Осенняя поездка в прошлое

Здесь уже был готов ему завтрак, после которого он обычно шёл на озеро: загорать и иногда искупаться – если восточным ветром не нагоняло водорослей, из-за которых желание искупаться пропадало.

На берегу озера, обычно, не было ни души. Иногда забегала стайка ребятишек и, искупавшись, они убегали прочь. Он в детстве со своими сверстниками проводили на озере целый день – даже на обед не ходили: купались, играли на берегу или доставали ракушки со дна озера, которые оставались там ещё с тех времен, когда через озеро протекала река и вода в нём была живая, а не стоячая.

Но начиная с «горбачёвщины», с середины 80-х годов и ребятишки, и взрослые перестали проходить на озеро в свободное время, чтобы отдохнуть, искупаться или посидеть в компании. Поэтому Иван Петрович и пребывал на озере в гордом, безлюдном одиночестве. Рядом паслись телята: пощипывая траву, они подходили вплотную к лежащему на солнце человеку, так что приходилось их отгонять. На озере в прибрежной тине суетились стайки домашних гусей и уток, добывая себе корм, поодаль плавали и дикие утки со своими выводками. Иногда прилетала пара белых лебедей, садилась на середину озера, и немного поплавав и подкормившись, они улетали куда-то вдаль на озеро своего гнездования.

Время на берегу озера проходило незаметно и солнце начинало клониться к западу: значит, полдень давно миновал.

Вернувшись с озера, Иван Петрович обедал и немного помогал матери по дому: привезти на тележке питьевой воды из колодца, сходить в магазин за продуктами и другие мелкие дела. Потом отдых от солнца в прохладной комнате.

Вечером он выходил в центр городка: сходить в кино или встретиться с друзьями детства, которые заканчивали работу и вечерами тоже бывали свободны.

Это были спокойные и благополучные 70-е – 80-е годы, которые пропаганда оборотней называет застойными годами. Но какой же это застой, когда страна бурно развивалась, а жизнь людей: всех, а не только отдельных лиц, становилась лучше – может и не так быстро как хотелось бы, но с твердой уверенностью в будущем, спокойном и вполне обеспеченном.

Надо сказать, что и потребности людей в то время были весьма скромными: верх мечтаний сельского жителя – это иметь свой автомобиль и уже в 80-е годы почти у каждой семьи на селе был автомобиль или мотоцикл с коляской, который вполне заменял авто летом. Зимой на селе некуда и незачем было ездить: в ближнюю деревню или в город всегда можно было добраться автобусом – в каждую деревню, пусть и через день, но обязательно ходил маршрутный автобус до райцентра, а по делам, для поездки в поле или в лес, нужен грузовик.

Как говорится, чем меньше у человека потребности, тем больше у него возможности удовлетворить эти потребности. Вот и советские люди тех лет вполне удовлетворяли свои потребности без маниакальной страсти к деньгам и их добыванию, присущей нынешнему подлому времени.

Тихими летними вечерами, мать выходила из дома на улицу на вечерние посиделки у дома на лавочке. Выходили и соседи и, собравшись вместе, вели спокойные деревенские разговоры ни о чём, а просто ради общения. Ребятишки, которых было много, носились здесь же по улице. Посидев и пообщавшись час – другой, взрослые расходились, а с заходом солнца разбегались по домам и ребятишки и на городок опускалась спокойная и светлая летняя ночь – только в разных концах городка лениво лаяли собаки, да изредка доносился шум проезжающей машины.

Сейчас и среди белого дня улица была пустынна и тиха, но это была не спокойная, а мертвая тишина, как на кладбище. Вдруг у дома, где стоял Иван Петрович, тихо скрипнула калитка и на улицу вышла дряхлая старуха – соседка матери. Он поздоровался с ней, но старуха не расслышав, подошла ближе, подслеповато вглядываясь в незнакомого человека, который почему-то стоял воле её дома.

«Кто такой? Что нужно?» – требовательно спросила старуха. «Иван я, сын вашей соседки Лидии Ивановны» – ответил Иван Петрович. «Я Лидия Ивановна, что нужно?» – опять спросила старуха, вглядываясь в него. Иван Петрович вспомнил, что действительно, эта старуха есть полная тезка его матери, а по возрасту даже и старше его матери года на два, но вот матери уже нет, а соседка жива и даже ещё двигается. « Это я, Иван, соседки вашей, Лидии – сын, из того дома», – опять повторил он, указав на дом матери.

