- -
- 100%
- +
— Чувствую, — кивала Алиса, и в её голосе звенела едва уловимая издевательская нотка, которую одноклассница не могла уловить именно потому, что была слишком хорошей, слишком правильной, слишком верящей в то, что с ней говорят всерьёз. — Ишак — это святое. Ишак — это скрепа. Не трогай ишака.
— Я не трогаю! — возмущалась девушка. — Я просто говорю, что это разные вещи. «Медуза» — это журналистика. А «Баластан» — это канал для детей. Как их можно сравнивать?
— Очень просто, — Алиса откидывалась на спинку стула, и стул жалобно скрипел, предчувствуя очередной акт словесного хулиганства. — И там, и там показывают картинки. И там, и там рассказывают истории. И там, и там есть ослик. Просто в одном случае ослик — это символ трудолюбия и народной мудрости, а в другом — символ того, что ты сейчас начнёшь кипятиться и доказывать мне то, на что мне искренне насрать.
Алипова вообще была из породы троллейбусов без тормозов.
— Да с тобой вообще ни о чём нельзя поговорить! — она всплеснула руками, и её колпачок от ручки, изгрызенный до состояния мочалки, закатился под парту. — Ну вот, например, Версус. Его по новостям показывали. Философская дискуссия. Великие книги. Это ведь современные поэты, понимаешь? Они не просто рифмуют «любовь-морковь», они смыслы транслируют. Это же целый культурный пласт. Как ты можешь отрицать культурный пласт?
Алиса помолчала. Она смотрела в окно, где за стеклом раскачивался. Где-то в его кроне застрял полиэтиленовый пакет, трепыхавшийся на ветру, как призрак супермаркета. Красиво. Она бы сфотографировала.
— Слушай, — сказала она наконец, не поворачивая головы, — не согласна. Реп — говно для нищеты.
Соседка подавилась воздухом.
— Что?! — её голос взлетел на октаву выше, туда, где обитают ультразвуки и летучие мыши. — Как ты можешь так говорить? Это же целая культура! Его же все слушают!
— Я не слушаю. — Алиса наконец повернулась. — Я не говноед.
Повисла пауза. Алипова хватала ртом воздух, пытаясь осознать масштаб катастрофы. Её только что лишили целого культурного пласта, к которому она примкнула единожды на половину часа.
— Ну ладно, — она взяла себя в руки, — но книги. Тысячелетний герой. А? Какой градус охрененный. Ты читала? Там вообще-то про вечное. Про путь. Про то, как человек идёт сквозь время. Это же мифология! Архетипы! Юнг!
Алиса фыркнула.
— Да говно это. Какой-то мудак с седыми мудями придумал херню, и люди сожрали.
— Му-у-удями? — одноклассница даже икнула. — Ты вообще о ком? О Кэмпбелле?
— Обо всех сразу. Один сидел в кабинете, у него чесались яйца, он придумал, что все истории мира — это одна история. А другие пришли и сказали: о, круто, давайте снимать по этой схеме всё подряд. И снимают. И пишут. И народ жрёт. А ты жрёшь и облизываешься.
Алипова молчала. Она смотрела на Алису так, как смотрят на внезапно заговоривший шкаф.
— Слушай, Алис, — сказала она тихо, почти шёпотом, — а когда ты стала такой... такой охрененно духовно богатой? У тебя что, свой источник истины? Ты его из воздуха добываешь? Или карьер разрабатываешь?
— А это из генов аристократии, — Алиса выдержала паузу ровно настолько, чтобы Алипова успела нахмуриться, но не успела перебить. — Смотри. Люди в среднем, если не жрут говно, то хотя бы смотрят на него. Изучают. Обсуждают. Говорят: «Ну, знаешь, это говно, конечно, но в нём есть зёрна Горбачёва». Аристократы же даже не смотрят в его сторону. У них это на генетическом уровне. Детерминированность.
— Какая детерминированность? — заморгала Алипова.
— Генетическая. Это когда тебе не нужно объяснять, что дерьмо — это дерьмо. Ты просто проходишь мимо. Не потому что ты сноб. А потому что твой прапрадед, который носил монокль и стрелялся на дуэлях, уже всё за тебя решил. Его опыт записан в твоей ДНК. Вот ты смотришь на Версус — и твоя ДНК говорит: «Голубушка, не марай глазки». И ты не мараешь.
Алипова побагровела. Не сразу — сначала порозовела, как рассвет над спальными районами, потом пошла красными пятнами, и вот уже её щёки пылали, как два сигнальных фонаря.
