Пустой

Глава 5

Я быстро натянул джинсы — грубая ткань на этот раз не проскользнула сквозь бедра — и сорвался с места. Я не стал ждать лифт. Я бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чувствуя, как искусственное тепло в груди греет мои призрачные легкие.

Дождливый Сиэтл встретил меня темнотой и запахом мокрого бетона. Улица была пуста. Город спрятался за запертыми дверями, уткнувшись в экраны сериалов — в ту жизнь, которой я лишился пару часов назад. Теперь я стоял под холодным ливнем, одетый в чужие штаны, с чужим сердцем в груди.

Одинокая машина разрезала шинами лужи и скрылась за поворотом, оставив меня один на один с пустой улицей. В паре кварталов ниже полыхала вывеска бара «Юпитер» — куда я заходил топить свои тоскливые будни. Я сорвался на бег. Дождь хлестал по голой груди, но я не чувствовал холода — я чувствовал, как внутри меня медленно гаснет украденная «искра».

Ярко-синий неон вывески превращал граффити на стенах в ожившие галлюцинации, но мне было плевать на искусство. Я толкнул тяжелую дверь. Внутри было тепло, пахло старым деревом и бурбоном, а из колонок лениво вытекал тягучий, как патока, джаз.

— Приятель, мы уже закрыты. Заходи завтра, ок? — Девушка за стойкой даже не подняла головы, что-то сосредоточенно печатая в терминале.

Музыка захлебнулась и стихла. В наступившей тишине звук моих босых ног по доскам пола казался оглушительным. Она подняла взгляд, и её брови поползли вверх.

— Ты чего такой потрепанный? Еще и голый наполовину. На дворе не июль, парень.

— Меня обокрали… там, в переулке, — мой голос прозвучал как шелест сухой листвы. — Спасибо, что хоть штаны оставили. Зашел погреться на минуту. Я уже ухожу.

В голове лихорадочно бился один вопрос: зачем? Зачем я пришел туда, где меня помнят живым? Может, я искал сочувствия? Или просто хотел напоследок услышать джаз?

— Ладно. Я сегодня добрая, — она вздохнула и бросила куртку на спинку стула. — Один шот за мой счет. Согреешься и пойдешь сдаваться копам. — Она повернулась к полкам, звякнув бутылками. — Завтра придешь в нормальное время и расскажешь свою историю. Я собираю такие байки для своей коллекции. Я Эдди, кстати.

Она поставила стопку перед моим лицом и замерла, ожидая, что я назову свое имя. Имя, которое теперь принадлежало трупу на асфальте.

И в этот миг до меня дошло. Я пришел сюда не за джазом. Не за выпивкой. Меня вела нечеловеческая жажда. Голод, который выжигал всё изнутри, требуя тепла, чтобы просто продолжать существовать. Я смотрел на Эдди, на пульсирующую жилку на её шее, и чувствовал, как моя «искра» внутри заходится в предсмертном танце.

— Сходил бы ты к врачу, парень. Вид у тебя нездоровый. А от взгляда мурашки по коже… — Эдди накрыла стопку ладонью, прерывая мой затянувшийся гипноз. — Тебя по голове не били? Может, сотрясение? При нем пить нельзя, станет только хуже.

Я накрыл её руку своей. Это было нагло, совсем не в моем стиле — при жизни я был из тех, кто боится даже случайного касания в лифте. Но сейчас я искал тепла ее тела.

— Спасибо за заботу, Эдди, — прошептал я, вглядываясь в её лицо.

Я сосредоточился, пытаясь вытянуть из неё хоть каплю золотого тепла, что согревало её изнутри. Но ничего не произошло. Пустота в моей груди не шелохнулась. Она прищурилась, в её глазах мелькнула тень подозрения, и она убрала руку. Обычного касания рук было мало — жизнь не желала перетекать в меня так просто. Всё оказалось сложнее: мое новое тело требовало настоящей борьбы или полного подчинения жертвы. Придется учиться охотиться.

— Хотя… ты права, — я отстранился, чувствуя, как внутри снова начинает зудеть холод. — Может, и сотрясение. Не буду рисковать.

— В общем, — она закашлялась, поправляя воротник блузки, — давай, топай отсюда. В полицию иди или в больницу.

— Спасибо, что дала согреться, — я поднялся. Бар «Юпитер» с его джазом и неоном внезапно стал мне тесен.

