- -
- 100%
- +
— Ва-а-аря! — голос Леры взрезал комнату. — Наведи камеру! Живо!
Варя ухватившись за камеру дёрнулась. Лера уже стояла посреди комнаты — босая, растрёпанная, с платком в горошек.
— Значит, смотри, — она ткнула пальцем в сторону Вари. — Вот эту кнопку нажимаешь, когда я кивну. Нет, не эту. Красную. Красную, говорю! Ты что, ни разу не снимала? Господи, Варь, ты как в пещере живёшь. Вот эту. И держи ровно. Если затрясётся — убью.
— Лер, может, не надо? — Том попытался вклиниться в этот поток, но был отметён одним движением брови.
— Лер, ну правда, — подала голос Варя, которая явно не горела желанием становиться оператором-добровольцем. — Может, Алису попросим? Она ж фотограф. У неё рука твёрдая.
— Али-иса! — Лера повернулась к ней, и в этом повороте было что-то от флюгера, который резко сменил направление под порывом ветра. — Алиса, ну давай ты! У тебя же глаз намётан. Ты снимешь так, как никто не снимет. Ты же видишь то, чего другие не видят.
Алиса бесформенно сидела, изображая усталость. Не хотелось быть частью этого внезапного, нелепого, пьяного перформанса, который Лера, очевидно, придумала только что и теперь пыталась натянуть на реальность. Она прикрыла глаза и обмякла, чуть сползла по спинке.
— Ну и ладно, — фыркнула Лера. — Варя, дуй сюда. Не дрейфь. Поехали.
Том, который всё это время стоял у выключателя, заморгал лампочкой от красного абажура. Выключил. Включил. Красный свет запульсировал аритмично, пытаясь убежать от такта музыки. Комната погрузилась в полумрак, расцвеченный пульсирующим алым и тонкими лучами от колонок — синими, зелёными, фиолетовыми, которые обволокли тело Леры, обещая крылья бабочки
Лера стояла посреди комнаты с закрытыми глазами. Платок свисал с её запястья, касаясь пола. Лицо было отрешённым, почти иконописным, без следа пьяного задора. А потом Лера начала танцевать.
Сначала едва уловимо. Словно пробуя воздух на вкус кончиками пальцев. Платок взлетал и опадал. Бёдра качнулись, раз, другой, в ритуальном движении пустынной культуры, постепенно прибавляя амплитуду. Руки взлетали к потолку, будто пытались пробить его и дотянуться до неба. Ноги чертили по полу сложные фигуры, деградирующие до точки смерча.
И, наконец, сальто. Лера взвилась в воздух, перевернулась, и подол её юбки мелькнул синей молнией. На секунду она зависла в воздухе.
Алиса, с полной осознанностью, толкнула стол ногой во время Лериного приземления.
Бутылка, поставленная Лерой рядом с альбомами ещё в недавно покачнулась, описав в воздухе короткую, безупречную в своей трагичности дугу.
Тёмная жидкость выплеснулась на альбом.
Лера, до этого грациозная и невесомая, вскрикнула и рухнула на бок, запутавшись в собственных ногах. Ахнула Варя, прижав ладони ко рту. Замер Максим. Замер Том.
Тим сорвался с места. Его рука метнулась вперёд, схватила альбом с багровыми страницами, он бросился в ванную. Хлопнула дверь. Зашумела вода. Лера нервно смеялась.
— И что же теперь? — спросила Лера, и голос её, ещё минуту назад звонкий и уверенный, прозвучал почти жалобно.
Никто не ответил.
Алиса мгновенно пошла в ванную быстрыми и решительными шагами, чувствуя, как сердце колотится в горле, перекрывая дыхание. Она приоткрыла дверь в ванную, и на одно короткое, обжигающее мгновение увидела: Тим склонился над альбомом, поливая страницы какой-то жидкостью из неподписанной баночки.
Взглянув и не признав Алисиных глаз в щелке двери, он вздрогнул, тут же подставляя альбом под струю. А когда понял кто на него смотрит, посмотрел на неё заговорщически:
— Не перекроешь.
— Не важно, — ответила она тихо.
Но когда она выходила из ванной обратно в коридор, её накрыло, потому что сейчас ей предстояло выйти ко всем и «ах, что же произошло, не получилось». Она пыталась придумать что-то проще: покачать головой, просто сказать «не оттирается», но каждая из этих фраз была фальшивой. Первая поднимала внутри ужасную тревогу с чёрной тоской, от которой хотелось лечь на пол и не вставать. Вторая панику, из-за которой остальные полезли бы пялиться в альбом, разглядывать, искать следы, задавать вопросы, на которые у неё не было ответов.