Старуха вгляделась в него, тусклые её глаза просветлели, и было видно, что она признала его. «А, Иван, сын Лиды,– сказала она – Лида ведь уехала отсюда давно, как она живет?» « Умерла мама, уже три года тому» – ответил Иван Петрович. Старуха помолчала, осмысливая новость и сказала: «Померла, значит, Лида, царство ей небесное, а я вот всё живу, я же старше её, уже девяносто три года мне, только вот вижу плохо и слышу плохо, а так ничего – сердце, бывает, забьется неровно, капель выпью и ничего.»– она замолчала. Помолчал и Иван Петрович.

«А ты что приехал сюда? Мать же давно уехала и умерла?»– снова спросила старуха. « Да решил заглянуть сюда, в родные края, – ответил Иван Петрович, – может и не доведется больше побывать здесь: живу далеко». « Это правильно, не забывай свои места, – сказала соседка,– я вот всё живу. Сына схоронила, одна живу, никак не помру. И жить тяжело одной, хорошо соседи помогают, вот и живу». Иван Петрович удивился, что эта соседка матери, дряхлая старуха живет одна, да видно деваться ей некуда – всех родных пережила, вот и приходится коротать век одной и немощной, но живёт и цепляется за жизнь, хотя и говорит, что помирать пора.

От воспоминаний, соседка видимо устала и присела на лавочку у ворот своего дома, погрузившись в свои старушечьи мысли, а Иван Петрович, попрощавшись, зашагал в обратный путь к центру городка. « Сколько таких старушек, переживших своё поколение, маются в одиночестве по деревням, городкам и большим городам,– размышлял он, шагая по заросшей мелкой травой обочине дороги. – Их дети уже умерли, как у этой соседки, не оставив им внуков, или разъехались по дальним городам и весям, не имея возможности навестить матерей из-за дороговизны билетов на поезда и самолеты. А старушки, тихо и покорно ждут конца, отмеренного им, почему-то большого, срока жизни. Нет, лучше не переживать своего поколения», – думал он.

Лет семь назад он, как оказалось в последний раз, привез мать на родину весной на пасху: и соседи ещё были живы все и эта старушка, полная сил встретилась с его матерью на этой же улице. Они поговорили о своём житье – бытье, а другие соседки, уже принявшие в честь праздника Христова воскресения по стаканчику самогонки, сплясали для матери, здесь же на улице, какой-то незамысловатый деревенский танец. И вот, как сказал поэт: иных уж нет, а те далече. Мать умерла, эта соседка стала дряхлой старушкой – подсохла телом, чтобы легче взлететь, отправляясь в мир иной. «Как же стремительно бежит время на исходе жизни!» – снова и снова думал он, обходя засохшие заросли лопухов вдоль узкой тропинки, вьющейся по обочине дороги, ведущей к центру городка.

XXXIX

В центре городка, в полдень буднего дня было по-прежнему безлюдно и тихо. Изредка, в разных направлениях проходили пожилые женщины и старухи, но молодежь и взрослые молодые люди почему-то не появлялись. Дети, конечно, были ещё в школе, а школы, их две, находились на разных окраинах городка, но куда подевалось взрослое население городка, или где они скрывались и чем там занимались, оставалось загадкой для Ивана Петровича. Даже полицейских не было видно, хотя их отделение находилось неподалеку, да и по количеству на душу населения этих ретивых слуг режима было достаточно даже и для большого города.

Иван Петрович присел на скамейку, стоявшую вдоль аллеи, соединяющей две параллельные главные улицы городка. Легкий теплый ветерок вздымал облачка пыли и гнал их вдоль аллеи на кусты акаций и тополя, обрамлявшие тротуары на соседних улицах. На цветнике, протянувшемся посередине аллеи, терпко пахли темно – вишневые бархатистые цветы на коротких ножках. Эти цветы, названия которых он не знал, высаживали здесь ещё во времена его молодости и цвели они до самых заморозков.

В годы юности, эта аллея была единственной в городе асфальтированной дорожкой – конечно уже чем сейчас: всего два метра ширины, но это был асфальт, и молодежь называла аллею Бродвеем, не всегда понимая, что означает это слово: Бродвей звучало загадочно и непривычно – даже без всякого смысла.