Я уже взялся за дверную ручку, когда она бросила мне в спину:

— И глаза проверь. Цвет у них… странный.

Я не обернулся. Только поднял руку в прощальном жесте, стараясь, чтобы мои движения выглядели плавными, человеческими. Сиэтл встретил меня ледяным дождем. Из-за туч не было видно ни луны, ни звезд — небо было таким же серым и мертвым, как и моё новое существование.

Идти было некуда. Домой не попасть. Друзей, которые пустили бы «пожить», у меня никогда не было, а коллеги по работе… они бы не узнали меня без очков и с этим ледяным взглядом. А время тикало. Мой «заряд» испарялся с каждым шагом. Я понимал: скоро я перестану чувствовать вес собственных ног, а мысли снова превратятся в невнятный шум. Мне нужна была постоянная подпитка.

Я тратил последние крупицы тепла на то, чтобы просто не потерять штаны. Глупо. Логика кричала, что я цепляюсь за старую тряпку, как покойник за гроб, но эти джинсы были единственным, что связывало меня с миром живых. Последняя соломинка над пропастью.

Мне нужно было место, где я мог бы оставить их и развоплотиться, сохранив остатки энергии для чего-то более важного, чем имитация приличий.

Ноги сами привели меня обратно. Серая бетонная коробка, одна из тысяч в этом городе. Я задрал голову, провожая взглядом бесконечные ряды окон, и остановился на крыше. Пожарный выход. В таких домах его редко запирали — всем было плевать.

Домофон на входе сдох еще в прошлом десятилетии, лифт работал со скрипом, который был слышен в соседнем квартале. Лестница — слишком долго. Каждая секунда ходьбы сжигала мой заряд.

Внезапно я перестал чувствовать большой палец на левой руке. Я посмотрел вниз: он просто исчез, растворился в ноябрьском воздухе. Паника ударила в голову. Я начал лихорадочно тыкать в кнопку вызова лифта. Что будет, если я исчезну прямо в кабине? Провалюсь сквозь пол в шахту или останусь висеть пылью, дожидаясь утра и первого жильца, решившего поехать на работу?

Двери ползли вечность. Я буквально ввинтился внутрь и снова начал бить по кнопке верхнего этажа. Нервы сдавали. Эмоции поглощали скудные запасы энергии быстрее, чем движение. «Тихо. Дыши… хотя тебе это и не нужно», — приказал я себе.

Я сосредоточился на левой руке. Если я не могу её удержать, я её отпущу. Я позволил ей развоплотиться полностью. До самого плеча теперь была пустота — ни тканей, ни костей, ничего, что мог бы уловить живой глаз. При жизни я никогда не испытывал ничего подобного. Это было жутко, но в то же время… захватывало дух. Какая ирония: всё самое интересное в моей жизни началось только после того, как она закончилась.

Энергии, освобожденной от развоплощенной руки, хватило на лишние двадцать секунд — достаточно, чтобы лифт с натужным стоном дотащил меня до последнего этажа. Каждая крупица тепла была на вес золота.

Коридор встретил меня могильной тишиной. Только через пару секунд сработал датчик движения, и над головой с сухим треском вспыхнула одинокая лампа. Жильцы здесь были экономными.

На последнем этаже почти никто не жил. Застройщик в свое время схалтурил, сэкономив на звукоизоляции крыши, и теперь любая прогулка голубя над головой отзывалась в квартирах грохотом кавалерийской атаки. В свое время я повелся на низкую цену аренды, но выдержал всего две недели этого птичьего ада, прежде чем доплатил и съехал ниже. Никогда не советовал бы повторять этот эксперимент живым, но мертвому мне это сослужило добрую службу.

Именно тогда я и узнал про выход на крышу. Соседи вечно бегали туда распугивать птиц, поэтому замок давно сорвали. Дверь просто обязана была быть открыта. Так и оказалось. Сквозь узкую щель до меня донесся мерный, гипнотический перестук дождя по гудрону.

Чтобы толкнуть тяжелый металл, мне пришлось снова вернуть плоть руке, но цена оказалась высокой. Я пожертвовал правой ногой — она мне никогда не нравилась.

