Бастардом, какового прозвища он совершенно не стеснялся. Его отец был убит по приказу герцога Бургундского, его старшие законные братья много лет уже находились в английском плену, и он волей-неволей стал неофициальным, но фактическим главой Орлеанского дома.

Собеседником Жана Орлеанского был Рауль де Гокур, бальи4 Орлеана, старый опытный воин, повидавший всякого на своем веку. За его плечами были бесчисленные битвы и осады, было жестокое сражение с турками под Никополем и десять лет английского плена. Рауль де Гокур был уважаем среди солдат, всегда сторонился политических интриг и старался быть верен тому, кому служил, а потому королевскими придворными считался неопасным. Для своих годов он был крепок, а в доспехах так и вовсе выглядел молодцевато.

Разговаривали молодой сын герцога и опытный воин на стене мощного четырехбашенного укрепления, называвшегося Турелью, защищавшего въезд на мост через Луару. Мост этот был массивным и широким, самым удобным на всей средней Луаре. Посередине реки опоры моста опирались на вытянутый остров, а на другом его конце был, собственно, сам город Орлеан.

- Ты вовремя разрушил монастырь… - задумчиво произнес молодой красавец, глядя на отряд английских солдат, занимающий позиции в развалинах.