Вдоль Бродвея и тогда тянулся цветник, а вдоль него, почти вплотную, росли клены, тополя и акации – единственные виды деревьев, растущие по улицам и переулкам этого городка. За деревьями тогда скрывались заборы: один отгораживал пустырь в центре городка, заросший теми же деревьями, за другим забором скрывался городской сад – любимое место отдыха горожан.

Сад был разбит в 30 –е годы на месте базарной площади, а сам базар был выселен на окраину, которая, впрочем, была не далее полукилометра отсюда. Помнится, мать рассказывала ему, как будучи школьниками, они высаживали деревца в этом саду каждой весной, пока они не прижились и не стали медленно разрастаться. В этой местности все деревья растут очень медленно, по сравнению с Подмосковьем, зато и живу долго – отдельные клены и акации сохранились до сих пор, хотя стволы их искривились, покрылись буграми и трещинами, а сквозь листву виднелись сухие ветки.

Сейчас от городского сада сохранились именно эти, отдельные деревья, а остальные вырубили и на их месте стояли заброшенный кинотеатр и закрытый на замок ледовый дворец спорта, который был никому не нужен и строился по прихоти губернатора.

Раньше, городской сад окружал сплошной забор, который на памяти Ивана Петровича перестраивался раза три: сначала был деревянный, потом решетчатый из арматурного железа и уже потом поставили бетонные столбы, между которых вставили ажурные железные решетки с острыми пиками наверху – чтобы мальчишки не лазили и не ломали деревья и кусты. Со стороны аллеи, где сейчас сидел Иван Петрович, были ворота для входа в горсад – так назывался этот сквер в центре городка. В горсаду были проложены аккуратные аллеи, посыпанные песком, поэтому даже в дожди здесь не было грязи и слякоти.

В глубине горсада, за деревьями скрывалась танцплощадка в виде круглой, приподнятой на метр над землей, дощатой веранды, окруженной высокими перилами, чтобы парням было трудновато перелазить на площадку через этот барьер. К площадке примыкала закрытая театральная сцена с двумя комнатками для переодевания артистов или как место отдыха музыкантов из городского духового оркестра. В этом горсаду и проходили летом все городские праздники, а летними вечерами в субботу, здесь играл духовой оркестр и за 30 копеек можно купить билет и зайти на танцплощадку.

Молодежь теснилась на танцплощадке группками: девушки отдельно от парней, а сформировавшиеся пары стояли сами по себе и тоже особняком. Приходили на танцы и женатые пары и одинокие мужчины и женщины возрастом за тридцать лет, но основной состав – это юноши и девушки 17 – 20 лет: до 16-ти лет на танцы не пускал контролер у входа – даже если у тебя был билет.

Иван с друзьями приходили сюда тоже: когда с девушками, но чаще одни, выпивали в кустах немного портвейна, для куража, заходили на танцплощадку и приглашали своих или просто знакомых девушек на танец, но только на медленные танцы – чтобы почувствовать вплотную упругую выпуклую фигурку девушки.

Можно было пригласить и незнакомую девушку, но в этом случае надо быть готовым после танцев встретиться за пределами танцплощадки с её поклонником и провести короткую и жестокую драку один на один, до первой крови или падения на землю одного из соперников. Драка, впрочем, не мешала уже на следующий день, при встрече драчунов, общаться вполне дружески, а если с девушкой завязалось знакомство, то тебя уже не трогали ни её поклонники, ни её друзья – таковы были правила и обычаи молодежи в те времена.

Надо сказать, что и наряд милиции, дежуривший на танцах, ограничивался выводом подвыпивших парней с танцплощадки и в драки, за пределами этой запретной территории танцев, они никогда не вмешивались – к взаимному удовлетворению сторон.

Здесь же, на танцплощадке, на сцене проходили гастроли заезжих артистов или выступала местная самодеятельность. Тогда, на танцплощадке расставлялись скамейки, публика рассаживалась, и начинался спектакль или концерт, который смотрели и все желающие, взобравшись на окружающие деревья или повиснув на ограждении танцплощадке снаружи.

Летом, вся культурная жизнь молодежи городка проходила в горсаду или рядом, в кинотеатре, располагавшемся в старинном здании бывшего купеческого магазина или в городском доме культуры, который построили во времена детства Ивана Петровича.

