- -
- 100%
- +
— Ты уже думала о поступлении? — начала учительница, и голос её звучал настойчиво, как у человека, привыкшего, что законы физики не терпят неопределённости. — Какие предметы планируешь сдавать?
Алиса знала правильный ответ. Знала, что Александра Александровна хочет услышать, и, как это ни удивительно, их желания в этом вопросе совпадали. Словно две прямые, проведённые из разных точек, вдруг сошлись той самой, где математика встречалась с физикой, а физика с чем-то ещё, пока не имеющим названия.
— Физику, профильную математику и русский, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я уже начала готовиться. Потихоньку.
Александра Александровна удовлетворённо кивнула и по её губам скользнула тень улыбки.
— Это хорошо. Это правильно. Пойдём, по дороге договорим.
Они вышли в коридор, Александра Александровна говорила, а Алиса слушала, и в этом размеренном движении по длинному школьному коридору было что-то гипнотическое, почти ритуальное.
— Олимпиады, Алиса. Это не просто строчка в портфолио. Это реальная возможность поступить со стипендией. Понимаешь? Стипендия — это свобода. Это когда ты не считаешь копейки до стипендии и не ждёшь переводов от мамы. Ты просто учишься и занимаешься тем, чем хочешь. А для этого нужно только одно — стараться. Не «через не могу», не до нервного срыва, а ровно столько, сколько ты можешь. Сколько можешь — столько и старайся. Поняла?
Она остановилась у развилки коридоров, где их пути расходились — физичке налево, в учительскую, А Алисе вперёд, к лестнице.
— Поняла, — кивнула Алиса, чувствуя, как внутри что-то сжалось и одновременно расправилось, словно лёгкие на морозном воздухе.
— Вот и умница. Дерзай.
Они разошлись.
На улице дождь наконец выдохся, оставив после себя лишь взволнованные, дрожащие лужи, в которых купалось внезапно выглянувшее солнце. Солнечные зайчики — настоящие, живые, не те, что носят фамилию и ходят в одиннадцатый класс, — выпрыгивали из водяных зеркал и бегали по красно-коричневым кронам, по мокрому асфальту, по стенам домов, и весь мир на несколько минут сделался зыбким, переливчатым, словно отражённым в мыльном пузыре.
Алиса шла медленно, подставляя лицо этим робким, случайным лучам, и пыталась заглянуть вперёд. Туда, за поворот, где должно было находиться её возможное будущее. Она примеряла его на себя, как примеряют чужое пальто, осторожно, с сомнением, не уверенная, идёт ли фасон.
Сначала — экзамены. Стопка учебников на столе, ночные бдения над задачами, дрожащая рука, выводящая формулы на разлинованном бланке. Это она могла представить. Это было осязаемо.
Потом — фотография. Не просто как хобби, а как деятельность. Тёмная комната с красным фонарём, запах проявителя, белые листы, на которых медленно, словно воспоминания, проступают чьи-то лица. Она будет возиться с композицией, спорить о светотени, ловить ускользающие моменты.
Потом — учёба в университете. Просторные аудитории, густонаселённые чужими амбициями, коридоры, по которым она будет ходить уже не девочкой, а кем-то, у кого есть цель. Лекции, проекты, бессонные ночи перед сессией и дедлайнами, которые обязательно будут гореть.
Потом — поездки к маме. Два раза в год. Сначала это казалось почти преступлением — всего два раза, но потом она поняла, что так бывает у всех, кто уезжает. Приезжаешь на Новый год и летом, а в промежутках только редкие звонки и фотографии в мессенджере под дробью отрывков сообщений. Мама будет стареть между этими приездами, и Алиса будет замечать это рывками: новая морщинка здесь, седой волос там, усталость в голосе.
А дальше?
