Осенняя поездка в прошлое

На его взгляд, после кирпичного завода, работа как работа, но некоторые не выдерживали. Однажды, загрузив печи, Иван ждал сменщика, его нет, смена в восемь утра, а уже полдевятого. Подбросив угля, побежал в общагу, разбудил сменщика, тот проспал, иди, а он: «Не пойду больше работать, я устаю, хорошо тебе, ты отработаешь, пивка выпьешь и как огурчик на занятия, а я целый день потом болею» так и не пошёл. Смены нет, Иван вернулся в кочегарку и отработал ещё сутки.

Вот так и с учёбой: надо учиться – он учился, а что будет дальше, потом разберёмся. Специализацией его группы была прочность: надо было научиться рассчитывать прочность ракет (можно и самолётов), чтобы они не разрушались, но и не были слишком прочными, а, следовательно, и тяжелыми. Чтобы рассчитать, надо спроектировать конструкцию, хотя бы схематично, знать нагрузки, условия полёта и ещё много чего другого. Такая работа требовала тщательности и безошибочности расчётов и большое спасибо всем преподавателям института, которые в то время учили не бездумному запоминанию, а именно умению думать, сопоставлять, анализировать и на этой основе находить лучшее решение. Именно это и пригодилось Ивану в полной мере в последующей жизни, а знания можно пополнять всю жизнь и самостоятельно, чему, кстати, тоже учили.

Преподаватели были в основном двух типов: пожилые профессора с академическими знаниями и высокой культурой и молодые доктора и кандидаты наук, почти ровесники, которым посчастливилось принять участие в самом начале развития ракетно-космической отрасли знаний и вложить свой вклад в это развитие. Это были такие же инженеры, на которых учился и Иван, но им удалось применить полученные знания на практике, развить эти знания и защитить диссертации, а по воспитанию и культуре эти молодые преподаватели почти не отличались от студентов – старшекурсников. Многие из них также окончили этот институт на пять – десять лет раньше.

Такое сочетание опытных и молодых преподавателей, как оказалось потом, было весьма полезным для освоения теории и практики авиационного и ракетного инженерного дела, умения мыслить и претворять свои мысли в реальные проекты. Недаром выпускники института 60-х годов считались хорошими специалистами, устраивались в любых отраслях промышленности и успешно работали в НИИ, КБ и на заводах.

Кроме учёбы и работы у студентов того времени были ещё спорт и культура.

На первых двух курсах были обязательные занятия физкультурой два раза в неделю или занятия в спортивных секциях по интересам. Иван выбрал спортивную секцию бокса – тогда советские боксёры были лучшими, да и в жизни, помня свои драки, это было полезно. Занимались боксом три раза в неделю – один раз утром и два вечером, кое-что начинало получаться, тогда Иван купил боксёрские перчатки. Его приятель по квартире тоже ходил в ту же секцию бокса, поэтому они устраивали тренировки и дома на веранде.

Домик, где они снимали жилье, был маленький, с верандой и садом, и жили в нём три семьи, так что место было, в том числе утром можно было пробежаться вокруг квартала таких же домов. Иногда при таких пробежках встречался Булганин – он был одно время министром обороны СССР, но потом Хрущёв отправил его в отставку и он жил где-то неподалёку. Это был степенный старик, который неторопливо прогуливался по посёлку – один или с женой, в общем, с какой-то женщиной.

После утренней тренировки на втором курсе были занятия по философии, которые очень интересно вёл молодой преподаватель и вот сидит Иван на этих занятиях, лицо от ударов перчатками горит, под глазами синяки, как у енота пятна, какая тут философия. Так однажды и сказал преподаватель: «Посмотрите на этого студента: какой ему нужен Спиноза или Кант – вот морду кому-нибудь набить и все его мысли.» Два года Иван так позанимался, провёл даже несколько боёв, но дальше дело не пошло – времени нет, а пропустил тренировку, да не дай бог пивка выпил, потом пришёл, партнёр на тренировке тебе лицо начистит и до следующего раза. Пришлось бросить, но навыки остались и иногда помогали.

Под настроение, можно было сходить, здесь же в общежитии, в спортзал: в подвале потаскать штангу или просто размяться на тренажёрах. Вот и все занятия спортом для него в институте. А некоторые приятели Ивана занимались спортом профессионально: один стал мастером спорта СССР по боксу, были кандидаты в мастера по борьбе, гимнастике и другим видам спорта. С другой стороны, этому мастеру спорта СССР по боксу всё-таки по голове крепко побили перчатками, поэтому иногда он совершал неадекватные поступки. Так, однажды он на спор, на десять рублей, съел кусок хозяйственного мыла (200 грамм), вернее почти съел – осталось съесть совсем немного, но пена и пузыри пошли изо рта. Но победу ему засчитали.

