- -
- 100%
- +
— Нет, — признался он.
— И не читай, — усмехнулась она невесело. — Тошно станет. Он говорит, что от культур остаётся только цивилизация, но ведь русская даже до первого этапа не дошла, сгинула. Бесконечно наполняемый чужими культурами фон и пустота внутри. Оболочка без души. Механизм без сердца. Вот это и есть нынешняя Россия. Мы едем туда, Тим. Ты и я. Ты ведь поступаешь в Россию?
— Да, — ответил он твёрдо, без колебаний. — Это точно.
— Ну вот, — она развела руками в беспомощном детском жесте. — Мы с тобой странные мигранты. Нас будут называть казахами, киргизами, таджиками. Кем угодно, но не русскими. Мы придём туда вместе с другими, с настоящими иностранцами. Только им есть что принести с собой: язык, еду, запахи, мотивы песен в культурном суррогате. А нам с тобой даже этого не принести. У нас с тобой нет ничего своего. Мы — пустые оболочки с европейской моралью из Средней Азии. Мы не можем обогатить страну, из которой когда-то вышли наши предки. Её обогатят другие неким подобием культурного марксизма. А мы окажемся в бесконечно чужом, но бесконечно родном месте. И будем стоять там и смотреть по сторонам, как потерянные. Как негативы не проявленные до конца. Понимаешь?
Она замолчала. Голос её сорвался на последнем слове.
Тим долго молчал. Потом шагнул осторожно, словно боялся спугнуть и заговорил.
— Остаётся довольствоваться землёй, — сказал он.
— Землёй?
— Да. Не страной. Не культурой. Не нацией. Не великой идеей или исторической миссией. Просто землёй, которая под ногами здесь и сейчас, с пылью, бетоном, чахлыми деревьями и ржавыми заборами. Она ведь тоже наша, Алиса. Даже если мы её не выбирали. Даже если она выбрала нас по чьей-то дурацкой ошибке. Планета единственное что у нас есть, так почему бы не назваться господами земного шара и не лететь в расширяющееся вселенной на солнце, готовящемся раздуться и поглотить планеты земных групп, прежде чем эволюционировать в белого карлика.
Алиса подняла на него глаза. В лунном свете его лицо было ещё красивее.
— Может, ты и прав, — сказала она тихо. — Может, и прав. Только от этого не легче.
— А никто не обещал, что будет легче, — ответил он, и губы его тронула тень улыбки, какой-то слишком взрослой и усталой. — Жизнь вообще не про «легче» или «правильно». Она про «как-нибудь».
День четвёртый
1.
После школы Алиса зашла в магазин. С весны из него не выветрился запах жжёной арчи. Неизменная семья продавцов обслуживала несколько покупателей одновременно, Алису и бабушку, медлительно выбирающую с чем сегодня она собирается запивать лепёшки. Алиса засматривалась на полки с конфетами на развес, хотелось коровку или сумасшедшую пчёлку с яблочным вкусом в придачу к пяти буханкам серого хлеба. Алиса заметила, что за ней через окно наблюдает Лера. Она пританцовывала на месте, явно предвкушая вечер, и вытащив подходящую Алису из дверного, радостно замахала завитыми хвостиками.
— Ну наконец-то! Мы уж думали, ты там навечно спряталась за бабкой!
— Я тоже рада тебя видеть, — усмехнулась Алиса. — Ты сегодня прямо с обложки. Прямо Дуняша с плаката. Или Снегурочка, спустившаяся с обрыва.
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась Лера, но было видно, что комплимент ей приятен. Она довольно натянула красный берет на уши и, прихлопнув его ладонью для верности, скомандовала: — Пошли, пошли, чего стоим!
— Синенькая юбочка, ленточка в косе... — затянула Алиса.
Голос у неё был не то чтобы певческий так, средний.
Лера шла рядом, уставившись в телефон, но поддерживая неуверенным продолжением.
— Кто не знает Любочку? Любу знают все...
Их голоса сплелись, а когда куплет был допет повисла неловкая пауза.
— Слушай, — Алиса покосилась на Леру, засовывая руки в карманы, — а Зайцев придёт?
Лера ответила не сразу. Она поправила лямку рюкзака, посмотрела куда-то в сторонуби только потом сказала:
— Не может. Семейные дела. — без спотыканий или запинок отчеканила Лера.
Алиса подумала буквально на секунду, что Лера ей врёт. Не то чтобы это было её дело. Зайцев, Лера, их странная дружба или что там между ними, какая разница? Но осадочек остался.