Дальше зияла пустота. Она пыталась заглянуть за этот горизонт, напрягала воображение, но картинка рассыпалась, становилась плоской и ненастоящей, как декорация в американском школьном спектакле. Какие бы каски она мысленно ни надевала на свою будущую голову, какие бы халаты ни примеряла, какие бы бланки для расчётов ни подсовывала себе в руки — всё это было не содержательно. Пусто. Театрально. Она представляла себя то инженером, то лаборантом, то кем-то ещё, но все эти образы были словно украдены Уэсом Андерсоном из чужих жизней с мёртвой музейной красотой.
Она терпеть не могла Уэса Андерсона.
В его фильмах всё было выверено до миллиметра: каждый предмет лежал на своём месте, каждый кадр был безупречен. Но именно в этой безупречности Алисе чудилась какая-то глубокая, неисправимая фальшь. Люди там двигались как заводные куклы, события происходили не потому, что должны были, а потому, что так легло в композицию. И её собственное будущее сейчас выглядело точно так же: идеально выстроенная мизансцена, в которой, в прочем, как и в любом фильме, не хватало жизни.
Она остановилась у перекрёстка, глядя, как солнечный зайчик мечется по луже, не в силах вырваться за её пределы. И вдруг ей пришло в голову, что, возможно, она просто боится. Боится признаться себе, что не хочет ничего из того, что можно уместить в бланки и расчёты. Что ей нужно что-то другое — чему пока нет названия, что нельзя потрогать руками, но что, возможно, уже существует где-то между Юпитером и Марсом. Например, в том, как свет падает на землю монстр перерисовывающий натальную карту. Или в том, как фотография, проступающая в темноте, вдруг обретает смысл, которой в неё не закладывали.
Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и зашагала дальше. До дома оставалось два квартала, в кармане юбки, лежал чужой ключ.
2.
Алиса случайно встретила Варю, та стояла в стороне от шумной, переливающейся смехом компании. Она ёжилась под порывами ветра, обхватив себя руками за плечи, и взгляд её был рассеянным, обращённым куда-то внутрь себя.
Алиса, не раздумывая, помахала — широко, стараясь привлечь внимание. Варя встрепенулась, узнала её, и подошла маленькой горной овечкой.
Для Вари Алиса была кем-то вроде старшей сестры. Она знала Алису практически всю свою жизнь, а это для тихой, замкнутой девочки с вечно испуганными глазами было равносильно абсолютному доверию. Алиса была константой.
— Привет, — Алиса подошла ближе и, наклонившись, заглянула Варе в лицо с девчоночьим интересом, который всегда появлялся у неё в присутствии этой маленькой молчуньи. — Ты чего одна? И где твоя шумная свита?
Варя трогательно-беззащитно пожала плечами, Алисе на мгновение стало совестно.
— Да так... Они там что-то обсуждают, а мне не очень интересно, — пробормотала Варя, косясь в сторону Леры, которая заразительно смеялась. Рядом с ней, чуть поодаль, стоял Зайцев, у Алисы внутри всё неприятно дёрнулось.
— Понятно, — протянула она, беря Варю под руку с нарочитой, почти сестринской нежностью. — Ну, тогда давай пройдёмся? Мне как раз нужно кое-куда зайти, составишь компанию?
Глаза Вари благодарно блеснули. Она кивнула, и они вдвоём, отделившись от школьной суеты, медленно побрели в сторону старых дворов, где асфальт сменялся потрескавшейся плиткой, а шум машин стихал, уступая место тихому перешёптыванию оголяющихся ветвей.
Алиса умела быть тёплой. С Варей это получалось у неё как-то само собой — возможно, потому что та была маленьким, хрупким сосудиком, в который тепло нужно было вливать осторожно, по капле, чтобы не расплескать. Она улыбалась, шутила, рассказывала какие-то забавные пустяки из школьной жизни, и Варя постепенно оттаивала, её плечи перестали быть напряжёнными, а в голосе появились живые, звонкие нотки. Она смеялась над шутками Алисы, сначала робко, потом всё более открыто, и Алиса чувствовала, между ними невидимую нить, тянущуюся с Вариного детства.
