- -
- 100%
- +
Она тут же подсела к деду поближе, почти вплотную. Положила руку ему на плечо, заглянула в глаза с подчёркнутой нежностью:
— Дедушка, я правда хочу заниматься именно у тебя. Ни у кого больше.
Дед погладил седые усы и вздохнул всем телом. Он не ожидал такого приятного ажиотажа.
— Алиса, — сказал он тихо, — я скоро уезжаю. К дочери. На неопределённый срок. Так что… не сподручно мне будет, сама понимаешь.
Она замерла. Потом медленно кивнула.
А дед повернулся к Зайцеву. Посмотрел на него прищурившись, будто примерялся, как к деревянной болванке перед резьбой.
— Что-ж, — сказал он. — Если ты так хочешь. Есть у меня оборудование. Будете приходить с Зайцевым. Вдвоём. Заниматься.
Он наклонился, выдвинул ящик тумбочки, достал блестящий дубликат ключа от входной двери— холодный, новенький, оскорбительно блестящий, и протянул его Зайцеву. Тот взял, растерянно моргая, и сунул в карман. Ключ звякнул о что-то металлическое. Весело так звякнул. Празднично.
Алиса улыбнулась. Широко. Приветливо. Даже зубы показала.
— Спасибо, дедушка, — сказала она ровным голосом. — Я пойду, пожалуй.
Она попрощалась с дедом, а его узловатые пальцы вложили ей в карман джинс барбарисок. Попрощалась с Зайцевым, у которого в кармане позвякивали ключи, не сказав ему ни слова. Повернулась и вышла в прихожую, где на крючке больше не висел фотоаппарат, как явный знак краха мечт.
Внутри всё кипело.
«Значит, конец. Новой возможности — конец. Хорошо, что мать не видит лица сейчас. Потому что улыбка давно сползла с лицом, оставив голый череп пропитанный горечью пустых глазниц.»
Алиса сидела за столом, рассеянно наблюдая за тем, как вязнет в зубах зефир. Нежная сахарная пудра таяла на языке, оставляя приторное послевкусие, а сама сладость предательски прилипала к нёбу, требуя усилий. Это навязчивое, липкое ощущение идеально совпадало с тем чувством неловкости, которое заполнило кухню с приходом Зайцева.
Зайцев, неловкий и очень прямой в своей юношеской угловатости, сидел напротив. Его спина была неестественно выпрямлена, словно он держал экзамен, а не пил чай в гостях у дальней родни. Он явно пытался нащупать нить разговора с Алисой, ловил её взгляд, но та, увлеченная борьбой с зефиром, старательно уходила в глухую оборону. Ей было проще сделать вид, что устройство нёба интересует её куда больше, чем старый знакомый.
— Алис, а ты... — начинал он, и его голос тут же предательски ломался, срываясь на полуслове.
Мама Алисы, с чуть рассеянной улыбкой хозяйки, мгновенно подхватывала эстафету, спасая ситуацию от падения в пропасть молчания.
— Саш, ты лучше расскажи, как у тебя дела в школе идут? — мягко, но настойчиво спросила она, подливая ему чай с мятой. — Учебный год только начался, а ты, я смотрю, совсем взрослый стал.
— Да нормально, тёть Яна, — пожал плечами Зайцев, и его большие хищные глаза на мгновение блеснули. — В одиннадцетый перешел. В вашей школе кстати. Загрузили, конечно, по полной. Физика эта...
Алиса, услышав про «одиннадцатый», чуть не поперхнулась. «Одиннадцетый! — пронеслось у неё в голове. — Интересно, в какой именно? "А" или "Б"? В "Б" вечно одни хулиганы, а этот... он на хулигана не тянет». Она судорожно отхлебнула остывшего чая, чтобы скрыть внезапный интерес, и зефир в её зубах жалобно скрипнул.