— Ну, семейные так семейные, — сказала она вслух, а про себя подумала: «Какие у него семейные дела? Отец? Или просто не хочешь, чтобы он приходил? Или...» — но не додумала, потому что Лера уже переключилась на другую тему с скоростью переключения канала во время рекламы
— Макс обещал принести горячительное, — Лера подмигнула и сделала жест, будто опрокидывает невидимую рюмку. — Так что будет весело. Может, даже сегодня великая Алиса таки вскроет ухажёра, как бутылку шампанского.
Алиса чуть покраснела. Это произошло предательски, кровь прилила к щекам раньше, чем мозг успел дать команду «не реагируй на провокацию». Уши загорелись отдельно, независимо от щёк, и в этот момент Алиса ненавидела свою физиологию.
— Да нет... — пробормотала она, понимая, что чем больше отрицаешь, тем более это очевиднее. — Как... Я вообще не...
— Либе либе, — пропела Лера, и её рука описала в воздухе какое-то круговое движение — не то сердце, не то знак бесконечности, в духе «сама знаешь». — Аморе, аморе. Либе либе. Любовь.
Круговое движение всё продолжалось. Оно затягивало в себя: Лерина рука, её улыбка с ямочкой, дурацкое «либе либе», вечерний двор, песня про Любочку, которая всё ещё звенела в черепной коробке, и Тим с ящиком клубники и нежное обозначение её, как он до этого никогда не делал.
— Аморе, — повторила Лера уже тише, почти шёпотом, и её рука наконец остановилась. — Не дрейфь, подруга. Всё будет.
У дверей дедовой квартиры Алиса, незаметно для Леры, передала ключи Тиму, а сама отклонилась переодеться в, подходящее, как ей самой казалось, выпускное платье безумно чёрного цвета, держащегося на тоненьких лямках, расшитое на уровне груди блестящим бисером.
Тусовка началась, не дожидаясь её прихода. Горела колонка, переливающаяся разными цветами и из неё полились ритмичные басы, заставляющее стены дрожать. Максим и Том уже откупорили вино и разлили его по пластиковым стаканчикам.
Лера тем временем установила камеру на штатив и, прищурившись, начала прикидывать место для съёмок. Она двигалась по зале в полумраке зашторенных окон с бутылкой в руке, Алиса невольно залюбовалась ею.
— Здесь свет падает хорошо, — бормотала Лера себе под нос, — а здесь — тень густая... Надо контровой поставить... Максим, подвинься, ты мне весь кадр загородил своей головой! У тебя голова, конечно, выдающаяся, но не настолько же!
— Это ты ещё моего папашу не видела, — парировал Максим, и все заржали.
Алиса с Тимом устроились на полу и с видом скульпторов-монументалистов, вынимали мякиш из хлеба. Булка за булкой, мягкая, податливая субстанция собиралась в большую миску, а потом, под руководством Вари они принялись прессовать её в форму. На первый взгляд получившийся бюст был средним лицом пожилого человека, но при вглядывании, в нём начали проступать знакомые черты: высокий лоб, хитрый прищур, козлиную бородку.
— Слушай, — сказала Алиса, отступая на шаг и оценивая результат, — это же вылитый...
— Ленин, — закончила за неё Лера и вдруг захихикала почти по-детски. — Похож конечно, только из хлеба. Хлебный Ленин. Вождь мирового пролетариата, восставший из булок.
Мякишный бюст старика вращался на импровизированном пьедестале, падал, поднимался, трансформировался с каждым кадром, Варя, пристроившаяся рядом с вождём, старательно поправляла фигурку для каждого нового щелчка, стараясь получить животрепещущую картину митоза с дальнейшим превращением в чернильницу.
— Чуть левее, — командовала Алиса. — Теперь руку картонную добавляем. Пусть указывает путь в светлое будущее.
Когда первая бутылка была допита, компания на веселе шатаясь разогретой походкой. Протяжённые и около культурные диалоги плыли из комнаты в комнату, как сигаретный дым: густые, витиеватые, полные умных слов, которые на трезвую голову никто бы не рискнул произнести вслух. Алиса слышала их отголоски — обрывки фраз про «дискурс», «пост-иронию», «метамодерн», — но не вслушивалась, потому что Лера увела её в соседнюю комнату. Посплетничать.
Лера прикрыла дверь, оставив щёлку, в которую сочился жёлтый свет из коридора, и привалилась спиной к шкафу. Берет она уже где-то потеряла, волосы растрепались окончательно, но глаза горели трезво и цепко, она выпила ровно столько, чтобы стать собой, не переставая себя контролировать.