Но под теплотой, в глубине Алисы уже пророс от пальцев ног до кончиков волос, другой интерес. Аккуратно прощупывая почву, она начала заводить разговор в нужное русло.
— А Лера, я смотрю, у вас теперь за главную? — спросила она как бы невзначай, разглядывая витрину закрытого киоска. — С ней весело, наверно?
— Да, она классная, — оживилась Варя, и в её голосе послышалось что-то похожее на обожание. — Она всё время что-то придумывает. И все к ней тянутся. Даже мальчики.
— Мальчики? — Алиса приподняла бровь, стараясь, чтобы это прозвучало беззаботно. — Какие именно мальчики? Максим, что ли?
— Ну, Максим, это само собой, они с Лерой очень хорошо дружат, — Варя доверчиво клюнула на наживку, и Алиса внутренне напряглась, чувствуя, что сейчас будет самое важное. — А ещё Зайцев.
— Зайцев? — переспросила она, и это прозвучало почти равнодушно. —А он-то что, тоже в нашей компании будет?
— Ну да, — Варя, казалось, была рада поделиться информацией, не подозревая, что каждое её слово падает на благодатную, жадную почву. — Он с Лерой... ну, они вроде как вместе. Ходят везде вдвоём. Я не знаю, может, встречаются. Лера про него много говорит, она говорит, что он талантливый очень, только странный немного. Она его понимает, говорит, что у него душа тонкая, а все остальные просто не замечают.
Алиса слушала и чувствовала поднимающийся в горле ком. Встречаются. Лера и Зайцев. Какое ей, собственно, дело? Зачем она вообще вытягивает из бедной Вари эти подробности, разве нет чего-то поинтереснее? От осознания собственной мелочности ей стало противно до скрежета зубовного. Но тёмное и цепкое не позволяло остановиться. Она продолжала подыгрывать рассказу Вари, до момента где можно избрать новую тему разговора.
— Слушай, — Варя оторвалась от телефона и уставилась в потолок, будто там, на побелке, был написан ответ на все вопросы мироздания. — А тебе не кажется, что вся эта линия с Иешуа и прокуратором — она вообще самая сильная в «Мастере и Маргарите»?
Алиса кивнула, хотя читала по диагонали, так как часть с Иешуа была ужасно занудной.
— Конечно, — сказала она, отпивая чай. — Это вообще, можно сказать, сердце романа. Без неё бы всё рассыпалось.
— Вот и я о чём! — Варя оживилась, поджала под себя ногу и подалась вперёд, как заговорщица. — Особенно момент, когда они вдвоём остаются. Ну, Иешуа и прокуратор. Ночью. На балконе. И этот их разговор… Помнишь?
Алиса на секунду зависла. Балкон? Ночью? В её смутных представлениях Иешуа и Понтий Пилат в основном ходили по каким-то пыльным площадям, и никаких балконов там точно не было. Но Варя говорила с такой убеждённостью, что Алиса решила: возможно, она просто пропустила эту сцену.
— Ну да, — осторожно сказала она. — Балкон. Классика.
— Вот! — Варя подняла указательный палец. — И там Пилат ему говорит: «Ты понимаешь, что я могу тебя отпустить? Прямо сейчас. Вот ключ от камеры. Вот плащ, чтобы никто не узнал. Беги». А Иешуа сидит такой, босой, ноги поджал, и молчит. А потом берёт этот ключ, вертит в руках и говорит: «А зачем мне бежать, если истина уже здесь?»
Алиса замедлилась. Что-то в этом сюжете было не так. Какая-то деталь царапала, но Варя продолжала с таким апломбом, что сомнения отступили.
— И прокуратор, — подхватила Алиса, решив, что лучшая защита — это нападение, — он же в этот момент понимает, что проиграл. Не Иешуа проиграл, а он сам. Потому что ключ — это не свобода, а проверка. И Иешуа эту проверку проходит. Он же специально не берёт плащ.