Ей помог Тим. Он вышел из ванной, держа в руках мокрый, перепачканный альбом, и, не глядя ни на кого, тихо, но твёрдо указал на дверь:
— Уходите. Разберёмся позже.
Первыми вышли Том и Максим, переглядываясь и пожимая плечами, Максим пообещал проводить Леру до дома, которая держалась в дверях, словно она только что проснулась от прекрасного сна и ещё не поняла, где находится.
Варя уже натягивала кофту, лицо её было бледным, встревоженным, устремлённым к чёрной фигурке Алисы, заслонявшей своим телом камеру, из-которой она вынимала карту памяти, постояв так немного, она собрала оборудование и передала его Вара, а та, растворилась в суете стука сумки о перила лестницы.
Алиса стояла посреди опустевшей комнаты и вдруг, словно прозрев, повторяла про себя: «Я подставила Леру. Я подставила Леру. Я подставила Леру». И от этих слов внутри неё поднималось мутное, тёмное, почти неузнаваемое чувство, зажигающее во тьме слабые огоньки удовлетворения. Словно она сделала что-то единственно возможное в амплуа петрушки встретившего смерть и воскресшего.
Она наводила порядок с Тимом. Собирали бутылки, вытирали разлитое вино. Тим пытался с ней заговорить, она видела, как он открывает рот в попытке подбора слов, но её атаковал приступ смеха, схожего с Лериным. Лицо её свело, губы разъехались в улыбке, которая была совсем не улыбкой, и она, прикрывая рот ладонью, отвернула голову, чтобы он ничего не видел. Плечи её тряслись.
Она сжала ключи в руках выходя из квартиры. За спиной послышались шаги, Тим приближался.
— Алиса, — позвал он тихо, почти умоляюще.
Он подошёл ближе, она чувствовала его тепло спиной, слышала его дыхание, и чувствовала попытку обнять. Осторожно, неуверенно, словно боялся, что она рассыплется от прикосновения.
Она растворилась в темноте проёма собственной квартиры. Дверь закрылась. Щёлкнул замок.
Тим остался на лестничной клетке один. Алиса, прижавшись спиной к холодной двери с внутренней стороны, медленно сползла вниз. В ладони она всё ещё сжимала ключи — и карту памяти, тёплую, почти живую. Она закрыла глаза. И сопение спящей матери обняло её крепче, чем только что обнимал Тим.
День пятый
1.
Школьный день был на удивление спокойным, уроки шли своим чередом, учителя не дёргали, одноклассники не цепляли, и Алиса уже почти позволила себе расслабиться, как вдруг увидела в окне маленького, сухой, похожий на старого ворона, в тёмном пальто, деда. И взгляд его обшаривал холл в поисках добычи. Позади него, неестественно прямой и бледный, переминался с ноги на ногу Зайцев. Вид у него был затравленный, но одновременно решительный, словно он уже знал, что сейчас произойдёт, и внутренне к этому приготовился. Охранник преграждал деду путь, а тот, размахивая клюкой, требовал немедленно пропустить его к завучу, для показной казни. Представитель школы, в лице усталого дяденьки, поначалу держала оборону, но дед был непоколебим: он достал какие-то бумаги, удостоверение, надавил на живот охранника и вскоре, организовавшаяся по первому звонку, процессия — Порфирий, Зайцев и Александра Александровна, вызванная с урока, переместилась в методический кабинет.
Алису не вызвали. После замедлившегося урока, во время которого руки были съедены по локоть, она стояла у методического кабинета и подслушивала отрывки длинного монолога деда, заглушаемого рёвом начальных классов.
Порфирий говорил громко, почти кричал, и слова его, злые, летели в Зайцева, как камни: «Обманщик!», «Влез в чужую квартиру!», «Я тебя, щенка, к себе пустил, а ты что устроил?! Альбом мои испортил, я его десятилетиями собирал! Да ты хоть понимаешь, что ты натворил?!» Зайцев молчал. Алиса почти чувствовала, как внутри неё самой всё сжимается в тугой, болезненный узел. Александра Александровна пыталась вставить слово, смягчить ситуацию, но дед не слушал никого, требуя понести ответственность, чтобы школа, родители, все узнали, что произошло.
И вдруг, в тот самый момент, когда дед уже перешёл на личности и начал упоминать Алису, Зайцев сказал.