— Иди на хуй.
Алиса улыбнулась от уха до уха.
— А ты встань, — ответила она нежно.
Соседка сделала последний заход.
— А вот Лиза с клауд-репом. Ну ведь талантливая. Умная лирика. Без того, что ты не любишь. Просто девочка и пианино. Ты же такое любишь? Ну? Признайся.
Алиса задумалась над образом. Что-то она слышала от Леры про Лизу, но уже смутно. Лера тогда взахлёб рассказывала про какую-то тусовку, про чью-то квартиру, про то, как Лиза читала и все толи плакали, толи хохотали. Алиса тогда смотрела на фотографию этой самой Лизы в телефоне и думала о том, что природа иногда шутит злые шутки.
Квадратная голова, как у робота из «Ну, погоди», посаженную на худую шею. Глаза умные, Алиса не спорила. Но массивный подбородок, вырубленный топором из цельного куска мрамора, перевешивал всё.
— Умная ли лирика? Под вопросом. — сказала она наконец, растягивая слова. — А талант на внешку лучше променять. Особенно в её случае.
Алипова ахнула всем своим круглым лицом.
— Ты... ты... ты мне троллила! — она задохнулась от возмущения, и слова посыпались из неё, как горох из дырявого мешка. — Ах ты какая! Я тут перед ней душу раскрываю, книги ей, поэзию ей, а она! Ты всё это время надо мной издевалась!
И она легонько ударила Алису по плечу, чтобы обозначить: я сержусь, но я всё ещё тебя люблю.
Алиса ничего не сказала.
4.
После занятий Александра Александровна дождалась Алису в холе, что бы проводить к себе домой для дополнительных занятий. Алиса согласилась, и они вместе вышли из школы. Лера, маячившая было у ворот, при виде матери мгновенно ретировалась из группы подружек сославшись на танцы, которые у неё вот-прямо-сейчас-через-десять-минут, она исчезла так стремительно, что никто не успела задать ни одного вопроса. Впрочем, Лера и раньше умело уходила по-английски.
Дом Александры Александровны встретил Алису зелёным пленом. Множество кашпо атаковали окна, свисали с подоконников, карабкались по специальным подставкам, тянулись усиками к потолку. Хлорофитумы, традесканции, вьющиеся лианы, названий которых Алиса не знала, — все они сплетались в единую живую завесу, не оставлявшую глазу ни единого цвета в комнате, за исключением зелёного. Комната для занятий тонула в растительном полумраке, и воздух в ней был влажный и слегка пряный от ароматической палочки, тлеющей в углу на блюдце, струился тонкий, молочный дымок, придававший обстановке что-то медитативное. Впрочем, Александра Александровна, заметив, что дымок сгустился сверх меры, с трудом распахнула окно, и сквозняк мгновенно сдул всю мглистость, оставив запах мокрой листвы.
Олимпиадные задачи по кинематике оказались не такими уж сложными. Белочка кидает орешки — с какой скоростью летят? Тело брошено под углом к горизонту — пренебречь сопротивлением воздуха, построить траекторию. Алиса решала быстро, почти машинально, чувствуя, как мозг, разогретый задачами, начинает работать яснее и чётче. А дальше всё скользнуло на тему жидкостей — вода между стёклами, разделёнными с одной стороны клином, изгибалась в гиперболе, и эта плавная, математически выверенная кривая вдруг показалась Алисе красивой настолько, что её не нужно никому доказывать.
После активной работы они уселись за обеденный стол и пили чай. Глиняные кружки, заварник с отбитым носиком, вазочка с сушками. Алиса, рассматривала фотографии на стенах — привычка, выработанная годами походов в гости: пока хозяева разливают чай, гость изучает чужие лица в рамках. Фотографий было много. Какие-то выцветшие, с зубчатыми краями, явно из семейного архива. Муж Александры Александровны был очень похож на Леру: те же светлые глаза, упрямая складка у губ. И брат Леры — на нескольких снимках, от младенчества до взрослости, но все они были старыми, словно после какого-то момента его перестали фотографировать, в нём черты отца отсутствовали вовсе.
Обычно Алиса не совала нос в чужие дела. Но сегодня то ли чай был слишком горячим и располагал к откровенности, то ли усталость после бессонной ночи притупила её обычную осторожность, — она решилась.
— Александра Александровна, — начала она осторожно, кивнув на одну из фотографий, где второй муж физички ещё был рядом с ней, — а вы... ну, вы в разводе?