Дальше случилось неизбежное. Зайцев, словно только и ждал пароля, заговорил о своем главном увлечении. Его голос перестал дрожать, он ожил, глаза загорелись тем самым фанатичным огоньком, который бывает только у влюбленных в свое дело людей.
— А вообще, тёть Яна, я ведь теперь в фотостудию записался, — он даже немного подался вперед, забыв про чай. — Это не просто «на кнопку нажимать», это целая наука! Свет, композиция... Я сейчас изучаю, как проявлять пленку. Это же магия! Сидишь в полной темноте, красный фонарь, запах реактивов, а потом из ниоткуда, на белом листе, проступает изображение. Момент истины!
«Начинается!» — с ужасом подумала Алиса, чувствуя, как мама, преподаватель художественной гимнастики и ценитель всего прекрасного, медленно, но верно заглатывает наживку. Нужно было срочно спасать операцию по сохранению собственного покоя.
— Ма-ам! — громко и очень невпопад протянула она, пытаясь перекричать воодушевленный рассказ о диафрагме и выдержке. — А помнишь, ты хотела в субботу ехать за какими-то немыслимыми фиалками на другой конец города? Так вот, я посмотрела прогноз погоды! Там ливень стеной обещают! Мы промокнем, простудимся, а фиалки эти твои сгниют на корню! Давай лучше дома останемся и будем смотреть какое-нибудь старое кино, а?
Яна Сергеевна даже головы не повернула. Она лишь на секунду накрыла своей теплой ладонью руку дочери, мягко, но властно пригвоздив её к столу, и продолжала смотреть на Зайцева с неподдельным интересом, полностью игнорируя информационный шум.
— Это невероятно, Сашенька, — проворковала она, игнорируя трагический монолог о сгнивших фиалках. — И какие же сюжеты тебя привлекают больше всего? Пейзажи? Или, быть может, портреты?
Алиса, натолкнувшись на эту стену непробиваемого материнского любопытства, растерянно замолчала. Она перевела взгляд на Зайцева и с удивлением обнаружила, что он тоже растерян. Он замер с полуоткрытым ртом, переводя недоуменный взгляд с непробиваемой матери на притихшую дочь, давая понять, что неиссякаемый ресурс его знания полностью исчерпан провинциальными бедуинами с физического факультета. Повисла неловкая пауза. В этой внезапной тишине особенно громко стало слышно, как за окном переругиваются воробьи.
— Ну... портреты, — выдавил он наконец, и его прежний энтузиазм утих, оставив только смущение.
Беседа угасла. Они еще долго сидели втроем на пропитанной ароматами мяты кухне, и время, казалось, загустело зефирной массой. Алиса механически топила печенье в пиале, Зайцев изучал узор на скатерти, и только мама, казалось, чувствовала себя в этой тишине комфортно, загадочно улыбаясь своим мыслям.
Наконец, Зайцев засобирался домой. Провожали до двери всем составом.
Зайцев натягивал кеды. Долго. Мучительно. Сначала один никак не поддавался, пятка застревала, он кряхтел, наваливался плечом на жалобно кряхтящую тумбочку. Потом второй, с развязанным шнурком, который волочился по полу, как дохлый червяк. Алиса стояла в проёме, прислонившись плечом к косяку, и мысленно торопила этот процесс.
«Ну же, давай, зашнуровывайся и исчезай, пока твоя «душа» и «бумажные фотографии» окончательно не пропитали собой коридор.»
— А вы, я смотрю, совсем налегке перебрались? — спросила мама, — Даже мебели толком не привезли?
— А, да мы ж с отцом только самое нужное взяли, — Зайцев наконец справился с правым кедом и выпрямился, чуть запыхавшись. — Два чемодана. И носки. А всё остальное там осталось.
— В России?
— Ну да. Отец сказал: хватит. Пора обратно. Там, говорит, холодно, а тут... — он обвёл рукой воздух, будто хотел обнять им весь Кыргызстан. — Тут тепло. Он же родом из Оша. И теперь вот, как бумеранг, обратно.