Штанина мгновенно обмякла и повисла в воздухе, внутри неё теперь не было ничего, кроме холодного ноябрьского сквозняка. Перекачивать энергию в центр, к этой крохотной искре в груди, было куда проще, чем заставлять материю обретать форму. Правая рука быстро «отросла» из плеча, а я, нелепо подпрыгивая на одной ноге, выбрался на крышу. Опершись плечом о косяк, я осторожно прикрыл за собой дверь, оставив едва заметную щель. Меньше всего мне хотелось застрять на этой высоте без единого шанса на спуск.

Рука исчезла мгновенно, а вот нога возвращалась нехотя, медленно, и на пальцы энергии уже не хватило — ступня осталась тупой, обрубленной культей. Лампочка над дверью пожарного выхода перегорела, и в этой части крыши царила тишина.

Мне везло. Я мог спокойно выбрать место для своей «закладки». Нужно было учесть всё: случайных курильщиков, вездесущих голубей и этот проклятый бесконечный дождь.

Недалеко от входа я заметил деревянную тумбу, но на ней стояла пепельница, полная размокших окурков — значит, здесь бывают люди. Рядом темнел металлический ящик, к которому тянулись связки проводов. Электрощиток. Он был заперт на спецключ, но я знал этот замок — такие вскрываются любой тонкой пластинкой или старой кредиткой. И тут мне в голову пришла идея, которая потребовала от меня полной концентрации.

Я добровольно отказался от плотности. В ту же секунду звуки и цвета вымыло из реальности, мир вокруг стал серым, плоским и тусклым. И вот теперь, своими мертвыми глазами, я увидел свою истинную форму. На мне была та же рабочая одежда докера, в которой я встретил смерть на асфальте. В физическом же мире соседские штаны бесшумно упали на гудрон, превратившись в пустую тряпку.

Я просунул призрачную руку сквозь тонкий металл дверцы и сосредоточился на одном указательном пальце.

Я снова почувствовал это — яростное сопротивление самой вселенной. То, что я пытался сделать, было физически противоестественно, пространство вокруг пальца словно загустело, превращаясь в бетон. Но когда палец материализовался внутри ящика, я резко ткнул вверх, туда, где нащупал язычок замка. Металлическая пластина поддалась, провернулась на девяносто градусов и замерла.

Дверца противно заскрипела, открываясь под собственным весом. Видимо, петли не смазывали с момента постройки дома. Внутри ящика клубились вековые залежи пыли и мусора. Глядя на этот хаос из оголенных проводов и грязи, я удивился, как здесь до сих пор не случилось короткого замыкания.

Я попытался дунуть на вековую пыль, но ничего не произошло. У призраков нет дыхания, как нет и легких.

Чтобы расчистить место, мне пришлось снова собирать себя из пустоты: туловище, голова, одна рука и одна нога — тот минимум, который позволял мне взаимодействовать с реальностью, но сжигал остатки искры в груди с пугающей скоростью. Пока я вытирал пыль ладонью, я почувствовал, как мой мизинец просто растворился, превратившись в серую дымку.

Дождь тяжело барабанил по моей голой спине. Упершись лбом в холодный металл шкафа, чтобы не рухнуть на гудрон, я присел на корточки. Ладонь была грязной, и я вытер её о собственный торс. Одной рукой я кое-как свернул мокрые штаны и уложил их в щиток, на относительную чистоту.

Дверца закрылась с тем же противным скрипом, который, казалось, разнесся по всей округе. Я слегка хлопнул по металлу, и язычок замка послушно качнулся, вставая на место. Всё. Закладка сделана.

— Эй! — резкий голос разрезал тишину крыши. — Кто тут балуется?

Я рванулся в сторону, теряя равновесие на одной ноге, и рухнул. В ту же секунду яркий луч фонарика вспорол темноту, проносясь прямо над тем местом, где я лежал. Но света коснулась лишь пустота. Силы окончательно покинули меня, тело развоплотилось, оставив на крыше только бестелесную тень.

Я лежал на спине и смотрел на вошедшего — пожилого мужчину в поношенной куртке. Он водил телефоном из стороны в сторону, выхватывая из ночи старый табурет, пепельницу и скомканные пачки сигарет. Луч прошел сквозь меня, не зацепившись ни за один атом.

— Опять эти проклятые птицы. Пернатые крысы, никакого покоя от них…

Я не слышал его голоса — только монотонный белый шум, из которого мой мозг сам выстраивал слова, читая их по его недовольно поджатым губам. И тут старик сделал то, чего я, в своем высокомерии, совсем не предусмотрел.