В их комнате одно время числился член сборной команды СССР по гандболу – они его почти не видели. То чемпионат СССР, то сборы, то международные соревнования. Запомнился он тем, что на спор мог одной рукой обхватить сбоку и поднять две бутылки с пивом – ладонь как лопата. Он появлялся в сессию или после, брал зачётку и говорил: «Пойду погулять по институту». Там ему проставляли все зачёты и экзамены и он, возвратившись, говорил: «А я сессию сдал, чего и вам желаю» и исчезал до следующей сессии.

Спорт помогал учиться, и в жизни приводил к разным ситуациям. Как– то Иван шёл с приятелем – борцом: они попили пива, настроение хорошее, тёплый летний вечер, приятель и говорит: «Смотри Иван, какой здоровый негр идет». Тот отвечает, ну и что? «Как что, такого и бить приятно», и бац негру по скуле, негр, конечно, упал, а им пришлось быстро убегать дворами – ведь такую дурь никому не объяснишь и прощения не попросишь. А всё спорт виноват, сила играет. Тогда это было просто хулиганство, а сейчас «разжигание национальной розни русскими», но если наоборот, то ничего, негру или кавказцу можно.

Культурная жизнь студента того времени тоже была достаточно своеобразная. В основном, это посещение кино. У телевизоров тогда никто не сидел, да и не было их в общежитии, кроме красного уголка, где смотрели в основном спортивные передачи.

В кино собирались по несколько человек, находили афишу кинотеатров: выбирали фильм, сеанс и кинотеатр и ехали туда прямо к сеансу. Таких посещений было два – три в месяц, изредка выбирались и в театр или на концерт: хотя цены на билеты и были доступны, но театры как-то не пользовались в их студенческой среде особой популярностью.

Чтение книг также происходило по случаю: если кому-то попадала в руки интересная или популярная книга, то её передавали, пока она не терялась. Кстати, свободно можно было прочитать книги Солженицына, Платонова, Булгакова и другие, которые, якобы, запрещены и за чтение их можно было бы пострадать чуть ли не до тюрьмы. Всё это ложь современных пропагандистов капитализма.

Несмотря на режим секретности в институте, можно было познакомиться и с иностранцами и даже привести их в общежитие без всяких последствий и опеки КГБ. Кстати все студенты авиационного института 60-х годов прекрасно знали имена всех Генеральных конструкторов, в том числе и Королёва и других ракетчиков, были встречи в ДК с космонавтами, да и в группе Ивана учился родственник одного из первых космонавтов, но какого-то ажиотажа эти имена не вызывали, кроме уважения и почтения. О студенческой свободе того времени можно судить по следующему примеру.

В октябре 1964 года сняли со всех постов Никиту Хрущёва без объяснений. В институте начался стихийный митинг внутри территории с требованием объяснения причин. Сразу приехали какие-то партийные деятели собрали старост групп, объяснили им ход событий, а уже они довели до сведения студентов эту информацию, которая всех удовлетворила. Возмущение улеглось без всяких последствий для участников. Так что бессловесными винтиками студенты тогда не были и это тоже очередная ложь нынешнего режима.

Этим и отличаются те времена от нынешних. Тогда власти не всегда информировали народ, но никогда не лгали, кроме самого Хрущёва. А сейчас кроме лжи ничего нет, но при этом не хватает ума лгать согласованно, поэтому одни деятели говорят одно, а другие тут же их опровергают, причём всё это делается мелочно и злобно, да и сами нынешние, власть предержащие, такие же мелкие, невежественные и злобные, как и их пропаганда.

Культурным мероприятием считалось также посещение пивной или ресторана. Денег это стоило тогда небольших, а сами эти мероприятия были достаточно редки, но в памяти откладывались, особенно если с последствиями. В ресторан попасть было свободно, в любой, а вот чтобы посетить пивную, хорошую, надо было отстоять очередь. Публика там конечно собиралась колоритная: студенты, рабочие, какая-то интеллигенция и так далее. Пиво шло под шпикачки или креветки, здесь же компании пели под гитару, кто-то мог сделать стойку на руках на столе на кружках и прочие удивительные поступки.

Особой популярностью пользовался подвальчик на улице Богдана Хмельницкого, недалеко от ЦК ВЛКСМ. Так и говорили, когда возвращались в общагу слегка навеселе, что были в ЦК ВЛКСМ и все знали, что это такое. На этой же улице находилась московская синагога и иногда, выйдя из пивной, студенты сталкивались с толпой правоверных евреев, которые отмечали какой-то свой очередной праздник. Верующие евреи и студенты – атеисты расходились всегда мирно, без погромов и пивных путчей.