— Бумеранг... — эхом повторила мама, зачем-то кивая. — Это да.
«Понятно, — подумала она вдруг с неожиданной, почти обжигающей злостью. — Самый настоящий бумеранг. Взял и бросил друзей, школу, может даже первую любовь, всё осталось там. Он даже не сопротивлялся, просто собрал чемоданы и уехал. Как крыса с корабля. Только корабль-то никуда не плыл, а он всё равно сбежал».
— Ну, мы с отцом так решили, — продолжал Зайцев, уже взявшись за дверную ручку. — Там, в России, всё равно перспектив нет. А тут… климат. И клуб фотографов...
Алиса чуть не фыркнула вслух.
«Клуб фотографов. Ну конечно. Последний гвоздь в крышку гроба терпения.»
— А ты сам-то хотел? — не удержалась она. Вопрос вырвался резко, как щелчок затвора.
Зайцев обернулся, удивлённо моргая.
— Чего хотел?
— Переезжать. Сюда. В Кыргызстан.
Он задумался на секунду, смешно нахмурив брови, будто решал сложную математическую задачу.
— Ну, отец сказал надо. А я чё? Я с ним. Мы ж семья. Куда он, туда и я. Он у меня один.
«Семья, — пронеслось у Алисы в голове. — Он даже не боролся. Даже не сказал: "Папа, я хочу остаться, у меня там друзья, там моя жизнь". Просто кивнул и поехал, найдя превосходную отговорку, достойную девятнадцатилетнего пацана».
Мама снова закивала, с той же ничего не выражающей улыбкой.
— Это очень благородно, Зайцев. Семья — это главное.
— Ага. Семья — это главное, — эхом повторил он, открывая дверь. — Ну, я пойду. Спасибо за чай. И за беседу
Дверь за ним захлопнулась. Алиса, повинуясь какому-то безотчетному порыву, скользнула к окну. Смотреть, как он уходит. Она увидела, как он сбежал с крыльца и вдруг остановился, весь подобравшись. Навстречу ему от старой липы отделилась девичья фигурка. Лера. Они перебросились парой слов, и Зайцев, кивнув каким-то своим мыслям, пошел рядом с ней. Они двинулись в одну сторону, вниз по улице, мимо сонных палисадников, их плечи почти соприкасались.
Алиса отошла от окна, ощущая внутри странную, тянущую пустоту. Она смотрела, как её мама убирает со стола, и в голове вдруг всплыл обрывок их давнего разговора, сказанного словно невзначай.
Семья Зайцевых. Родственники. Почти призраки для Алисы и её матери.
Мать Саши — родная мамина сестра. Тихая и болезненная тётя Вера, которая существовала в альбоме с потрёпанной бархатной обложкой, который мама доставала раз в год, в день её смерти. Алиса помнила эти снимки: молодая женщина с мамиными глазами, но будто бы размытыми по краям, как если бы её уже тогда, при жизни, накрывала дымка. Тётя Вера умерла во время родов. Оставив вместо себя кричащий свёрток и мужа, основательно убитого горем, готового присыпаться с ней землёй.
И вот этот свёрток вырос. Превратился в Зайцева, живое эхо крови, сиротливую ветвь фамильного древа, кривую, нескладная, но упрямо тянущуюся к солнцу.
Алису накрыло горьким послевкусием липкого зефира. Спустя большой промежуток времени она решила написать Лере.
Алиса: Так вот куда пропал Саша, в шкафу держала?
Лера: Ты следишь. Где сейчас?
Алиса: В смысле? Высоко сижу- далеко гляжу.
Алиса: Дома я. Видела как ты с братом под ручку идёшь)) украла и с котами подвальными держала, то-то ни весточки за 12 лет
Лера: Только не кипятись! Ему стыдно, что он не общался с тобой. Реально стыдно. Но он дурак и не может признать, вот и ходит кругами.
Лера: Узнал, что ты там помогаешь, и специально пришёл, у мамы моей отпросился. Это его кривой способ наладить контакт.