Он наклонился, выбил из-под двери старый деревянный клин и с силой захлопнул её. Железный лязг замка прозвучал для меня как приговор. Он отрезал мне путь назад, заперев меня в клетке из дождя и ветра.

Я распластался на гудроне, раскинув руки в стороны, и уставился в бездонное черное небо Сиэтла. Ледяные капли дождя больше не барабанили по спине — они просто проходили сквозь меня, не встречая преград. Теперь у меня было полно времени, чтобы подумать.

Без физической оболочки энергия почти не расходовалась. Если задушить в себе остатки эмоций, отключить чувства, зрение и слух, можно просуществовать в этой серой коме очень долго. Долго, но не вечно. Любая искра рано или поздно гаснет, если не подкидывать в топку новые жизни.

До рассвета оставалась целая вечность. Я закрыл то, что раньше называл глазами, и позволил себе раствориться в шуме дождя.

Глава 6

Миллер не помнил, как доехал. Дождь на лобовом стекле, красные стоп-сигналы перед глазами — всё слилось в одну сплошную полосу.

Дверь в прозекторскую влетела внутрь, ударившись о стопор с металлическим звоном. Запах формалина и дешевого освежителя воздуха ударил в нос, но Джед его не заметил. Он видел только лысину Боба, склонившуюся над столом.

— Боб, ты старый маразматик! — голос Джеда отразился от кафельных стен, как выстрел. — Ты вообще смотришь, под чем ставишь свою подпись?! — Снова заливаешь глаза на рабочем месте? — Джед швырнул папку. Она проехалась по столу, заваленному документами, и остановилась прямо перед носом патологоанатома.

— Пошел к черту, Миллер, — Роберт Блейк даже не поднял головы. Он открыл дело Эллисон Кларк, и его мутные глаза пробежались по строчкам. — Обычный инфаркт. Чего ты взвился, как подстреленный? Я подписываю эти бумажки пачками, даже не моргая. В тот день у меня был завал и вскрытие делал не я.

Дверь в прозекторскую тихо скрипнула. В проеме застыла девчонка. Маленькая, в белом халате, который казался ей велик на размер. Она молча разглядывала двух старых зубров, пока в воздухе висело тяжелое мужское раздражение.

— Детектив, он прав, — её голос разрезал тишину, как скальпель. — Вскрытие проводила я.

Оба мужчины обернулись. Боб болезненно поморщился и закрыл глаза ладонью, словно у него внезапно разболелась голова.

— Опять ты? Боже, Клэр… — Боб тяжело вздохнул. — Ну сколько раз я просил? Твои выходки сожрут мою пенсию раньше, чем я до неё доползу. До приказа осталось вот столько, — он сдвинул большой и указательный пальцы так, что между ними едва пролез бы волосок.

— Простите, сэр, — она смотрела на него в упор, без тени страха. — Я просто делала свою работу. За ту мизерную зарплату, которую мне здесь платят.

Миллер не сводил с неё глаз. Что-то в её позе, в этом упрямом развороте плеч было до жути знакомым. В груди противно заныло, словно старый шрам отреагировал на перемену погоды. Это был взгляд Нила. Тот же вызов, та же святая вера в то, что мир можно починить.

— Ладно, Боб, — Джед рывком забрал папку со стола. Гнев ушел, сменившись странным оцепенением. — Извини, я на взводе. Слишком много кофе и дерьмовых новостей.

Но смотрел он только на неё. На белом халате тускло блеснул пластик бейджа: «К. БЛЭЙК».

— Блэйк? — Миллер нахмурился, переводя взгляд с обрюзгшего лица Боба на острое лицо девчонки. — Вы что, родственники?

— Поздравляю, Миллер, ты всё еще настоящий детектив, — Боб нехотя указал на неё большим пальцем. — Моя племянница. Кость в моем горле и наказание за все мои грехи. Ну? Где она напортачила на этот раз?

Клэр громко хмыкнула — ровно так, чтобы её услышали все присутствующие. Старый патологоанатом потянулся к папке, надеясь поскорее замять дело, но Джед убрал руку.