Педагог подняла глаза от чашки, и Алиса на мгновение испугалась, что перешла границу. Но та лишь спокойно кивнула, словно речь шла о погоде или об уравнениях Максвелла.
— В разводе. Уже давно. Он не смог оставить работу на работе, ну, или сделал это слишком поздно. Такое бывает. Люди иногда не справляются с собой, а расплачиваются за это близкие. Ты будешь удивлена, Алиса, но физика тут бессильна.
Она усмехнулась и перевела взгляд на другую фотографию, ту, где брат Леры, совсем ещё мальчишка, держал в руках грамоту за победу в какой-то олимпиаде.
— Сын жив, нормально всё. Работает. Навещает редко, но это понятно — у него своя жизнь, свои заботы. Мы с ним... не то чтобы близки сейчас, но и не чужие. Где-то посередине. Как тела в невесомости — вроде есть притяжение, а вроде и не чувствуется.
Алиса перевела взгляд на другую фотографию и зацепилась за неё взглядом. Александра Александровна и её собственная мать — совсем ещё молодая, смеющаяся, и не похожая ни капли на Леру.
Александра Александровна в этом плане показалась Алисе удивительно, почти пугающе честным человеком. Она не скрывала от неё развода, ухудшившихся отношений с сыном, одиночества. Всё — и хорошее, ставшее грустным напоминанием — как-то само собой располагалось в рамках на стене.
И тут же Алиса пожалела о том, что мысленно назвала Александру честной. Потому что та вдруг посмотрела на неё внимательней и заговорила уже другим тоном. Более мягким, осторожным. Каким взрослые говорят с детьми, когда хотят выудить из них информацию, не подавая вида.
— Кстати, о детях, — сказала она, помешивая чай, — ты ведь теперь с Зайцевым и Лерой в одной группе? Как у вас там дела? Она ничего не рассказывает дома, ты же её знаешь. А мне интересно, чем она живёт. Вы ведь, наверное, много времени вместе проводите?
Алиса напряглась. Александра, видимо, почувствовала её замешательство и сменила курс.
— Впрочем, ладно, — она махнула рукой и вдруг добавила, понизив голос до почти интимного шёпота: — Я вообще-то не совсем одинокая. И думаю, как бы рассказать об этом дочери. Но это так, к слову. Не бери в голову.
Она вдруг осеклась и посмотрела на Алису — пристально, словно только сейчас заметила, что перед ней сидит семнадцатилетняя девочка, а не подруга за вечерним чаем. Уголки её губ дрогнули в смущённой улыбке, и она поспешно подлила себе ещё чаю, закрывая тему.
— Ну что, продолжим с задачами? У нас ещё оптика не разобрана.
Алиса кивнула, всё ещё переваривая услышанное, и уткнулась в задачник.
5.
Весёлые картинки встретились на привычной заброшке начатого, невесть-когда проекта, ржавые, изъеденные временем остовы высились над городом, грузным памятником. Маленькие, упрямые деревца пробивались сквозь бетонные тропы, расшатанные временем, — тонкие веточки карагачей тянулись к свету резными листьями, среди мёртвого железа и осыпающейся штукатурки.
Внутри просторного помещения с выходами, закрытыми плёнкой, расположился их самодельный штаб. Телеги, прикрытые мебельным поролоном и тканью, служили сиденьями и были просижены чуть ли не до дыр, но держали тепло и казались почти уютными. В жерле одной из бочек, приспособленной под импровизированный очаг, разгорались сухие ветки и пламя лизало их вместе с рыжими краями, отбрасывая в потолок дрожащий свет. Было тепло и светло, как в первобытной пещере.
Ребята сидели вокруг бочки и обсуждали концепцию творчества для будущего проекта — стопмоушен-анимацию, которую они задумали ещё в начале осени. Идея была амбициозной: снять жизнь города в покадровой съёмке. Спорили о сценарии и каждый тянул одеяло на себя, пока незаметная Варя, не вытащила из рюкзака долгожданную форму для ускорения работы по размножению болванок. Это была простая конструкция из фанеры и бюстовой заготовки старого человека, позволявшая штамповать фигурки для покадровой съёмки быстрее нежели вручную. Её встретили удивлённым молчанием, а потом аплодисментами. Варя залилась краской и спрятала лицо в воротнике свитера, но Алиса заметила, как уголки её губ подрагивают от сдерживаемой улыбки.