Алиса: Глупо.
Лера: Глупо. Но дай шанс, а?
Алиса: Совет, да любовь)))
Лера: Алиса!!!
Алиса: да ладно, гуляйте и озирайтесь))) разберусь)
В Алисе закипала ненависть, она закрыла дверь в комнату и прижалась лбом к холодной стене. Внутри неё что-то искрило. Короткое замыкание. Пробой.
В окно бил всё тот же влажный ветер, но теперь он не казался парусом. Он был просто сквозняком, от которого мёрзли щиколотки.
«Он дал ему ключ».
Казалось бы, можно было просто нажать воображаемую клавишу, отправить обиду в картотеку. «Зайцев. Версия 2.0. Инцидент с ключом». Положить на полочку. Отряхнуть руки. Но нет.
«Он дал ключ ему».
Алиса смотрела на свои ладони. Они были пусты. Она представила себе этот ключ во всех деталях: холодный, новенький, без единой царапины, ещё пахнущий заводской смазкой и древесной стружкой из комнаты, где дед Порфирий выпиливал своих деревянных уродцев. Ключ лежал сейчас в кармане Зайцева и грелся от тепла его тела.
«Мерзость.»
Ей казалось, что она слышит будущий разговор. Два голоса, женских, мягких, обволакивающих.
Голос первый, материнский, с лёгкой хрипотцой от утреннего кофе: «Алис, ну ты же умная девочка. Саша — это семья. Единственная ниточка к тёте Вере. Ты же понимаешь, что держаться за старую обиду — это как коллекционировать битое стекло?». Мать скажет это и коснётся её плеча тёплой ладонью, и будет в этой ладони столько непрошеной заботы, что Алису затошнит.
Голос второй, Лерин, настойчивый, с придыханием заговорщицы: «Подруга, ну включи голову. Ты ему нравишься. Он же из-за тебя пришёл, пойми. А ты ведёшь себя как Снежная Королева на минималках. Дай ему шанс. Парень старается. Посмотри, как он смотрит на тебя своими этими... глазами». Лера скажет это и закатит глаза, изображая вселенскую мудрость, а сама будет прятать в складках алого берета своё, непонятное Алисе, выражение лица.
«Да что вы все сговорились? — Алиса сжала край покрывала так, что побелели костяшки. — Почему я должна принимать то, что мне активно пытаются навязать? Будто я — музейная витрина, и каждый может поставить в неё свою вазочку с надписью: "Семейные ценности" или "Новая любовь"».
«Им легко говорить. Лере, у которой не было разбитого фотоаппарата. Маме, которая сама годами пряталась от правды за дымом сигарет и пустой третьей тарелкой. Они не понимают главного: Зайцев не просто сломал «Зенит». Он украл кадр. Жука на одуванчике. Бессмертие. И теперь, спустя двенадцать лет, он снова пришёл, чтобы украсть. Не кадр — так ключ. Не ключ — так деда Порфирий, её личного мамонта из музейного запасника, её единственный шанс прикоснуться к вечности с запахом нефти. Он влез в её двор, в её подъезд, в её мечту, и даже не заметил этого. Сидел на корточках, мыл пол, и капли с его тряпки падали на паркет, как маленькие наглые метки территории.»
«Нет никакого шанса».
Алиса встала и подошла к столу. Там, под лампой, лежал её фотоаппарат.
«Маленькая, пластиковая, жалкая. Камера для снимков, которые никогда не станут искусством.»
Её отражение в дисплее было тёмным и решительным. Она уже знала, что сделает.
«Ключи. Они лежат у него в куртке.»
Она не чувствовала угрызений совести. ЭВМ в голове обработала запрос и выдала решение: похищение не является кражей, если ты возвращаешь предмет на его законное место. А законное место этого ключа — в её руке. В её двери. В её будущем. Зайцев — ошибка системы, баг, который нужно удалить. И мать с Лерой, эти два адвоката розовых соплей, могут сколько угодно говорить о «втором шансе» и «голосе крови». У крови нет голоса. У крови есть только запах химических реактивов из фотолаборатории ДНК, в которую посторонним вход воспрещён.