— Это я, — сказал он тихо, но отчётливо, и в наступившей тишине его голос прозвучал как выстрел. —Я испортил альбом. Алиса здесь ни при чём.
Алиса замерла. Он врал убедительно, спокойно. Он взял всю вину на себя. За неё, Леру, всех кто там мог быть. И на душе Алисы стало невероятно спокойно, даже с пониманием того, что Зайцев больше никогда не захочет её видеть.
— Зачем? Зачем, скажи мне, ты это сделал? Я не пойму, по что?
— Случайность…
Порфирий опешил и на мгновение замолчал, а потом снова взорвался в компании Александры Александровны. Зайцева ругали, стыдили, грозили вызовом отца в школу. Но он молчал.
Завуч, воспользовавшись паузой, пока дед переводил дыхание, наконец решила закруглять ситуацию. Она заверяла, что никто не останется безнаказанным, но и самосуд устраивать никто не позволит, пока Алиса за дверью прикладывала руку к улыбающемуся рту. Завуч выпроводила деда за дверь, когда Алиса была уже в противоположном от выхода, конце коридора, Порфирий рассерженно тряс головой и приговаривая что-то о неблагодарной молодёжи. Зайцев отдал ему ключ, дед, выхватив его, сунул в карман пальто и скрылся за дверью.
Алиса отправилась на урок, но едва она переступила порог класса, как на неё набросились одноклассники. Слухи уже просочились, непонятно через кого, школьный телеграф работал быстрее любого мессенджера. «Слышала? Зайцев деда обманул! Хату вынес! Альбом испортил, всю квартиру разгромил!» — шептались на задних партах, и взгляды, косые, любопытные, жадные до чужой драмы, обращались к Алисе, как к главному свидетелю.
— Это же твой брат, да? — спрашивали её. —Ну расскажи! Что там стряслось? Правда, что он всё вынес? Правда, что дед его чуть не убил?
«Не знаю. Меня там не было. Я ничего не видела». Она находилась под неким впечатлением от того, что Зайцев взял вину на себя, перед тем как его фамилия оказалась втоптанной в грязь перед классным руководителем и отцом. Он взял на себя вину. За неё. Нет. Не за неё. За Леру. Она осознавала это режущей ясностью. Он думал, что это сделала Лера. Она ему рассказала, как опрокинула бутылку и испортился альбом, — и решил, что виновата она. И взял вину на себя. Не ради Алисы — ради Леры. Ради девочки в синенькой юбочке, которая танцевала при красном свете и упала на бок, запутавшись в собственном шарфе. Ради той, которая будет косвенно винить Алису в краже ключей и амбициях, но ведь испортила многолетний труд она, предавать их группу, ставшую ей семьёй и раскрыться перед матерью гулякой, было бы ужасно.
2.
Голодные зелёные хищники смотрели на Алису. Они не двигались, но в их неподвижности было больше угрозы, чем в ином движении тигра. Даже когда она концентрировала зрение на задачах, то кожей чувствовала их присутствие. Казалось, что в любой момент они могут выдохнуть весь кислород разом, высосать его из воздуха до последней молекулы, обрекая её на медленное, вязкое удушье. И если бы не пресловутый Зайцев, что сидит рядом с ней и томно вздыхает, то баланс исторгаемого из организма углекислого газа был бы нарушен. Но он дышал. Мерно. Тяжело. С присвистом. И его дыхание, как ни странно, держало систему в равновесии.
Зайцев в отличие от Алисы, которая пыталась расщепить бесконечную последовательность резисторов, решал обыкновенные задачи на закон Ома. Те, что дают в начале учебника: простые цепи, два резистора, три провода. Но Зайцев не помнил. Он застыл над тетрадью, грыз колпачок ручки и шевелил губами в бубнении, пытаясь вызвать из небытия формулу, которая упорно не желала являться.
Алиса смотрела на него немного свысока. Как он может не помнить закон Ома? Это же элементарно: сила тока прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению. А правила Кирхгофа — с такими лаконичными формулировками, с такой изящной математической симметрией, что их впору вышивать крестиком на подушках, их вообще забыть нельзя. Это как забыть алфавит.
Но Зайцев забыл. Он тупо смотрел на схему и вздыхал. Грудь его поднималась и опускалась, в этом движении было много механики завещанной заводными игрушками, и кажется пружинка Зайцева, до этого громко выбивавшая тарелками в его ручонках громоподобные звуки, ослабевала. И это было необходимо решить, пока пушистый беляк не выкинул как-либо глупости, влекущей силы по Алисину душу.