Потом Максим включил проектор, который они притащили сюда ещё в прошлый раз и подключили к генератору, и на бетонной стене, служившей экраном, ожили кадры. Он отснял серию городских зарисовок, утопленных в оранжевых, закатных красках. Панельные дома, троллейбусы, голуби на карнизе, бабушки на скамейках с разноцветными платочками на плечах или в белоснежной чалме—было снято с нежностью и вниманием к деталям. Лера, сидевшая ближе всех к проектору и внимательно следившая за сменой изображений, вдруг нахмурилась.
— Стоп, —Максим послушно поставил видео на паузу. — Вот смотрите. В этих кадрах отсутствует одна важная составляющая. Та, которой провинциальному городу катастрофически недостаёт — но без которой он будет выглядеть как открытка, а не как живое место.
Все притихли. Алиса, сидевшая поодаль до этого рассеянно ковырявшая палочкой угли в бочке, подняла более высоко. Лера обвела взглядом собравшихся и, выдержав мхатовскую паузу закончила:
— Смысла. В них нет смысла. Вернее, он есть, но он какой-то... ну, открыточный и не наш, такое может зайти российскому зрителю, но как же мы могли забыть про колорит. Мы снимаем красиво, но о чём мы снимаем? Что мы хотим показать этими кадрами? Город — это не просто дома и бабушки. Город — это история. Боль. Память. Это то, что мы теряем и чего не замечаем. Вот чего не хватает.
Она замолчала, в наступившей тишине было слышно потрескивание углей. Максим смотрел на Леру с уважением пополам с досадой. Варя что-то быстро чиркала в блокноте. Тим и Том, сидевшие по разные стороны от очага, обменялись взглядами и Тим вдруг заговорил.
— А что, если, — начал он, и в голосе его зазвучал знакомый Алисе азарт, — мы возьмём что-то настоящее? Не просто виды города, с показушной историей, а непосредственно жизнь людей. Например, чей-нибудь личный архив. Фотографии, которые кто-то снимал десятилетиями. Лица, которых уже нет. Дома, которые снесли. Это было бы то самое, о чём говорит Лера. Память.
Алиса смотрела то на Тима, то на пляшущие языки пламени, — и каждым волоском на руках ощущала, что он сейчас повернётся к ней.
— Алиса, — сказал он вкрадчиво, — зарекомендовала себя Порфирию, хорошему фотографу с большим списком наград, гуглите, у него есть куча фотографий жильцов дома, как жилец, отвечаю, фотографирует постоянно, почему бы нам с ним не объединиться, он предоставит фотографии, а мы соберём истории жильцов.
Лера, воодушевлённая вниманием к Тиму, откинулась на импровизированном сиденье из поролона и заговорила.
— Хорошая идея, понимаете, — говорила она, и голос её, отражаясь от бетонных стен, звучал непривычно гулко, почти пророчески, — есть что-то, что объединяет нас всех. Не язык, не границы, не гражданство даже. А какая-то общая, глубинная структура сознания. Код. То, как мы видим мир, чувствуем, страдаем и радуемся.
Лера говорила, слова текли из неё прохладной мутной водой.
«Российская империя и губернии... — она загибала пальцы, унизанные кольцами из серебра и бирюзы, купленными на этнофестивале. —Оседлость… Советское прошлое, подарившее свободу... Коллективная травма... Историческая память... Я думаю необходимо как-то показать это, очень актуальная тема»
Слова падали одно за другим в пересохший колодец. Алиса слушала вполуха. Этого было достаточно, чтобы не упасть в глазах Леры, но недостаточно, чтобы попытаться задушить туман, напускаемый ею.
Огонь в бочке жил своей жизнью, выплёвывая в воздух древний шифр, понятный всем, кто сидел у костра, не отрываясь от жёлто-оранжевого танца.
Лера продолжала говорить о необходимости смотреть, в будущее, не таща за собой груз нерешённых проблем. «Мы — поколение, свободное от предрассудков, должны строить понимание прошлого, интерпретировать… нет-нет, мы должны провести психологический сеанс».
Алиса смотрела на огонь и думала о том, что эта интересная мысль вполне имеет форму шара с искусственным снегом: потрясёшь и внутри танцуют белые хлопья, шарик хорошо бы смотрелся на полке с Адорно, Камю или Фуко, пока искусственный снег покрывал игрушечную империю с маленькими полями, крышами башен с крестами.