Поблизости от этого дома культуры сейчас и сидел Иван Петрович, погруженный в воспоминания о годах своей юности – таких далеких и таких близких. Кстати, в такой вот теплый осенний день вполне мог бы тогда состояться танцевальный субботний вечер на танцплощадке, и живая музыка духового оркестра разносилась бы по притихшим улицам городка.

Но нет уже ни той танцплощадки, ни того горсада, ни тех людей, окружавших Ивана Петровича в дни минувшей юности.

Нынче людям не нужна ни та площадка, ни та музыка, ни то общение людей. Все сидят по своим домам у своих телевизоров и, если повезет, со своей бутылкой водки. Здесь нет ни достойной работы, ни достойной оплаты этой работы – никаких перспектив достойной жизни вообще. Воистину, окаянные нынче времена. А может ему это всё только кажется и просто мучает ностальгия по прошедшим годам, когда был энтузиазм и активность юности и деревья были выше и солнце светило ярче? Нет, пустынные улочки городка, и всеобщая апатия людей подтверждают его мысли. Сейчас активны только торговцы, воры, чиновники, полиция и их обслуга, а тогда были активны все.

Осеннее солнце припекало всё сильнее и в расслабленной голове Ивана Петровича возникали и исчезали обрывки воспоминаний о юношеских встречах, расставаниях и случаях, происходивших с ним на этом месте в полувековой давности дни.

Здесь он встретил свою первую любовь – здесь же и потерял её навсегда. Здесь познакомился случайно с хорошей девушкой, ставшей потом его первой женой. Здесь, встречаясь с друзьями, они строили планы на вечер и на ближайшие выходные дни – на более отдаленную перспективу, как он не пытался вспомнить, почему-то никаких планов ни он, ни его друзья не строили – жили, как бы теперь сказали, одним днем, потому что будущее должно было прийти как бы само собой, а выбрать каким оно будет можно и потом, когда – нибудь. Спокойная уверенность в светлом будущем была тогда у всех, и сомневаться в этом не было причин: враг был побежден в недавней войне. Для других врагов мощь страны Советов была не по зубам, а материально жизнь становилась лучше – как и обещала верховная власть, о предательстве которой в те времена никто и подумать не мог – не то, что представить.

Отсюда он уехал на учебу в Москву, как оказалось, навсегда, встретившись напоследок с друзьями, которые устроили ему проводы в городском ресторанчике, находившемся совсем близко – в здании на соседней улице, видневшемся со скамейки, на которой и сидел сейчас Иван Петрович.

Много позже, приезжая в отпуск, он встречался здесь с друзьями юности, которые вечером, освободившись от семейных деревенских дел и забот, приходили на этот пятачок, чтобы организовать какую – то рыбалку или пикничок на берегу речушки за городом.

Так случилось, что все значимые события юности Ивана Петровича были связаны именно с этим местом в центре городка.

От этих мыслей его отвлек чей – то оклик. Подняв голову, Иван Петрович увидел какого – то старикашку: маленького и сгорбленного, который остановился у скамейки и называл его имя. Приглядевшись, он с трудом узнал в нём соседского мальчишку, с которым они вместе ходили в школу, но в разные классы. Лет десять назад он стал иногда встречать его в свои приезды на родину: эти встречи всегда заканчивались просьбой дать десять рублей на четвертинку самогона и в этой просьбе Иван Петрович ему никогда не отказывал.

Как зовут этого бывшего соседского мальчугана, превратившегося в мелкого старичка, Иван Петрович вспомнить не смог и потому, изобразив на лице радость встречи, ответил нейтральным приветствием без имени. Старичок, оживленный от предстоящего получения денег на самогонку, присел рядом и, по– бабьи взмахивая руками, стал расспрашивать его о цели и сроках приезда сюда.

Иван Петрович отвечал односложно, вглядываясь в обветренное, сморщенное и испитое лицо своего земляка и одногодка, который так и остался жить в этом городке. «Неужели и я выгляжу со стороны таким же стариком?– думал он,– бреясь по утрам перед зеркалом, не замечаешь маленьких перемен в лице. Кажется, что только редеющие волосы и растущая лысина на голове напоминают о возрасте, не говоря, конечно, о постоянной усталости и сбоях в состоянии здоровья, которое, однако, здесь на родине совсем не ощущается. Как говорил его знакомый профессор: когда что – то болит, значит, ты ещё живой. Сейчас у него ничего не болело: он находился, мысленно, в днях своей юности, а за мыслями и тело забыло о возрасте.