Александра Александровна оставила их ненадолго одних. Она вышла в коридор и говорила по телефону, её голос, приглушённый стеной и бесконечными листьями, долетал до комнаты обрывками: «Максим Максимович... да, я понимаю... конечно-конечно...»
Алиса навострила уши. Максим Максимович. Ну неужели? Их знакомый по весёлым картинкам? И к которому клеилвась Лера? Хотя — да ну. Такая разница в возрасте. Александра Александровна годилась Максиму если не в матери, то в любимые тётушки точно. Но интонация в тёплом регистре не врала. И Алиса вдруг смекнула: это тот самый ухажёр, про которого Александра Александровна боялась рассказать Лере.
Находиться с Зайцевым рядом было не приятно и в какой-то степени совестно. Может, потому что прошла уже пара дней с того момента, как честь Зайцева была унижена, а он всё ещё молчал в её присутствии. Ничего ей не говорил. Только вздыхал часто, и гасил нарастающий в груди гнев одёргиванием головы.
А ведь Лера к нему приходила, Алиса сама видела из окна: Лера стояла переминаясь с ноги на ногу, и протягивала ему пакет. Спрашивала, как у него дела. Носила вкусняшки, которые он распихивал по карманам куртки, тихо и скорбно благодаря.
Решение задачи пришло к Алисе крадучись. Бесконечная последовательность резисторов, ещё минуту назад бывшая хаосом, вдруг выстроилась в строчку. Сопротивления складывались, токи текли с лаконичными молитвами физиков прошлого, пазл наконец-то сложился.
Она дописала последнюю строчку и отодвинула тетрадь.
Александра Александровна склонилась над столом. Шаль похожая на бурые водоросли, заколыхалась. Она пробежала глазами по строчкам. Раз. Другой. Поджала губы.
— Всё верно, — сказала она наконец и уже в следующую секунду она повернулась к Зайцеву, и её лицо, только что бывшее спокойной гладью пруда, пошло рябью предвкушения.
— Ну-с, молодой человек. А вы что скажете?
Зайцев вздрогнул. Колпачок ручки, изгрызенный до состояния мочала, выпал изо рта и покатился по столу, оставляя мокрый след.
— Я... э-э... сила тока... прямо пропорциональна... э-э...
Он барахтался в ледяной воде формул, хватался за обломки определений, которые тут же уплывали, Александра Александровна наступала ледоколом, — и каждое её «а почему?», «а откуда?», «а если подумать?» загоняло его всё глубже. Глубже. Пока над поверхностью не остались одни только расширенные от ужаса глаза.
— Я, наверное, пойду, — сказала Алиса, поднимаясь.
Александра Александровна обернулась. Бордовая шаль качнулась, и кисти её звякнули.
— Уже?
— Устала. Лучше сейчас домой. — Слова выходили ровные, заранее заготовленные, как карточки с ответами на экзамене. — Зайцев пусть останется. Ему полезнее.
Зайцев бросил на неё взгляд, в котором смешались: благодарность с ужасом и ненавистью. Но Алиса уже не смотрела на него. Она собирала тетради, складывала ручки, и каждое движение было быстрым, точным, лишённым той медлительности, с какой обычно покидают место казни.
Её отпустили. Из зелёного и душного ада в прокуренный подъезд.
За синими дверями подъезда её уже поджидал Тим.
Он стоял, прислонившись плечом к стене, в его позе было одновременно небрежное и напряжённое состояние. Одна нога согнута в колене, руки скрещены на груди, голова чуть наклонена — и только пальцы выбивали по предплечью нервный, сбивчивый ритм.
С момента в квартире прошло уже несколько дней, и Алиса не ответила ни на одно его сообщение. Не потому что не хотела. А потому что не знала как. Потому что каждое неотправленное слово набухало внутри, как набухает влагой вата, и от этого становилось только тяжелее. И вот теперь он стоял здесь, ждал, судя по всему, уже с полчаса, если не больше, и это наводило на не очень добрые мысли.
Что он тут делает? Почему не позвонил? Почему просто стоит и ждёт, как будто она — трамвай, который приходит по расписанию? Может, что-то случилось? Может, с Лерой? Может, с Бережным? Может, с проектом, который Максим переосмыслил до состояния невесомости?
Но его расположенность говорила об обратном. Плечи расслаблены. Глаза спокойные. И улыбка тронула его губы в ту самую секунду, когда он её увидел.