Алиса думала: «Был СССР. А много вышло? Крестьянам в восьмидесятом дали паспорта. В восьмидесятом, когда Алисин отец только родился, где-то в рязанской глубинке человек впервые получил документ, удостоверяющий, что он — человек. Не колхозник, прикреплённый к земле, как гвоздь к доске, а просто человек. И это называется прогрессом? А кровь, пролитая в Гражданскую на финишной прямой Первой мировой? Брат на брата, сын на отца, вся страна превратилась в одну огромную коммунальную кухню, где выясняют отношения с помощью топора. И грязи, тифа и продразвёрстки — кому-то предлагают верить в светлые устремления и общественные формации? Верить диктатуре партноменклатуры, в лидерах которой сидит дед с нейросифилисом и галстуком в горошек, по которому в Европе пидорасы определяли друг друга? Ну уж нет. Какие бы светлые идеи ни лежали на пути общественного гомогенеза, перепрыгивающим классовый антагонизм в гроб бесконечного равенства — спасибо, мимо. Лучше пешком, в другую сторону.»
Алисины мысли путались и снег покрыл игрушечную империю точно барханы.
«У нас всего лишь проект, связанный с искусством. И незачем тащить в проект художника собственные нарративы и требования».
Тим заметил её отвлечённый взгляд. Он всё это время молчал, поигрывая какой-то щепкой время от времени бросал ветви в костёр. И вдруг неожиданно, почти резко, вклинился в плавный поток Лериной речи.
— Слушай, Лер, — сказал он, и в голосе его зазвучали подтрунивающие нотки, — а кем ты себя, собственно, мнишь? Вот сейчас, в эту минуту? Ты говоришь от лица народа — «мы», «нас», «наше сознание». Но ты не народ. Ты современная интеллигенция. Образованная, начитанная, с собственным мнением. И ты это мнение выдаёшь за народное. Более того, ты говоришь, что нужно и важно показать в фотопроекте фотографа, которого ты ещё даже не видела и не можешь знать его наполнения, при этом ставя задачу по норму моральной догматики, знаешь ли... не очень хорошо звучит. Попахивает менторством, этакой просвещённой барышни, спускающейся в цех к рабочим, чтобы объяснить им, как они на самом деле живут и что думают.
Лера вспыхнула. Даже в свете костра было видно, как краска заливает её щёки. Она открыла рот, чтобы возразить, но Тим уже переключился — легко, играючи, как опытный фехтовальщик, — и увёл спор в другое русло.
— Давай посмотрим на искусство глазами фотографа и напишем событие, которое запечатлённое фотографией, — предложил он, и щепка в его пальцах описала в воздухе плавный полукруг. —Можно сделать что-то вроде проекта «История одного дома» с героями его фотографий. Найти этих людей или их детей, внуков, — расспросить, записать истории. Раскрыть судьбы персонажей и жизнь. Понимаешь, о чём я? Это не просто красивые пассажи, а документ.
Лера, всё ещё заведённая, но уже заинтересованная, медленно кивнула. Тим, почувствовав, что аудитория снова его, продолжил — теперь уже тише, доверительнее:
— Таким образом мы раскроем тематику поколений людей, живущих в одном доме. Протянем ниточку к тем ситуациям, в которых они оказались. Почему наши родители такие? Почему мы такие?
Он сделал паузу и, бросив быстрый взгляд на Алису — та всё ещё смотрела в огонь, но слушала теперь внимательно, — добавил:
— Было бы глупо делать это с одной семьёй. Одна семья — это не показательно. Это может нести какой-то политический мотив, личную заинтересованность, субъективность. А вот целый дом — это уже чуть более серьёзно. Подъезд. Несколько десятков квартир. Большой массив данных, который будет более чётко отражать действительность. И фотограф этот, по счастливому стечению обстоятельств, снимал именно так — не себя, не свою семью, а соседей. Весь подъезд. Десятилетиями. Это огромный масштаб, такого точно ещё не было в Кыргызстане.
Алиса подняла голову. Их взгляды встретились, Тим едва заметно подмигнул ей.
— Плюс, — добавил он уже совсем другим тоном, с лёгкой ухмылкой, — во время сбора основного материала дедушки не будет дома. Что позволит нам немного... за ранее отпраздновать день рождения, нашей любимой, весёлой, обаятельной Леры. В тесном кругу. В атмосфере. С огоньком.
Все засмеялись — напряжение, вызванное его спором с Лерой, лопнуло, хотя по ней было видно, что осадок остался, но день рождения компанией без мамы, освободил её от дум.