Завтра она пойдёт в школу и сделает это. А сегодня она просто ляжет спать, с слуховой галлюцинацией уходящих в даль шагов.
День третий
1.
Понедельник встретил Алису плотной, неумолимой стеной воды, размывавшей очертания домов и перекрывавшей видимость почти до нуля. Мир за пределами пары шагов превращался в акварельный этюд, написанный сплошь серыми, размокшими мазками. В такую погоду собственные мысли кажутся неприлично тихими, и всю дорогу до школы Алиса прокручивала в голове единственный, пульсирующий в такт сердцу план.
В школьном холле, пропитанном запахом сотни детей, её взгляд сразу выхватил Зайцева. Вернее, не его самого, а его куртку. Она висела на нём небрежно, расстёгнутая, открывая миру карманы в них Алиса и собиралась искать ключи от квартиры деда. Она почувствовала невероятную уверенность в том, что заберёт ключи. Это казалось ей пунктом в расписании дня, который требовал лишь точного исполнения.
Сама судьба, подыгрывала ей. Класс, где их поток оставлял верхнюю одежду, был сегодня в расписании для урока физики у Алисы. Едва осознав это совпадение, она превратилась в сжатую пружину. Всё утро она не слушала учителей, её взгляд был прикован к часовой стрелке, которая ползла с издевательской медлительностью. Удобнее всего было то, что физика стояла сразу после большой перемены.
И когда прозвенел звонок, возвещающий о двадцати минутах свободы, Алиса сорвалась с места. Быстрый, почти летящий шаг пронёс её по ещё пустым коридорам к заветной двери. В классе, к счастью, ещё никого не было. Тишина звенела в ушах, нарушаемая дробью дождя по подоконнику и её сердцебиением. Она скользнула внутрь и, на мгновение замерев, прикрыла за собой дверь.
Разум её лихорадочно работал, выстраивая линию обороны. Если кто-то войдёт, а кто-то непременно войдёт, у неё уже готова легенда. Она встанет лицом к маленькому мутному зеркалу на стене и будет старательно поправлять волосы, и делать вид, будто её единственная забота — это выбившаяся из хвоста прядь. Никто не заподозрит.
Её руки дрожали, отзываясь пульсацией в самых кончиках пальцев. Глаза же, напротив, горели сухим, лихорадочным блеском. Она принялась перебирать карманы куртки Зайцева— замусолившиеся и влажные, слипшиеся.
Призрачная надежда вела её. «Боже, да что со мной такое, — произнесла она в голове, и мысль эта была горьким хинином. — Я живу надеждой. Жалкое зрелище». Она уже жалела, что затеяла это унизительное, липкое от страха предприятие. Внутри росло отчаянное желание: пусть бы ключей там не оказалось. Вот бы сейчас нащупать лишь пустоту, смятую фольгу от жвачки, крошки — что угодно, только не их. Тогда она смогла бы просто выдохнуть, закрыть эту дверь и игнорировать Зайцева дальше. Как и...
Пальцы сомкнулись на холодном металле.
Она нашла их. Связка ключей лежала на её раскрытой ладони — связка с необходимым, запомненным ею ключом держалась на стальной спирали. Алиса замерла, заворожённая этим зрелищем. Она смотрела на них, словно плутоватая дура, не в силах отвести взгляд от тусклого блеска металла. Мир вокруг сузился до размеров этого маленького, неумолимо вещественного доказательства её падения. Она не успела сгруппироваться, не успела ни спрятать добычу, ни придать лицу беззаботное выражение, ни даже просто вдохнуть.