— Алиса!
— Привет, — сказала она без особого энтузиазма. — Ты чего здесь?
— Тебя жду, — просто ответил он, отлипая от столба и пристраиваясь рядом. — Есть разговор.
Они пошли рядом. Тим молчал первые несколько шагов ожидая правильного момента.
— Я тут подумал, — начал он наконец, — о деде. О его архиве. О том, что случилось вчера. Альбом испорчен. Репутация Зайцева тоже. Дед зол. Вся эта история она, знаешь ли, не просто неприятность. Это возможность.
— Возможность? — переспросила Алиса, и в голосе её прозвучала тень прежней колючести. — Для кого?
— Для тебя, — ответил он спокойно, не замечая её тона. — Смотри. Дед сейчас в ярости. Он считает, что его наследие уничтожено. Его труд всей жизни, его фотографии, его альбомы, всё это оказалось под угрозой из-за глупой вечеринки. Но что, если кто-то близкий, кто-то, кому он доверяет, — возьмётся за восстановление? Не просто вернёт всё как было, а сделает лучше. Оцифрует архив. Соберёт истории людей, запечатлённых на этих снимках. Организует проект, о котором мы говорили на заводе, помнишь?
Алиса понимала. С одной стороны — это было цинично. С другой — чертовски умно. С третьей — именно то, что ей сейчас было нужно.
— И ты предлагаешь мне это сделать, — сказала она медленно, не то спрашивая, не то утверждая. — Восстановить фотографии. Собрать материал. Стать героиней, которая спасла дедов архив от уничтожения.
— Именно, — кивнул он. — И это ещё не всё. Посмотри на это под другим углом. Зайцев сейчас — главный козёл отпущения. Все думают, что это он всё испортил. Школа, дед, родители — все. Ты же была там. Ты знаешь, что на самом деле произошло. И ты можешь...
— Искупить его вину? — закончила она за него, и внутри у неё что-то дрогнуло. — Взять на себя восстановление альбома, помочь деду — и заодно показать всем, что Зайцев не такое уж чудовище? Что он раскаивается? Что он хочет всё исправить?
— Ну, — Тим усмехнулся, и усмешка эта вышла какой-то слишком лёгкой, слишком скользкой, — Зайцев тут вообще ни при чём. Это же Лера его подставила. Я просто подумал: вот ты, Алиса, чувствуешь себя виноватой — не перед дедом даже, а перед Лерой и Зайцевым. И вот тебе способ всё исправить. Красиво, правда? Ты восстанавливаешь архив, дед смягчается, Зайцев получает частичную реабилитацию, проект получает материал. Все в выигрыше.
Алиса остановилась. Она стояла посреди тротуара, глядя на Тима, не понимая, что ей испытывать, страх, недоумение, уважение? Понятно она, скрывает свои проступки за людьми, которыми не дорожит, а Тим, хитрец, подмазался, пытается играть в спасение чужими руками.
— Ты... — начала она и осеклась. — Ты понимаешь, — произнесла она тихо, почти шёпотом, — что ты сейчас делаешь?
— А что я делаю? — спросил он невинно, и глаза его, ясные, светлые, смотрели на неё с почти детским простодушием.
— Ты мной манипулируешь, — сказала она. — Ты пытаешься использовать вину за брата, чтобы продвинуть проект.
— Я бы не назвал это манипуляцией, — ответил он, и улыбка его стала чуть менее уверенной. — Я бы назвал это синергией. У тебя есть проблема. У меня есть решение. Мы можем помочь друг другу. Разве это плохо?
Алиса молчала. Внутри неё боролись два чувства. Одно — чистое, холодное бешенство от того, что её, как шахматного слона, передвинули на клетку другого цвета. Второе — странное, тёмное восхищение. Потому что он был прав, это действительно был выход. Потому что, согласившись на его план, она действительно могла всё исправить — и перед дедом, и перед Зайцевым, заставив последнего проглотить обиду с показушным самопожертвованием во имя Леры.
— Хорошо, — сказала она наконец, и голос её прозвучал ровно, почти бесцветно. — Я согласна.
— Разумеется, — кивнул Тим, и улыбка его снова стала прежней — уверенной, лёгкой, чуть насмешливой. — Именно так. Я в этом и не сомневался, ведь, это на самом деле была твоя идея с проектом и я нахожу её очень важной, а Максим нам всё портил. И… ну, сложно сейчас об этом говорить, слова затеряются в потоке, потом, потом тебе скажу.