Иногда посещение пивной совмещалось с посещением танцплощадки. Это происходило в парке Горького, где был пивной бар с чешским пивом и тут же рядом танцзал на две тысячи человек, куда съезжалась молодёжь, и не только она, со всего Подмосковья. Там можно было размяться и познакомиться, если не мешало пиво, и проводить девушку до дома, километров за сто на электричке, впрочем, как правило, без последствий.

В те годы можно было в одиночку посетить любой район Москвы и Подмосковья в любое время дня и ночи и не нарваться на грабителей или хулиганов, да и милиция не безумствовала, как сейчас. Иногда поздно ночью, когда метро уже не работает, Иван возвращался в общагу пешком, подъедут милиционеры на мотоцикле, поинтересуются, почему он идёт так поздно и, узнав, что студент, могли даже подвезти, если по пути. Можно ли сейчас представит себе такое? Конечно, нет, а ведь это были времена «тоталитаризма», как сейчас талдычит обслуга режима воров и плутократов, и вроде бы все друг друга должны были бояться и предавать, а за любое действие или инакомыслие должны были наказывать и репрессировать.

И насчёт инакомыслия. Никто из однокашников Ивана свои взгляды не скрывал, даже если они и расходились с официальной линией партии и правительства. Это была своего рода критика снизу, а это не преследовалось, впрочем, к сожалению, власти и не прислушивались. Кстати о стукачах -доносчиках. У них на курсе было несколько человек, которые, как выяснилось позднее, подписали соглашение с КГБ, где они обязывались после института служить в КГБ, за что им приплачивалась дополнительная стипендия.

Возможно, в виде тренировки, им давались задания сообщать о настроениях студентов, но пострадавших от этих «доносов» не было. Потом эти студенты достойно служили в КГБ на технических должностях в области специалистов по ракетной технике и давно уже находятся в отставке в званиях полковника. Встречаясь, они вспоминают своё вольное студенчество: без цензуры, предательств и преследований. Наверное, были и другие добровольцы КГБ, типа Путина, которые предавали всех и вся и в итоге, через двадцать лет погубили страну под названием СССР.

Ну а тогда ничего не предвещало гибели страны и в описанной студенческой жизни, Иван закончил четыре курса института и после технической практики на авиационном заводе, был призван на полтора месяца на военные сборы для получения офицерского звания. В те времена считалось, что специалист с высшим образованием должен иметь офицерские навыки, поэтому в большинстве институтов были военные кафедры, на которых обучали военному делу по близкой, к институтской специальности. Если такой кафедры не было, то по окончанию института, выпускник мужского пола служил рядовым один год, после чего ему присваивали офицерское звание. В авиационном институте, конечно, была военная кафедра, поэтому все студенты проходили военные сборы рядовыми в авиационных и космических войсках.

В казармах полка, где Иван с однокашниками проходил военные сборы, места не было, поэтому студентам поставили палатки, где и размещался их взвод из двух групп курса. Жили по распорядку полка, несли службу, как и другие солдаты: быт и питание общее, только командир у студентов был свой, из института. В общем, служба не мёд, но и ничего особо трудного не было. Главное привыкнуть к дисциплине, чему их успешно учили, а к технике особо близко не подпускали. По окончанию сборов, в полку студенты приняли воинскую присягу, после которой можно было и звание присваивать, но офицерское звание присваивали только с выпуском из института: вдруг студент не окончит институт, а звание уже будет – такое не допускалось.

По возвращению со сборов началась учёба на пятом, последнем курсе. Задумываться о работе после института Ивану не приходилось: в те времена, выпускник дневного отделения ВУЗа должен был отработать три года по распределению, там, куда его пошлют. А всю группу Ивана уже зарезервировала за собой фирма Королёва – того самого конструктора ракет. С Иваном, правда, были некоторые проблемы, так как он считался семейным человеком, но вроде бы обещали комнату. Кстати о семье. У Ивана так и не хватило духу окончательно расстаться с женой: как-то привык, что где-то есть, а там видно будет. Более того, весной у них родилась дочь, и Иван считал, что в семейной жизни уже определился.

Образование семьи и тогда и сейчас Иван Петрович понимал, как пересечение двух линий жизни: мужчины и женщины. Пересеклись – значит появились общие интересы, но затем одна из линий жизни или обе должны изогнуться, чтобы пойти параллельно, иначе то общее, что связывает этих людей, будет отдаляться и отдаляться со временем и в итоге может оказаться совместная жизнь двух совершенно разных людей с общими детьми, но без общих интересов, взглядов, поступков и так далее. Но дети вырастают, и тогда у этих людей не остаётся ничего общего, и нет смысла в такой общей жизни. Это теория, но в итоге жизнь подтвердила, по крайне мере для Ивана лично, правоту таких взглядов.

А тогда, за год до окончания института, ему казалось, что он сможет пройти с женой по жизни вместе, но как говорится: «гладко было на бумаге, да забыли про овраги». Ему объявили о призыве в армию после института: это выбило его из колеи, и Иван совершил свои очередные нелепые поступки, круто изменившие всю его дальнейшую жизнь, но это уже другая история, не связанная с его воспоминаниями на месте руин дома его юности.