— Короче, — сказала она без предисловий, — план у меня был такой. Пододвинуть тебя к Тиму.
Алиса моргнула. Один раз. Потом второй. Слова не долетали, требовалось время, чтобы их рассортировать.
— Ну, я вижу, — Лера пожала плечами, будто говорила о чём-то само собой разумеющемся, вроде прогноза погоды. — Все видят, как ты на него смотришь. Да и он сам, по сути, не против. Я же не слепая. Ты смотришь на него, как на чудо. Но играть в бутылочку при Варе? — Лера покачала головой. — Она ж мелкая. Ей четырнадцать. Это как-то... непедагогично. А вот в правду или желание — уже куда терпимее. И будет получше. Попроще. Без этого вот цирка с крутящейся бутылкой и всеобщим ржанием, каким я задумывала изночально.
Она сделала паузу перед самым важным словом в предложении.
— Я это всё, собственно, к чему. Ты мне скажи: тебе заказывать танец с Тимом или нет?
Алиса похлопала глазами. Это было единственное, на что она сейчас была способна: хлопать глазами, дурацкой сломанной куклой, оставляющей внутри себя хриплое «мама, мамочка».
— Нет, — выдохнула она. — Нет, конечно нет. Не делай так. Не при всех. Не хочу такого.
Слова вырвались раньше, чем мозг успел их утвердить. Они были правильными и трусливыми.
— Ну, как скажешь, — Лера пожала плечами и выскользнула обратно в комнату, оставив за собой только шлейф духов перевешанных с спиртовой вытяжкой и лёгкое разочарование, которое, впрочем, могло Алисе просто померещиться.
Алиса стояла и думала.
«А почему нет? Почему? Вот так, просто: три буквы, одно слово, а за ним пропасть не случившегося. Почему сказала нет? Потому что страшно? Потому что стыдно? Потому что где-то внутри сидит та самая аристократическая брезгливость, которая даже не смотрит в сторону счастья, если счастье предлагают при свидетелях? Дура. Дура, дура, дура.»
В комнате уже шёл кон правды или действия.
Круг сидел на полу, на разбросанных подушках. Посередине, как алтарь, стояла пустая бутылка из-под вина, служившая инструментом судьбы и первопричиной последующего обстоятельного хаоса. Очерёдность двигалась медленно, как ленивая карусель: вот Максим выбрал правду и теперь с умным видом рассказывал что-то про свой первый проект, Варя выбрала действие и под общий хохот изображала пингвина, несущего в лапах яйцо.
Потом очередь дошла до Тома.
— Действие, — сказал он.
— Поцелуй с Алисой! — выпалила она, и её глаза загорелись невинно-садистским огнём в глазах, смотрящих на жука с оторванными лапками.
Алиса медленно повернулась к Тому. Он сидел на подушке, большой, нескладный, и смотрел на Алису, поражённую коварством подруги.
Алиса, откланиваясь, попыталась подать ему руку, мол, давай сделаем это быстро, по-товарищески, никто не пострадает, кроме гордости. Но Том не оценил. Он потянулся к её щеке, а она, вовремя отвернувшись, прижала ладонь ко рту и изобразив рвотные позывы с таким усердием, будто репетировал эту сцену перед зеркалом последние полгода.
Комната взорвалась хохотом. Алиса выдохнула и, пользуясь моментом, перенаправила вопрос Максиму. Ей было уже откровенно всё равно на игру. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на хихикающую в кулачок Леру.
Лера сидела напротив, и в её глазах плясал пьяный огонёк. Она переводила взгляд то на окно, за которым ещё не стемнело, то на Алису. То на окно. То на Алису. И по этой траектории Алиса поняла: что-то будет. Что-то, чего она не заказывала, но что Лера, кажется, всё-таки решила исполнить по собственному рецепту.
Заиграла песня. Группа «АлисА» — ну конечно, кто бы сомневался, что в плей-листе Леры, составленном специально под вечер, найдётся место для этого. Лера похихикивала, поглядывая на подругу поверх пластиковых стенок.
Алиса демонстративно закатила глаза так, что зрачки чуть не увидели испещрённый трещинками мозг.
— В чём дело? — спросила Варя, которая всё ещё не понимала, почему её блестящий план с поцелуем провалился, а теперь ещё и какие-то непонятные переглядки.
— Да непонятно, — Алиса вздохнула. — То ли зигу кидать, то ли креститься начинать.