— Именно! — Варя чуть не подпрыгнула. — Он говорит: «Оставь себе свой плащ, прокуратор. Мне не холодно. Меня греет вера». А у Пилата в этот момент, помнишь, мигрень начинается? Прямо адская. Он за голову хватается, а Иешуа к нему подходит и вот так, — Варя вытянула руку, изображая жест, — касается его виска. И говорит: «Проходит?» А Пилат смотрит на него ошалело и шепчет: «Проходит…»
Алиса уже не слушала. Она была на балконе и видела лунный свет на мраморном полу, босые ноги Иешуа, его спокойное лицо, пальцы, сжимающие ключ — старый, кованый и потёртый. Видела Понтия Пилата в развевающемся плаще, с каплями пота на лбу, с этой его вечной мигренью, которая отступала только от одного прикосновения.
— А потом, — продолжила она, чувствуя, как её несёт, — они сидят вдвоём до рассвета. И Пилат спрашивает: «Что есть истина?» А Иешуа отвечает: «То, что ты сейчас чувствуешь. Вот это. Тепло моей руки. И больше ничего». И Пилат плачет. Впервые за двадцать лет службы. Плачет, как мальчишка.
Варя замерла с открытым ртом. В её глазах читалось восхищение пополам с ужасом.
— Да-да-да! — зашептала она. — И утром, когда стражники приходят за Иешуа, Пилат стоит у окна и делает вид, что смотрит на город. А на самом деле он просто не может повернуться. Потому что если повернётся — то не выдержит. Прикажет всех отпустить. И Иешуа это понимает. Поэтому уходит молча. Даже не прощается. Только кладёт ключ на подоконник. И всё.
Они замолчали.
— Слушай, — сказала она изменившимся голосом. — Алис.
Они посмотрели друг на друга. Варя прикусила губу. Алиса почувствовала, как уголки рта предательски ползут вверх. Ещё секунда — и Варя фыркнула, прижав ладонь ко рту, будто пыталась удержать смех внутри. Не получилось. Смех вырвался, за ним — второй, третий, и вот они уже хохотали в голос, сгибаясь пополам.
— Ладно, — улыбнулась она и легонько подтолкнула Варю плечом. — Пойдём лучше по дворам. Мне нужно кое-куда заскочить, а ты мне поможешь.
Они свернули в лабиринт старых дворов, где время текло медленнее, а дома помнили ещё те времена, когда деревья были ниже, а небо ближе. Алиса шла и мысленно прокручивала в голове план, который созрел у неё за последние несколько минут. Ключи, что лежали сейчас в кармане, нужно было срочно дублировать, а оригинал, словно ничего и не было подложить обратно Зайцеву. Чтобы никто ничего не заподозрил. И сделать это нужно было быстро.
— Слушай, Варь, — сказала она, замедляя шаг. — Тут за углом, в старом грузовом контейнере, дед-сапожник сидит. Знаешь, такой смешной, вечно ворчит, но дело своё знает. Он ещё ключи дублирует. Мне как раз нужно. Зайдём?
Варя послушно кивнула, и они направились к ржавому контейнеру, притулившемуся на углу двора, словно забытый кем-то огромный спичечный коробок. Над его дверью висела покосившаяся вывеска «Ремонт обуви. Изготовление ключей», а изнутри доносился мерный стук молотка. Алиса толкнула дверь, звякнул колокольчик, возвещая об их прибытии. Из полумрака на них глянуло морщинистое лицо.
— Здравствуйте, — сказала Алиса, уже вынимая из кармана связку. — Мне нужно сделать дубликат. Срочно.
Она сжала ключи в ладони, и ей вдруг почудилось, что она стоит не в каморке сапожника, пропахшей кожей и металлической стружкой, а на какой-то невидимой развилке, на которой непонятно куда идти и стало быть всё равно где ты окажешься.