В проёме двери в лаборантскую, словно в картинной раме, стояла Лера. С зонта скатывались тяжёлые, хрустальные капли и разбиваясь о линолеум, а взгляд спокойный, внимательный, чуть насмешливый, уже скользил по застывшей Алисе, по её рукам, спрятанным за спиной в неестественном, выдающем себя с головой, изломе.
— О, Алиса, — протянула Лера, переступая порог и аккуратно прислоняя зонт к косяку. Голос её звучал мягко, почти интимно, словно они были здесь не одни в пустом классе, а сидели в уютной кофейне. — А я как раз хотела тебя поймать. Мы тут с девочками говорили... Ты так и не ответила тогда. Ну, насчёт «весёлых картинок». Мы собираемся, хотим взять кофе и пойти на цементный. Будет душевно. Ну так что, ты надумала?
Алиса почувствовала, как к щекам приливает жар, предательский и неконтролируемый. Связка чужих ключей впивалась в ладонь, словно раскалённая печать, уличающая её в преступлении. Она открыла рот, чтобы ответить, но вместо связной речи оттуда вырвалось лишь какое-то жалкое, скомканное междометие.
— Я... ну, понимаешь... я ещё не совсем... Там ведь эта контрольная по алгебре на носу, я даже не знаю, как у меня со временем... — её голос звучал фальшиво и тонко, как натянутая и готовая лопнуть струна. Слова рассыпались, не желая складываться во внятное предложение.
Лера слушала, склонив голову набок, но её взгляд, острый и проницательный, уже не был прикован к лицу Алисы. Он неумолимо сползал ниже, туда, где застыли в противоестественном напряжении плечи, туда, где руки были спрятаны за спиной в позе, которая кричала о сокрытии громче любого признания.
— Алиса, — голос Леры перестал быть светским, он приобрёл иную тональность, тихую и серьёзную, — что ты там прячешь? Что ты делаешь?
Вопрос прозвучал приговором. Алиса замерла, чувствуя уход земли из-под ног. А затем, то ли от отчаяния, то ли от какого-то внезапного, мутного вдохновения, рождённого паникой, — она наворотила ужасную глупость, что сама себе удивилась. Пальцы её разжались, и связка, звякнув, повисла в воздухе между ними.
— Я... Зайцеву, — выпалила она, и слова полились сами, торопливые и нелепые в своей интимной подробности. — Ключи. От домофона. Я принесла ему. Ну, от моей квартиры то есть. Чтобы он мог заходить, когда захочет позаниматься. Ну, фотографией там... или просто... когда меня нет. Чтобы ему удобно было. И мне удобно. Нам. В общем...
Алиса сама не верила в то, что произнесла. Она только что на глазах у всего мира вручила Зайцеву символический ключ от своего дома, от своего личного пространства, от своей жизни — и всё ради того, чтобы скрыть мимолётную кражу. Господи, какая же она дура.
Лера, не принявшись допрашивать, посмотрела на Алису долгим, странно тёплым взглядом, а затем её губы тронула грустная улыбка , какая бывает у людей, которые знают о жизни чуть больше, чем им хотелось бы.
— Знаешь, Алиса... — начала Лера тихо, почти шёпотом, словно доверяя ей тайну, не предназначенную для чужих ушей. — Я знаю. Про тебя и Зайцева. Про то, что там у вас произошло. Ну... или не произошло. Трудно ему, понимаешь? Зайцеву этому. Он не умеет — вот просто не умеет делать эти первые шаги. Он как... как диафрагма на его дурацком фотоаппарате. То слишком закрыт, то слишком открыт, а чтобы настроить резкость нужен кто-то рядом, кто не побоится покрутить кольцо. Я понимаю, почему ты ему не доверяешь. Правда, понимаю. Это страшно, подпускать близко. Но...
Она сделала крошечную паузу, и глаза её вдруг стали не по годам взрослыми, словно за серой пеленой дождя за окном она видела что-то, недоступное обычному зрению.