Варя снова ничего не поняла и открыла рот, чтобы спросить, но передумала и просто махнула рукой.
Песня сменилась. Теперь звучала Людмила Гурченко и Лера, которая, кажется, только и ждала этого момента, театрально отыгрывала. Она фокусировала внимание на строчке «что мешают спать», растягивая гласные, прижимала ладонь к груди, и в этом жесте с придыхании было столько интимности, что Алиса невольно отводила глаза. Ассоциации лезли в голову тёплыми октябрьскими мухами. Ей казалось, что Лера поёт только для одного человека в их компании, Максима, и от этого становилось неловко.
Неожиданно со стороны Тима она увидела протянутую руку. Это произошло так быстро, что Алиса не заметила, когда он встал с колен. Его ладонь была раскрыта.
— Потанцуем?
Алиса встала. Ноги работали, будто через ватную прослойку, отдельно от мозга, тело знало ответ раньше, чем она успела его сформулировать. И вот она уже стоит напротив Тима, его рука осторожно висит около её талии, не касаясь, но и не отстраняясь — зазор в несколько сантиметров.
Песня снова сменилась, та же Гурченко, но «Московские окна». Толстые пальцы басиста задёргали струны где-то в глубине записи, и комната поплыла. Алиса каблуками старалась не отдавить ноги Тиму. Она не умела и не любила танцевать — всегда чувствовала себя негнущейся, но в подвешенности к Тиму, она чувствовала себя до странности приятно. Они были заключены в прозрачный шар, и весь остальной мир, как бы вытеснялся со своими глупостями, ёрничеством и мелким предательством во славу смеха.
Промежуток между его рукой и её талией сокращался и готов был достигнуть предела, а тем временем уже встала и Лера. Она привлекла Максима к танцу, взяла его за руку властно и закружила по комнате. Лера танцевала куда лучше Алисы: она выкручивала, наворачивала, падала в какие-то немыслимые пируэты, будто гравитация делала для неё исключение. Том постеснялся танцевать с Варей. Он вообще застеснялся всего на свете, а после её удара по руке вовсе забился в угол с видом человека, выполнившего свой социальный минимум.
Танец кончился в момент, когда Лера, уже изрядно подрастерявшая координацию, но не растерявшая амбиций, попыталась прильнуть к плечу Максима, а тот увернувшийся от более сотни прошлых попыток до этого, сделал полшага назад и перехватил её за локоть, превращая потенциал в жест вежливой заботы. «Осторожно, тут провод», — сказал он, хотя никакого провода на полу не было. Лера фыркнула, но сдалась. Танец растворился в воздухе.
Алиса плыла. Комната качалась, свет от лампы, на смену солнцу, размазывается по стенам жёлтым маслом, превращая песни в колыбельные. Вечер коварная штука. Он снова затянулся полотном скуки.
Разговоры вернулись к коллекции деда.
— Концепция, безусловно, была отличной, — говорил Максим чуть снисходительно, — Но вот объём работы явно нам не по плечу. Вы, ребята, молодцы, спору нет, энтузиазм — это прекрасно. Но альбомов нереально много. И это, я так понимаю, только вершина айсберга. А под водой ещё сотня историй. И каждую нужно оцифровать, атрибутировать, вписать в контекст. Это не проект. Это диссертация. Докторская. Однако, — Максим откинулся на спинку дивана, — смотря на всё это, мне в голову приходит кое-что. Эту же историю— можно раскрыть и без фотографий. Фотографии, они же как... как довесок к концепции. Понимаешь? Они иллюстрация. А концепция она сама по себе. Она либо работает, либо нет.
Он почесал подбородок.
— Вот смотри. Возьми Ренессанс. Там что? Там каждая картина — это целый мир. Перспектива, светотень, анатомия, аллегории. Ты смотришь на «Тайную вечерю» — и тебе нужно знать, кто такой Иуда, что такое Троица, почему именно тринадцать человек за столом. Это пафос раскрытия. Это сложно. А возьми Малевича. «Чёрный квадрат». Всё. Тот же пафос, тот же эффект, а квадрат — проще. Понимаете, о чём я?
Смысл выделываться? — Максим развёл руками. — Смысл городить все эти альбомы, сканы, архивы, когда можно сделать проще, чище, концептуальнее? Квадрат. Метафора дома. Метафора жильцов. И всё. Без фотографий.
Он сделал паузу, чтобы отхлебнуть из бокала.