Из каморки сапожника они вышли, щурясь от внезапно яркого света. В ладони Алисы приятно оттягивал карман новенький, только что выточенный дубликат, ещё тёплый от станка. Оригинал она аккуратно переложила в другое отделение, мысленно прикидывая, когда и как сможет вернуть его Зайцеву. Но мысли эти были мимолётными, словно мошкара над вечерней лужей, — сейчас её занимало другое.
Они сидели на низком бетонном ограждении у магазина, Варя с довольным видом уплетала пломбир, слизывая белые капли с пальцев, и, казалось, была абсолютно счастлива просто от того, что сидит здесь.
Идиллию разрушил Том. Он нарисовался словно из ниоткуда — вывернул из-за угла магазина, сунув руки в карманы, и направился прямо к ним. Но что-то было не так. Алиса нахмурилась, он был без брата, с которым они обычно ходили неразлучной парой, как две стороны одной дефектной монеты.
— Привет, девчонки, — протянул он, останавливаясь напротив. Улыбка у него была какая-то неестественная, приклеенная, словно он репетировал её перед зеркалом. — Алиса, можно тебя на минутку?
Алиса переглянулась с Варей. Та пожала плечами — мол, сама решай. И Алиса решила.
— Нельзя, — отрезала она холодно, даже не поворачивая головы в его сторону. — Мы заняты.
— Я вообще-то серьёзно...
— Мы тоже серьёзно, — подхватила Варя, неожиданно осмелев от присутствия Алисы, и это прозвучало так неожиданно дерзко, что Алиса чуть не поперхнулась мороженым. — Иди куда шёл, Том.
Том постоял ещё секунду, переводя взгляд с одной на другую, потом хмыкнул, дёрнул плечом и, так ничего и не сказав, удалился обратно за угол, откуда пришёл. Вид у него был донельзя глупый.
— Вот же прилипчивый тип, — фыркнула Алиса, провожая его взглядом. — И что ему надо?
Варя вдруг замялась. Она опустила глаза и принялась ковырять ложечкой подтаявшие остатки мороженого. Было видно, что она хочет что-то сказать, но не решается — слова застревали в горле, не желая покидать его без боя.
— Ну? — подтолкнула её Алиса. — Говори уже. Что ты такое знаешь?
— Я слышала... — начала Варя тихо, всё ещё не поднимая глаз. — В раздевалке, пару дней назад. Том спорил с какими-то парнями. Они думали, что никого нет, а я.. я просто сидела за дверью на скамейке, они меня не видели. В общем, Том поспорил, что он... ну... сможет за неделю с тобой подружиться. И сделать своей девушкой.
Алиса медленно опустила стаканчик с мороженым. На лице её отразилась такая сложная гамма чувств от брезгливого изумления до искреннего веселья. Варя подняла глаза и неуверенно улыбнулась.
— Девушкой? — переспросила Алиса, и вдруг расхохоталась звонко, запрокинув голову. — Меня? За неделю? Да он хотя бы имя моё выучил для начала? Или так и будет называть «эй, девчонка»?
Варя тоже захихикала над нелепым Томом и его дурацким спором, над этой нелепой, как дешёвый сериал, ситуацией. Но где-то глубоко внутри Алисы шевельнулось что-то ещё — не раздражение даже, а скорее усталое любопытство.
«Значит, вот как это работает. На неё заключают пари. Ставки, сроки, условия. Что дальше? Тотализатор у школьной столовой?»
— Ладно, — отсмеявшись, она поднялась и отряхнула юбку. — Пусть попотеет. Бедный мальчик. Неделя у него. А потом что? Проиграет и пойдёт искать другую дурочку?
— Наверное, — кивнула Варя, всё ещё улыбаясь. — Но ты же не дурочка.
— Вот именно, — Алиса вдруг посмотрела на Варю серьёзно, почти строго. — И ты не дурочка. Запомни это. А теперь. Мне пора домой. Но давай как-нибудь ещё погуляем? Позвони мне на неделе, договоримся.