— Всё в порядке, Боб. Просто девчонка перепутала графы, когда заполняла отчет, — Джед заставил свой голос звучать ровно, почти скучающе. Он наконец перевел взгляд на Роберта, маскируя бурю внутри привычной маской усталости. — Я задам ей пару вопросов, исправлю всё сам. Заодно познакомлюсь с пополнением. Если ты не против, конечно.

Роберт устало махнул рукой, словно отгонял назойливую муху.

— Делай что хочешь, Миллер. Может, хоть ты вложишь в её голову немного ума, потому что моё терпение официально кончилось, — Боб наклонился ближе, и Джед уловил кислый запах перегара. — Только не наседай на неё слишком сильно, ладно? Она всё-таки семья, — закончил он тише.

Джед выдавил подобие улыбки. Перед глазами на миг всплыл тот самый первый день, когда ему в напарники всучили Нила. Воспоминание кольнуло под ребрами, заставляя Миллера посуроветь. Он тяжело хлопнул старого приятеля по плечу.

— Просто пара уточнений для рапорта, старик. Не переживай.

Нил тоже был занозой в заднице. Он лез куда не просят, бодался с капитаном и верил в справедливость так неистово, что это пугало. Тот самый упрямый наклон головы, когда он собирался выдать очередную чушь или — что случалось реже, но всегда в точку — гениальную идею, спасавшую всё дело.

Джед увидел это в Клэр по одному её движению.

Клэр уже набрала в легкие воздуха, чтобы выплеснуть гнев в лицо дяде или этому наглому детективу, но Миллер её опередил.

— Пойдемте, мисс Блэйк. Я покажу вам, как правильно заполнять бумаги, чтобы нервные копы не врывались сюда и не орали на бедного Роберта в будущем.

Он кивнул в сторону рядов стальных холодильников, где в стерильной тишине покоились те, кому уже некуда было спешить. Миллер бывал здесь так часто, что ориентировался в этом лабиринте смерти лучше, чем у себя в гостиной. В холодном, бьющем сверху свете ламп его темная кожа отливала литой бронзой.

— Это вовсе не чушь! — Клэр снова вскинула подбородок, едва они отошли на пару шагов. — И это не первое мое вскрытие!

Джед вздрогнул от этого жеста, как от пощечины. Образ Нила стоял перед глазами так ярко, что на секунду перехватило дыхание. Он стиснул челюсти, загоняя призраков прошлого обратно в подвал сознания.

— Просто покажите мне то, что нашли, мисс Блэйк, — его голос стал сухим и жестким. — А чушь это или нет, решать буду я.

Клэр молча протянула руку. Джед отдал ей дело Эллисон Кларк. Она быстро пролистала страницы, добравшись до самого конца — туда, где были прикреплены фотографии. Снимки сердца, гистология и увеличенные кадры образцов крови.

— Вот, взгляните, — она ткнула пальцем в фотографию, сделанную под микроскопом. В её глазах горел холодный научный азарт. — Видите это? Структура белка изменена. И это, детектив, никакой не инфаркт.

Миллер забрал папку. Его пальцы, привыкшие к тяжести рукоятки пистолета, теперь осторожно держали глянцевые снимки, до которых он не добрался в участке. В этих серых пятнах и резких тенях было что-то до жути знакомое, что-то, что заставляло волоски на загривке встать дыбом.

— Что значит «не инфаркт»? — голос Джеда прозвучал глухо в пустоте прозекторской. — На теле нет ни одной царапины. Никаких следов насилия.

— На теле — да, — Клэр выделила это «на», словно подчеркивая очевидную глупость его слов. — Но посмотрите на кровь. Она не свернулась, детектив. Она кристаллизовалась.

— А если проще? — Миллер перевернул снимок сердца. На обороте, мелким, почти бисерным почерком было выведено: «Естественные причины?».

— Проще говоря, её заморозили.

Миллер выдавил короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель. Но Клэр не улыбалась.

— Её заморозили изнутри, — продолжала она, наступая. — Мгновенно. Словно кто-то впрыснул в её вены жидкий азот. По всему телу. Одновременно. И сердце просто не выдержало.

Джед поднял взгляд. Он навис над ней, как исполинский дуб, выросший среди бетона, черный и непоколебимый. Любой другой на её месте уже попятился бы, но Клэр не дрогнула. Она смотрела прямо на него, и в её глазах не было страха — только упрямый вызов.