— Да и поработать с дедом вы всё ещё можете. Бесплатно. И отдельно. Так что ничего вы не теряете. Я от проекта не отказываюсь — я предлагаю его переосмыслить. Сделать легче. Воздушнее. Без вот этого вот музейного груза.
Алиса слушала, на уровне солнечного сплетения у неё зарождалось то самое чувство, непримиримого отказа. Максим был слишком умён, чтобы отказывать прямо.
Она мысленно отвлекалась от поражения. По правде говоря, она специально забыла обстоятельство, которое привело Максима и компанию сюда. Забыла, как уговаривала Тима, как они собирали клубнику на лестнице. Забытое возвращалось к ней, хотя никогда не покидало. Подкатывающее осознание было плоховатым. Оно подкатывало волнами: то отпустит, то снова накатит, а она сидела и молчала.
Чтобы не утонуть в этом осознании, Алиса углублялась в бесформенные инсталляции, порождённые её пьяным разумом.
Вот — избирательная кабинка. Заходишь, задёргиваешь шторку. Шторка покрыта российским триколором — белый, синий, красный, всё как положено. Но заходишь внутрь, а внутри флаг другой страны. Или вообще не флаг, а зеркало. Или просто темнота. И ты стоишь там и не понимаешь: ты всё ещё здесь или уже там? И кто решает, что снаружи, а что внутри?
Лера чуть опечалено сидела за столом и рассматривала фотографии в альбоме, и вытирая испарину с шеи тонким жёлтым платком в горошек, на её голове снова высился берет. В стороне стояла недопитая бутылка.
— Да жили не богато... — протянула она, водя пальцем по пожелтевшему снимку. — Ты посмотри, такое платье прилично стоило, даже если только ткань. Закупалась, видимо, специально под праздник. Вон, видишь, плов горой с лепёшками, бешбармак, пиалы не банальные. А сидит платье плохо. И фасон у него странный.
Она перевернула страницу. Ещё одна. Ещё.
— На Зингере, наверное, сама сделала, — хмыкнула она, тыкая в фотографию, где женщина с неестественно прямой спиной стояла у стола, ломящегося от угощений.
— Ну а откуда идея такая одеваться вот так? — Лера обвела рукой снимок, будто приглашая всех присутствующих в свидетели. — Они ходили в чём? Боже, а в чём они действительно ходили? В войлоке? Ну допустим. А тут, вот это. Чуждая, абсолютно навязанная концепция. И ты понимаешь вообще, что? — она подняла глаза на Максима, который кивал с видом человека, давно всё понявшего, хотя на самом деле думал о том, не пора ли открыть вторую бутылку. — Это только материальное доказательство ментальной гимнастики. Глобализм Советов растворил культуру. Прекрасную культурную идентичность. Взял и растворил. Как сахар в чае. Был сахар, чпок, и нет сахара. Одна сладость, происхождения которой уже не разобрать.
— Лер, может, тебе хватит уже? — осторожно вставил Тим, покосившись на её бокал.
— Да ты послушай! — Лера отмахнулась от него, как от назойливой мухи. — Вот. Алис. Алиса, подойди. Объясни Максиму и Тому об этом. Вы, ребята, много узнаете. Алиса шарит капец как.
Алиса не двинулась с места. Она стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и смотрела на Леру с чувством: вроде бы и хочешь отдёрнуть, но понимаешь, что он уже летит.
— Но сейчас вот послушай меня, — Лера перевела дыхание и выставила указательный палец — Мы творим. Всё это наше творчество. И оно — совсем не в ту сторону. Это игрушка. Игрушка предрассудков, любых предрассудков. Нам нужно...
Она запыхалась. Грудь её вздымалась, берет окончательно сполз на ухо, и теперь она была похожа на французского художника-импрессиониста, который только что проиграл в карты последний франк.
— Нам необходимо вернуть в дискурс искусство-центризм, — продолжила она, чуть отдышавшись, и слова теперь текли медленнее, тяжелее, будто каждое из них весило по килограмму. — Отвести его в сторону от политики. Насколько это вообще возможно. Уйти в пустыню. В пустыню от мифического мышления. От мифопоклонства, когда люди пишут идиотскую книгу, беря в основу что-то, без чего она — обычное, безыдейное, безвкусное... — она на секунду запнулась, подбирая слово, — ...говно.
Том чуть заметно отодвинулся от неё.