Устав от расспросов о своей жизни в Москве, Иван Петрович перевел разговор на местные темы, а именно: об их общих знакомых по детству и юности. На случай такой встречи, Иван Петрович захватил с собой и носил в кармане куртки фото с одноклассниками в пятом классе «Б», а его нынешний собеседник учился в параллельном классе «А».

Достав из кармана это фото, Иван Петрович показал его старичку и стал зачитывать имена и фамилии одноклассников, которые были записаны на обороте фотографии. Земляк узнал всех, кто, как и он, остался жить в этом городке. Оказалось, что все его одноклассники – мальчишки, которые остались на родине, умерли: кто когда, а вот девочки все живы и одна из них живет неподалеку от дома, где и остановился Иван Петрович.

«А почему бы и не зайти в гости к этой, уже пожилой женщине – бывшей однокласснице, со странным в те времена именем – Римма?» – подумал он и встал со скамейки. Суетливый старичок, не ожидая его ухода, тут же попросил двадцать рублей на самогонку: середина месяца, пенсия уже истрачена, а в долг не дают. «Почему двадцать? – удивился Иван Петрович, – еще три года назад было десять за четвертинку, или ты стал больше выпивать?» «Нет, нет, – заверил старичок, – как пил, так и пью, но водка подорожала, вот и самогонка тоже. Можно плохой купить за пятнадцать, но туда добавляют табаку для крепости, а от него потом голова болит». Иван Петрович дал денег, и старичок сразу же заспешил: пустые воспоминания его уже не интересовали.

Миновав центр городка, Иван Петрович подошел к мосту через речку. Здесь, неподалеку от магазина, маялась группка из трех мужичков – старичков в надежде встретить собутыльника с деньгами или выпивкой. Один из них тотчас узнал Ивана Петровича, подошел и сказал: « А, Иван, привет. Что, в гости приехал? А мы вот здесь доживаем. Дай двадцать рублей на самогонку, а?» Иван Петрович, так и не вспомнив, кто этот человек, дал пятьдесят рублей на всю компанию, которая тут же исчезла за углом дома, а он пошел дальше в поисках дома одноклассницы Риммы. «Как же так, – размышлял он, шагая по обочине, – меня узнают и окликают по имени, а я не могу вспомнить ни имен, ни фамилий этих людей, когда и где пересекались наши пути в прошлом. Память у них, что ли лучше? Пожалуй, нет – по ним видно, что водочка их давняя и верная подруга, а где водка там памяти не место. Просто, здесь всех знают и помнят по именам и фамилиям, а в городах, при множестве знакомых, дай бог запомнить человека по внешности».

Найдя по приметам нужный ему домик одноклассницы, Иван Петрович постучал кольцом щеколды по воротам. Во дворе раздался лай собаки и чей-то голос. Иван Петрович осторожно приоткрыл калитку ворот и заглянул внутрь ограды. На цепи бесновалась и лаяла маленькая собачонка, а незнакомый пожилой мужчина направлялся к нему. «Скажите, пожалуйста, здесь ли живет Римма – я с ней когда– то учился в школе в одном классе?» – спросил Иван Петрович у подошедшего к воротам, как видно по всему, хозяина дома. «Да, здесь живет Римма, моя жена, а вы кто будете?» – спросил хозяин. «Иван я, Домов, проездом в этом городе, а раньше жил здесь и учился в школе, вместе с Риммой» – повторил Иван Петрович, чувствуя некоторую неловкость перед этим, незнакомым ему человеком за неожиданное вторжение в их жизнь. «Что – то я о вас ничего не слышал от своей жены, – сказал хозяин, – впрочем, она дома, немного приболела. Заходите, пожалуйста, и спросите сами» – сказал он и провел Ивана Петровича сквозь сени в дом.