Заговорили разом, наперебой: о дате, о подарках, о том, кто что принесёт. Лера, уже забывшая свою обиду, улыбалась и отмахивалась — мол, да ладно вам, не надо ничего, — но было видно, что ей приятно. Максим предлагал притащить колонки. Том, до этого молчавший, вдруг оживился и начал обсуждать с братом плейлист.
Вскоре ребята начали расходиться. В ритуальном прощальном объятии сплелись руки с растрёпанными волосами, все на мгновение стали одним Левиафаном, через секунду рассыпавшимся на отдельных людей бредущих на свет уличных фонарей, так-как костёр в бочке накрыли железной крышкой, и он задохнулся, высосав последний кислород, оставив после себя запах гари и сизый дымок, стелющийся под бетонными сводами.
К Алисе прибился Тим, он возник рядом бесшумным мотыльком, вырезанным из темноты, и пошёл с ней плечом к плечу. Том, маячивший впереди, оборачиваясь и ожидая брата, но Тим коротко бросил: «Иди домой, я догоню», — и тот послушно растворился во мраке, оставив их вдвоём.
Они вышли во двор завода. Здесь было чуть светлее, облака разошлись, и бледная заливала остов, испещрённый дикими травами, призрачным, мертвенным сиянием. Алиса подняла глаза к небу.
— Ну, — нарушил молчание Тим, и голос его в этой кромешной тишине прозвучал интимно, — и что ты думаешь? Про мою речь. Проект, архив, «было — стало». Я же видел: ты слушала. Только молчала. Почему?
Алиса помедлила, протирая лицо от жара, пытаясь сбить его словно маску в уличном спектакле.
— Речь была неплохая, — сказала она наконец, и слова прозвучали медленно, словно она вытягивала их из себя по одному. — Куда лучше идеи, которая не несёт в себе ничего полезного.
Тим хмыкнул. Она не видела, но почувствовала его оценивающую улыбку.
— А что, по-твоему, было бы полезным? — спросил он без вызова. — Вот скажи. Что для тебя — полезно?
— Выехать в Россию, — ответила она, ожидая всплеска реакции Тима. Была тишина, глубокая и тёмная. — Из этого места. Насовсем.
Тим чуть замедлился. Она чувствовала его изучающий взгляд, пока глаза провожали рельсы, упирающиеся в двери ангара.
— Не нравится тут? — спросил он осторожно, и она услышала в его голосе узнавание. — Ты ведь всю жизнь здесь прожила. Здесь твои улицы, люди, воздух, самый грязный на планете, есть чем гордиться. Здесь всё знакомое, всё понятное. Что не так?
Она наконец повернулась к нему. В лунном свете лицо её казалось почти прозрачным, а глаза тёмными провалами, в которых отражалось беззвёздное небо.
— В Россию тянет, — сказала она просто, и это прозвучало как исповедь. — Понимаешь? Тянет. Как гравитация, чёрт бы её побрал. Притяжение просто есть и всё.
— Почему? — спросил он почти шёпотом, и в этом «почему» ей почудилось что-то очень личное, очень важное. Словно он спрашивал себя.
Она опустила глаза. Под ногами хрустнуло битое стекло — кто-то когда-то разбил здесь бутылку, и осколки так и лежали, никому не важные.
— Сложный вопрос, Тим, — сказала она. — Очень сложный. Знаешь, мама и папа уже здесь родились. Мамина мама вообще родилась в поезде, представляешь? В душном, трясущемся вагоне, где-то между чем-то и Фрунзе. Её везли сюда, в эти степи с бетонными коробками. Она даже не выбрала эту землю. И мама не выбирала. И я не выбирала. Мы все здесь — по чьей-то указке, по чьему-то плану, по чьей-то исторической необходимости. И я не могу сказать, что это место мне родное. Язык не поворачивается. Понимаешь?
Тим молчал. Только смотрел на неё. В глазах его, Алисе почудилось что-то похожее на понимание.
— Мигрировать, — произнёс он медленно, пробуя слово на вкус, — да, было бы хорошо. Поколение мигрантов СНГ, не репатриантов, возвращается на историческую родину. Звучит почти как заголовок. Как повесть, которую кто-то должен написать.
— Плохая повесть, — отрезала она. — Плохая, Тим. Потому что Россия, из которой выехали мои предки, её больше нет. Она умерла. Растворилась. Осталась только на старых фотографиях, книгах, песнях, мотивов которых знают единицы. А по Шпенглеру — ты читал Шпенглера?