Варя сияла. Она смотрела на Алису снизу-вверх, и в этом взгляде было столько благодарности и тихого обожания, что Алисе на мгновение стало совестно. Они попрощались, и каждая пошла в свою сторону.
Солнце клонилось к закату, и лужи на асфальте окрасились в розовато-золотистые тона. Алиса шагала домой, и ключи в её кармане мерно позвякивали в такт шагам, словно метроном, отсчитывающий время до важного, пока ещё скрытого за горизонтом события.
Дома её встретил полумрак прихожей и запах куриного бульона. Мама снова готовила. Из кухни доносилось ритмичное постукивание ножа о разделочную доску и негромкое бормотание, мама обсуждала с кем-то по телефону рецепт.
Алиса сбросила кеды и уже хотела пройти в комнату, как вдруг споткнулась о большой пакет, стоявший у двери. Из него, словно живые, вывалились снаряды для художественной гимнастики — обруч, скакалка, мяч, лента. Они рассыпались по полу натюрмортом, переливаясь в тусклом свете лампочки глянцевыми боками. Эти снаряды никогда не покрывались пылью, сколько бы ни лежали без дела. Они были вечными, как совесть, память, всё, от чего нельзя просто так избавиться. Алиса, вздохнув, собрала их и аккуратно повесила на дверную ручку. Когда-то она занималась гимнастикой. Когда-то — в прошлой, почти забытой жизни.
— Алиса? — донеслось из кухни.
— Я, мам.
Она вошла. На плите, тихо булькая, томился куриный суп с вермишелью-паутинкой — тонкой, почти невесомой, похожей на спутанные нити бабьего лета. Мама стояла над кастрюлей и осторожно, почти любовно опускала в бульон кружочки моркови, вырезанные в форме ромашек. Они погружались в золотистую жидкость медленно, торжественно, словно в эпоксидную смолу, и замирали.
Алиса села за стол, машинально взяла ложку и принялась водить ею по поверхности супа в своей тарелке. Жёлтые жировые кружки, переливающиеся перламутром, разбегались от ложки, но она терпеливо, с какой-то странной, почти медитативной настойчивостью собирала их в одну большую, дрожащую лужицу. Кружок к кружку. Капля к капле.
— Ты какая-то тихая сегодня, — заметила мама, не оборачиваясь. — В школе всё нормально?
— Нормально, — ответила Алиса, и ключи в кармане юбки тихо звякнули, напоминая о себе.
— Просто думаю.
— О чём?
Алиса посмотрела на морковную ромашку и вдруг подумала, что жизнь, наверное, тоже похожа на этот суп. В нём плавают какие-то кружочки, какие-то ниточки, что-то оседает на дно, что-то всплывает на поверхность.
— О разном, — сказала она и, поднеся ложку ко рту, осторожно подула на горячее.
Мама, помешивая суп, вдруг заговорила тем особенным, будничным тоном.
— Кстати, Алис, я же тебе не сказала. Сегодня Саша звонила. Предложила дополнительные занятия у неё дома, после уроков. Будете с Сашей вместе заниматься. Я подумала и согласилась — тебе ведь это полезно будет. Лера, она сказала, тоже не против. Иногда будете вдвоём приходить, иногда по одному. Ничего?
Алиса на секунду замерла с ложкой на полпути ко рту.
«Саша. Зайцев. За одним столом. Физика. Полезно.»
Слова эти, такие простые и невинные по отдельности, складывались в ментальный СПИД. Но мама смотрела на неё спокойно, даже не подозревая, какой вихрь пронёсся сейчас в голове дочери, и Алиса, справившись с собой, лишь пожала плечами.
— Хорошо, мам. Я согласна. Это правда полезно, олимпиада на носу, сама знаешь.