— Зачем ты вообще полезла в гистологию? — спросил он. — Лишние анализы, трата бюджета. Ты понимаешь, что подставляешь Боба?

Клэр на мгновение смутилась. Она отвела взгляд и принялась поправлять волосы — жест, который на секунду выдал в ней ту самую девчонку, которой она была за пределами этого царства трупов.

— Посмотрите на фото сердца, детектив. Видите этот странный будто стеклянный блеск на клапанах? Это аномалия. Так быть не должно.

И тут Миллер вспомнил. Этот блеск… он уже видел его. Не в учебниках и не в гребаных журналах. Он видел его в другой папке, которую перелистывал по ночам до тех пор, пока буквы не начинали плыть.

— Никому ни слова, — Джед захлопнул папку. — Молчи, если хочешь сохранить работу.

Он резко развернулся и зашагал к выходу, чеканя шаги по кафелю.

— Если продолжишь отнимать время детективов своей ерундой, тебя не спасет даже Роберт Блейк. Учись у дяди закрывать глаза в нужный момент, и, может быть, ты протянешь здесь так же долго, как и он.

Он не оборачивался, но кожей чувствовал её взгляд. Клэр провожала его молча, прищурившись и до крови прикусив нижнюю губу. Она поняла, что он лжет.

***

Миллер вернулся в участок быстрее, чем ехал в морг. Он гнал свой побитый «Форд» по улицам Сиэтла, не глядя на светофоры и не считая штрафы, которые наверняка уже летели в его базу. В ушах всё ещё звенел голос Клэр Блэйк: «Её заморозили изнутри…»

Он пролетел мимо стойки дежурного, не ответив на приветствие, и рухнул в свое скрипучее кресло. Руки слегка подрагивали. Джед выдвинул самый нижний ящик стола и достал оттуда единственную папку. На её обложке синела всё та же казенная печать «ЗАКРЫТО», но здесь она была не просто штампом — Джед перечеркнул её ручкой столько раз, что бумага в этом месте почти прорвалась.

Детектив задержал дыхание, словно собирался нырнуть в ледяную воду залива, и открыл дело.

С первой страницы на него смотрел Нил. Нил Хилл. Тридцать два года. Холост. Улыбка на фото была такой живой, что Миллеру на секунду показалось, будто в участке стало чуть светлее. Но это было лишь эхо.

Джед быстро, почти грубо пролистал страницы, пропуская сухие отчеты и протоколы допросов, в которых не было ни слова правды. В самом конце, прижатая к задней обложке, лежала всего одна фотография. Боб тогда торопился на свидание с очередной бутылкой, поэтому не стал заморачиваться с гистологией или глубокими анализами крови.

Там был лишь один снимок. Фото остекленевшего сердца его лучшего друга.

Миллер поднес снимок к самому лицу. В тусклом свете офисных ламп на клапанах сердца Нила отчетливо проступал тот же самый аномальный, холодный блеск. Тот же «стеклянный» налет, который он только что видел в деле Эллисон Кларк.

Джед медленно закрыл глаза. Теперь он не считал до десяти. Он просто слушал, как в наступившей тишине участка его собственное сердце бьется тяжело и медленно, словно внутри него тоже начал расти лед.

Он не сошел с ума. Он был прав с самого начала.

***

Джед упал в просиженное кресло своего «Форда» и по привычке, которую ненавидел, ткнул пальцем в магнитолу. Из хриплых динамиков вырвался вокал Nickelback. Это была любимая группа Нила. Миллер поморщился, как от зубной боли, и убавил звук, но выключать не стал. Ему нужно было, чтобы кто-то орал в этой тесной консервной банке вместо него.

Он выжал газ, направляясь к дому Эллисон Кларк. В голове, словно заезженная пластинка, крутились слова Клэр. Кристаллизация. Обратная энтропия. Заморозка изнутри. Что это, черт возьми? Новый синтетический наркотик? Вирус, выведенный в секретной лаборатории? Или яд, который не оставляет следов, кроме этого проклятого стеклянного блеска?

Джед верил своему чутью. Оно вело его по следу, когда все остальные в участке уже давно уткнулись в пончики и отчеты. Он знал, что Нил не просто «сгорел». Он чувствовал это тем днем, когда напарник остывал у него на руках. И спустя долгие месяцы тишины у него наконец-то появился след.