— Но я всегда чувствовала, что в тебе есть это... особенное прощение. То, чего в мире сейчас катастрофически мало. Понимаешь? Ты снаружи кремень. Ты так круто даёшь от ворот поворот, что любой нормальный человек отлетает, даже не успев обидеться. Я видела, как ты это делаешь. Это сильно. Но внутри... внутри ты умеешь прощать. А это и есть самое главное в человеке. Особенно когда речь о родных.
Алиса стояла, боясь пошевелиться. Пальцы её, скрытые за спиной, жили своей, отдельной жизнью. Медленно, осторожно, повинуясь какому-то безмолвному наитию, она перебирала связку, нащупывая ключ от квартиры деда, тяжёлый, с бороздками, похожий, как две капли воды, на ключ от её собственной квартиры. Благо, они были одинаковыми. Её личный ключ скользнул в кольцо, заменяя дедов, а с ним и запасной ключ от домофона, который она по рассеянности вечно таскала в кармане юбки. Теперь её ложь становилась правдой. По крайней мере, вещественной.
— У меня есть брат, — продолжила Лера, и голос её дрогнул. — Мы с ним... в общем, всё сложно. Он старше, он должен был быть... не знаю, опорой, что ли. А получилось так, что мы как два поезда на параллельных путях. Едем на встречу друг-другу и не способны не толь столкнуться, но и промахнуться. Я пыталась, правда пыталась... — Она вдруг осеклась, мотнула головой, отгоняя непрошеные мысли, и закончила фразой, которая прозвучала почти жестоко в своей бескомпромиссной правде: — Любовь родных братьев и сестёр, она бесценна. И лучше её не просирать. Поверь мне. Я знаю, о чём говорю.
Она выдохнула, словно сбросила невидимый груз, и вдруг улыбнулась, на этот раз светло и открыто.
— Ладно, урок сейчас начнётся. Рада была поговорить. Ты подумай всё-таки. Мы тебя всегда ждём, знай это. Всегда.
И с этими словами она взяла свой зонт, оставив на линолеуме мокрый след, похожий на запятую, и выскользнула за дверь, оставив Алису одну.
Класс постепенно наполнялся людьми, голоса множились, сливаясь в привычный школьный гул, а Алиса всё стояла у вешалок, приходя в себя. Она рассеянно повесила на крючок чью-то сбившуюся олимпийку и направилась к своей парте.
В ушах ещё звучали слова Леры — «лучше не просирать» — тяжёлые, как свинец. Мысли её переставлялись шахматными фигурами, при помощи невидимой руки на бесконечной доске в случайных, но отчего-то осмысленных комбинациях. Конь ходил буквой «Г», пересекая границы клеток, слон скользил по диагонали, а где-то на краю доски, в тени, ферзь — самая сильная фигура — стоял и повинуясь ждал.
Эти странные, рассеянные образы смешивались с формулами, которые учительница физики уже выводила мелом. «Сила Лоренца равна произведению заряда на векторное произведение скорости и магнитной индукции...» — доносилось откуда-то издалека, и ей вдруг представилось, что она сама — заряженная частица, летящая в магнитном поле. Какая-то неведомая сила, чья-то левая рука, направляет её движение, мягко, но неумолимо закручивая траекторию в спираль. А спираль, если смотреть на неё сверху, иронично окажется замкнутым кругом.
Но это не круг, подумала Алиса, машинально вычерчивая в тетради виток за витком. Это путь. Просто он идёт не по прямой. И, может быть, именно это и правильно.
После урока, когда класс опустел, а меловая пыль ещё танцевала в косых лучах света, пробившихся сквозь тучи, Александра Александровна задержала Алису у своего стола. Физичка поправила очки, и стёкла их на мгновение блеснули, скрыв выражение глаз.
— Алиса, задержись на минутку. Разговор есть.
Алиса покорно остановилась, перекидывая ремень сумки с одного плеча на другое. Она догадывалась, о чём пойдёт речь. Александра Александровна имела привычку говорить о будущем так, словно это был несданный лабораторный отчёт, требующий немедленного исправления.