— Если мы все уйдём в пустыню и успокоимся, — Лера не заметила его манёвра или сделала вид, что не заметила, — то всё восстановится. И появится новое. Люди должны промедитировать. С спокойной и чистой от эмоций душой. Промедитировать культуру. И направить её в вечность. Сидеть над черепками. И лепить дальше. Пока не закончится форма.
Она замолчала. На этот раз пауза была длиннее. В комнате молчали все и только музыка играла, не меняя усыпляющего настроя. Максим, слегка поддатый, смотрел на шею Леры. Том смотрел куда-то в угол, где, возможно, обитало спасение.
— Хотя не слушай Алису, — вдруг сказала Лера, и голос её изменился: стал тише, но острее, как нож, который только что наточили. — Что она, что другие — цепляются, цепляются, цепляются за старое. Утопают в вине. В горе. В жалости. Прости, Алиса, но это так.
Алиса попросила Тома встать, и сама уселась рядом с Лерой теребя её за плечо с просьбами успокоиться, а мама поглядывала на коричневую бутылку, нависающую над альбомами.
— Но какая это жалость? — Лера повернулась к ней, и в её глазах блеснуло что-то — не то слёзы, не то просто отблеск жёлтого света. — Просто сидишь и скорбишь. Не называя. И думаешь, будто от этого что-то... нет. Не надеешься, что что-то будет. Это вообще кошмар.
Она стукнула ладонью по столу и альбомы подпрыгнули, не опрокинув бутылки. Алиса подставила под низ стола ногу, так, чтобы его можно было перевернуть в любой момент.
— Нужно заявлять, что было плохо. И творить при поддержке. Даже если с нуля. Даже если с другого места. Сидеть и делать. Сидеть и делать.
На альбомы упал Лерин берет, точно красный гриб. Максим кашлянул. Том потянулся за бутылкой. Алиса всё так же стояла у косяка.
Лера снова продолжила. Это было неизбежно — как прилив, как смена времён года, как коммунальные платежи. Остановить её сейчас мог бы только пожар, да и то не факт.
— Нельзя доверять искусство и культуру выживальщикам, — сказала она, и слово «выживальщики» выплыло из её рта, как диковинная рыба, которую никто не звал, но которая приплыла сама. — Они никогда ею не интересовались. Понимаете? Ни-ко-гда. Искусство для них — это что-то между «можно это съесть?» и «сколько это стоит?». Всё. Других категорий нет.
Она обвела комнату взглядом, проверяя, все ли прониклись. Максим кивал с умным видом. Том смотрел на неё с тем же выражением, с каким смотрят на внезапно заговорившую мебель: вроде бы интересно, но немного жутковато. Алиса не двигалась.
— Никто в здравом уме не отправит с ровной душой человека работать нищим художником, — Лера рубанула ладонью воздух, и берет на столе чуть подпрыгнул. — Никто. Это социальное самоубийство. Это как сказать ребёнку: «Иди, доченька, учись на поэта, будешь жить в подвале и питаться святым духом». Нормальные родители так не говорят. Нормальные родители говорят: «Иди в экономический». Или в юридический. Или в нефтегазовый. Куда угодно, лишь бы не в искусство. И это не их вина. Это система. Система, в которой культура — это придаток. Довесок. Бантик на коробке с настоящей жизнью.
Она перевела дыхание. Глотнула из бокала — того самого, который Том безуспешно пытался отодвинуть последние полчаса.
— И теперь... теперь. — Лера понизила голос, и все невольно подались вперёд, даже Алиса чуть отлипла от косяка. — Задумайтесь. Ведь культурой сегодня могут заниматься серьёзно только леваки. Потому что они уже нищие. Им нечего терять. Они уже там — в подвале, на святом духе, с томиком Маркса под головой. У них стартовые условия — дно. И вот с этого дна они и творят. Потому что снизу падать некуда. А нормальный человек с ипотекой и кредитной машиной — он не может себе позволить роскошь настоящего искусства. Он будет делать то, что продаётся. То, что покупают. То, на что есть спрос. А спрос — это не искусство. Спрос — это рынок.
Она ненадолго замолчала и встала с места, проходя в пространство между столом и книжным шкафом.
— И вот в этом я вижу что-то, — сказала Лера тише, почти шёпотом. — Необходим компромисс. Но я не знаю пока какой.
Алиса смотрела на неё и думала о том, что компромисс ещё одна форма самообмана. Сложнее, чем пустыня с черепками и вставшим над ними бедуином. Потому что компромисс это не про «мы все немножко неправы, но давайте попробуем вместе», а «я слишком слаб доказывать обратное», особенно когда в голове звенят дурацкие песни со стихами.