Они пошли дальше. Алиса смотрела под ноги, на лужи, в которых отражалось небо, и думала о том, что только что заключила сделку с дьяволом. Адски обаятельным, чертовски умным дьяволом, который носит водолазку и улыбается так, что хочется ему верить. И самое страшное — она не знала, жалеет ли об этом. Потому что в глубине души, она чувствовала ледяное упокоение. Спокойно от того, что появился план, появился союзник и что из этой потенциальной катастрофы можно выйти не преступницей, а героиней.
Добравшись до подъезда они поднялись на четвёртый этаж, и Алиса чувствовала, как с каждым шагом внутри неё нарастает глухое, тянущее беспокойство. Это было похоже на то, как в детстве она шла к зубному — ещё ничего не случилось, но сам запах коридора, свет лампы над дверью уже вызывали тошнотворное предчувствие здоровенных клещей и бура. Тим шагал рядом, собранный, сосредоточенный, и только один раз, у самой двери, бросил на неё короткий, ободряющий взгляд — мол, держись, прорвёмся.
Дед открыл не сразу. За дверью долго шаркали, гремели замком, потом она отворилась неохотно, — и на пороге возник хозяин квартиры с глазами, похожими на две выцветшие пуговицы. Он оглядел их пристальным, недоверчивым взглядом, и ничего не сказав, посторонился, пропуская внутрь. Тим, прежде чем войти, демонстративно оставил входную дверь открытой, пристроив башмак, чтобы не захлопнулась, — и Алиса поняла: он не доверяет. Дед не доверяет им, а Тим не доверяет деду.
Сам хозяин в гостиную не вышел. Он удалился в соседнюю комнату с налитым кровью абажуром, — и говорил с замашками оракула.
— Ну, — раздался его голос, глухой, надтреснутый, но всё ещё крепкий, — и чего пришли? Мириться? Извиняться? Или новые ключи выпрашивать?
Алиса открыла было рот, но Тим опередил её, голос его звучал ровно, почтительно, без тени заискивания:
— Мы пришли предложить помощь. Я знаю, что случилось с альбомом. И Алиса знает. Мы не будем оправдываться и не будем никого выгораживать. Но мы хотим восстановить то, что было испорчено. У нас есть идея — оцифровать весь ваш архив, привести его в порядок, сделать проект. Такой, чтобы ваши фотографии увидели не только вы, но и другие люди. Те, кому они могут быть важны.
В комнате повисла тишина. Тяжёлая, густая, как вода в проявочном бачке. Потом дед хмыкнул — коротко, зло, — и заговорил снова:
— Помощь. Проект. Другие люди. Красиво говоришь, парень. Гладко. Я тоже когда-то красиво говорил. И что вышло? Я доверился этому... Зайцеву. Думал: вот парень, любит фотографию, понимает, чувствует. Я ему ключ дал от дома и всего что у меня было. А он что? Испортил альбом, который я так тщательно собирал. Понимаете вы это?
— Мы понимаем, — тихо сказала Алиса, и собственный голос показался ей чужим, тонким, ломким. — Правда, понимаем.
— Не такие, — передразнил дед, и в голосе его прозвучала усталая, выстраданная горечь. — Все вы «не такие», пока до дела не дойдёт. А потом — раз, и нет ничего. И альбома нет. И доверия нет. И меня, старика, скоро не будет. А наследие моё...
Он замолчал. Алиса слышала, как он тяжело, со свистом дышит около красного абажура, и представляла его сидящим на старом стуле, среди коробок с плёнками и выцветших фотографий.
— Может, — произнёс он наконец, и голос его изменился, стал тише, глубже, почти задумчивым, — может, моё наследие спасёт кто-то другой. Не похожий на меня. Не тот, кто всю жизнь смотрел в объектив, боясь повернуть его на себя. Не тот, кто прятался от собственной семьи за чужими лицами. Может, нужен кто-то... кто умеет не только смотреть, но и видеть. Кто не побоится исправить чужие ошибки. Кто не предаст.
Алису мысленно вывернуло наизнанку. Он говорил о себе, но каждое его слово должно было падать прямо в неё. «Кто прятался от собственной семьи за чужими лицами». «Кто не побоится исправить чужие ошибки». «Кто не предаст». Она стояла и чувствовала, как внутри неё рвётся душа, что-то хочет вырваться наружу и закричать.
— Мы не предадим, — сказала она, и голос её, к её собственному удивлению, прозвучал твёрдо. — Обещаю.