В комнате на диване лежала грузная, одутловатая старая женщина – почти старуха, в которой он всё же узнал свою одноклассницу. Хозяин объяснил жене, что это какой – то её бывший одноклассник, Иван Домов. Женщина, приглядевшись, опознала Ивана и от удивления даже приподнялась с дивана, но тут же снова опустилась в изнеможении. «И правда, Ваня! – сказала она, – а я вот болею, давление поднялось и голова кружится. Ты – то, как здесь оказался? Девчонки, помнишь Галю и Веру? Они видели тебя лет десять назад и говорили, что ты в Москве живешь. Погостить приехал?» «Нет, не у кого теперь гостить здесь, – ответил Иван Петрович, – мать уехала к брату жить, там и умерла, а я проездом от брата, хотел могилки бабушек прибрать и, случайно, от нашего однокашника узнал, что ты здесь живёшь и решил зайти, тем более что и остановился у знакомых здесь, неподалеку».

« Володя, ты бы чайку поставил что ли, – обратилась Римма к мужу, – я тоже попробую встать, хватит лежать, и так всю жизнь болею, надоело уже. Идите на кухню, я сейчас встану и приду к вам»

Иван Петрович прошел на кухню, где муж Риммы уже поставил на газ чайник и стал доставать что-то из холодильника, появилась и бутылка настойки. Вышла и Римма, Ивана Петровича усадили за стол и стали потчевать. От вина он отказался, есть тоже не хотелось, а чаю с медом он откушал с удовольствием.

Хозяева расспрашивали его о московской жизни, но он перевел разговор на местные темы. Оказалось, что Римма закончила пединститут, вернулась сюда и проработала всю жизнь учительницей, пока её не прогнали на пенсию, чтобы освободить место для молодых учителей.

Муж тоже сидел дома: можно бы ещё и поработать, но негде – безработица стала бичом таких небольших городов и сёл. «Ты же Римма ушла из нашего класса, – вспомнил Иван Петрович, – а я ушёл после семилетки в техникум, потом уехал в Москву – так жизнь и закрутилась!» «Да Иван, я заболела и не смогла целый год учиться, а вы думали, что я ушла из класса – никто и не поинтересовался почему» – с обидой ответила Римма и рассказала о своем несчастном случае.

Однажды, зимой, после школы, оставшись одна дома, она ухаживала за коровой: дала ей сена, убрала навоз и пошла за водой из колодца, который был у них во дворе. Воротом подняла ведро воды из колодца, стала вынимать его, но ведро соскочило с обледеневшего края колодца, и она вместе с ним упала в обледеневший проём колодца в ледяную воду на глубине 5-6 метров, ударившись при падении о наросты льда на стенках колодца. Деревенская девочка 12-ти лет не растерялась и, придя в себя от холода, льда и воды попыталась подняться вверх по цепи, на которой висело ведро. Неоднократно она срывалась вниз, в воду.

Наконец, каким-то чудом ей удалось подняться вверх и из последних сил выползти из колодца. Родителей дома не было, так что помочь ей бы никто не смог. При падении она повредила себе позвоночник, схватила воспаление легких, которое в те времена лечилось с трудом: так и проболела всю зиму и отстала от своего класса.

Иван Петрович попробовал представить себе: смог бы он в 12-ть лет, на двадцатиградусном морозе выбраться из ледяного колодца по железной цепи, к которой сразу примерзают мокрые руки и отрываются от цепи вместе с кожей? Нет, наверное, такое было бы ему не по силам: растерялся бы и замерз за минуты, а вот слабая девочка не растерялась, боролась за свою жизнь и победила!

Последствия травмы позвоночника Римма испытывала потом всё время, однако училась, работала, вышла замуж, родила и вырастила двух дочерей, которые живут в других местах большой Сибири. Такая вот история.

Иван Петрович снова убедился в бытовой тяжести деревенской жизни. Несчастные случаи с его знакомыми по детству происходили постоянно: один упал с крыши дома и сломал ногу, другого убило деревом на лесосеке, третий отпилил себе ногу циркулярной пилой, заготавливая дрова на зиму, еще один замерз зимой в заглохшем тракторе и ещё множество несчастных историй.

Посидев за чаем и воспоминаниями детства около часа, Иван Петрович простился с хозяевами. Он взял телефоны двух девочек – одноклассниц и банку меда, подаренную хозяином, который занимался пчеловодством, хотя и жаловался на трудности этого занятия: невозможно оставить ульи в лесу без присмотра – обязательно разграбят, а если ульи стоят дома в огороде, то пчелы приносят мало меда.