Мама удовлетворённо кивнула и снова повернулась к плите. Алиса доела суп, тщательно собирая последние вермишелинки, потом поднялась из-за стола. Она подошла к матери со спины и глядя в окно, где догорал сереневый вечер, обхватила её за плечи, прижалась щекой к макушке, вдыхая смесь кухни с шампунем и поцеловала в тёплые, чуть влажные от пара волосы.
— Спасибо за суп. Очень вкусно.
Мама накрыла её ладони своими и чуть сжала. Потом Алиса выпрямилась и ушла в свою комнату.
Тихо и сумрачно. Она зажгла настольную лампу и села за стол, но учебник не открыла. Вместо этого Алиса откинулась на спинку стула и запрокинула голову назад, до лёгкого, приятного головокружения. Над ней распростёрся натяжной потолок — глянцевый, фиолетовый, глубокий, как вечернее небо перед грозой. В его лакированной поверхности, чуть размытое расстоянием, отражалось её собственное лицо. Она смотрела на себя сверху вниз или снизу-вверх? — и не могла понять, кто на кого смотрит: она на своё отражение или отражение на неё.
Где-то в глубине фиолетового зеркала, застыла девочка с чужим братом-фотографом, который скоро будет сидеть рядом с ней и решать задачи по физике.
— Ну и что теперь? — тихо спросила она у своего отражения. Отражение молчало, чуть заметно колыхнувшись — может, от сквозняка, а может, от её собственного дыхания. — Ладно. Посмотрим.
Она выпрямилась, тряхнула головой и, решительно отодвинув в сторону покоившийся учебник по литературе, достала из ящика стола задачник по физике.
«Если уж Зайцев будет сидеть рядом, то пусть видит, что я готова ко всему. Даже к тому, к чему, возможно, совсем не готова.»
Чуть потупив Алиса отодвинула задачник в сторону, формулы не лезли в голову, расползались чёрными тараканами. Вместо этого она достала из нижнего ящика стола старую шахматную доску — подарок деда, покрытый лаком, местами потрескавшимся, как дно пересохшего озера. Расставила фигуры, но играть самой с собой было скучно. Тогда она взяла чёрного коня и принялась двигать его по спирали — от края к центру, потом снова к краю, закручивая траекторию, словно водоворот.
Фигурка скатывалась по чёрно-белым клеткам давя фигурки, бесконечно, монотонно, и в этом движении было что-то завораживающее. Алиса вообще-то больше любила шашки — за их честную простоту, любая пешка, добравшаяся до края, становится дамкой и получает право ходить, как угодно. Жизнь с tábula rása, а не игра. Но сегодня думы её — тягучие, вязкие, как расплавленная карамель, — увели в шахматы. В мир, где у каждой фигуры своя роль, свои ограничения, своя судьба.
Она думала: тяжёлые фигуры ладья или ферзь слишком прямолинейны. Они рассекают доску, как нож масло, проходят сквозь поле боя сметая всё на своём пути. Но именно поэтому они и уязвимы: их легко вычислить, легко подставить, легко загнать в ловушку. Они моментально вылетают с доски, стоит лишь зазеваться. Алиса не чувствовала себя ладьёй. Слишком много шума, слишком мало гибкости.
Тогда кто же она? Лёгкая фигура — это точно. Но конь или слон? Вот конь — он хитёр. Он переходит с белого на чёрное, меняет цвет с каждым ходом, перепрыгивает через любые преграды, через чужие головы, через спины врагов и союзников. Он непредсказуем. Сегодня он здесь, а завтра — там, и никто не знает, откуда ждать удара. Она не конь.
Она — слон. Всегда идущий наискосок. Всегда на одном цвете. Белопольный слон ходит только по белым клеткам, чёрнопольный — только по чёрным, и они никогда не пересекаются, никогда не встречаются. Вот и она — словно обречена двигаться по одному семейству диагоналей, вынуждена видеть и думать мир только с одного угла зрения, не в силах сменить траекторию. Это было похоже на приговор, и Алиса, поморщившись, отодвинула фигурку в сторону.