К окончанию института, связь Ивана с малой родиной ослабла, и он приезжал сюда – перед защитой диплома и сразу, после защиты: уже не как домой к себе, а как гость в своё прошлое. Впереди была самостоятельная работа и самостоятельная жизнь авиационного специалиста и неизвестно как сложится его судьба: удачно или нет.

Но удача повернулась к Ивану спиной, и ему пришлось осваивать не работу по специальности, а основы армейской офицерской службы.

Иван Петрович посмотрел на часы: они показывали полдень – наверное, ему уже пора заканчивать переживания своей памяти на месте дома его юности. Здесь для него всё закончилось более сорока лет назад.

XXXVIII

Постояв ещё в воспоминаниях о своей юности у зарослей камыша, выросших на месте его былого дома, Иван Петрович не спеша двинулся дальше, по улочке, изгибающейся вдоль берега озера. Кроме пустыря, образовавшегося на месте его дома, здесь ничего не изменилось – за истекшие 50 лет. Те же дома, чуть покосившиеся за полвека, та же разбитая грунтовая дорога по – средине улицы, со столбами пыли от каждой проезжающей машины.

Пыль и грязь – это постоянные спутники жизни жителей городка. Почва здесь глинистая, поэтому в дождь земля размокает и превращается в грязь и чем больше идут дожди – тем глубже грязь, так как глина не даёт воде просочиться вглубь. Высыхая, глина твердеет и, под солнцем и ветром, превращается в мелкую пыль, которая поднимается от малейшего движения или ветерка, висит в воздухе и, оседая, покрывает дома и деревья серым налетом, смываемым очередным дождем.

Сквозь просветы между домами виднелась гладь озера, на ней чернели точками дикие утки, собирающиеся в стаи для перелета в теплые края. Хотя погода и стояла не по-осеннему теплой, но в любой момент могло похолодать: середина сентября в этих местах являлась переломом к осени с её дождями и холодами.

Метров через сто Иван Петрович поравнялся со старинным деревянным купеческим домом, где в те прошлые времена располагался районный народный суд. Здесь и Ивану, однажды, влепили штраф за хулиганство в виде уличной драки – хорошо ещё не 15 суток ареста. Самого события драки Иван Петрович уже не помнил, а вот суд и штраф запомнил навсегда.

Впереди на углу улицы стоял ещё один старинный дом по больше: в нём тогда была районная поликлиника, где Иван лечил свои ушибы от драк и производственные травмы, а еще раньше, как оказалось, здесь в 40 –е годы работал врачом его отец.

Ещё немного пути и показалось здание сельхозтехникума, где Иван проучился два года, а через дорогу и ближе к озеру располагался прибрежный парк, отгородивший от проезжей дороги берег озера и место купания горожан, хотя уже лет 20 здесь, даже в жаркий летний день, купались только небольшие группки мальчишек.

Озеро обмельчало и заросло тиной, вода летом цвела от водорослей и, чтобы искупаться взрослому, надо было заходить далеко от берега и в тину, что неприятно. Впрочем, с развалом страны горожанам стало не до купания в озере воскресным летним днём: всё время и все силы людей стали уходить на поиски средств существования.

У входа в парк стоял обелиск с надписью: «Место казни борцов за Советскую власть. Ноябрь 1919г.» Иван Петрович прочитал знакомую надпись и остановился. Что-то не так. Вчитавшись, он понял, что из прежней надписи убрали слово «белогвардейцами» и стало неизвестно, кто и за что казнил этих самых борцов. Теперь можно думать, что они были кровожадными преступниками, губили ни в чём неповинных людей, вот за это их и казнили. Вот так, с малого, с одного слова, начинается искажение истории: от затерянного в Сибири городка – до всей страны. Да, « были хуже времена, но не было подлей», сказал когда-то поэт Некрасов.

На самом деле, в те, далёкие уже времена, летом 1918 года власть в Сибири захватил адмирал Колчак, который с помощью иностранных интервентов хотел уничтожить власть Советов и поэтому развязал гражданскую войну. Крестьян силой загоняли в колчаковскую армию, а кто сопротивлялся, тех безжалостно уничтожали, сжигая целиком деревни и сёла, расстреливая и пытая их жителей.

Колчаковский мятеж обошелся Сибири в полмиллиона убитых жителей. Вот и здесь, на этом самом месте, озверевшие колчаковцы, перед своим бегством от наступающей Красной армии, расстреляли десятки неповинных людей, которых арестовали за сочувствие Советской власти и содержали в местной тюрьме, располагавшейся в нынешнем здании техникума. Потом, из тюрем и особняков богачей, Советская власть сделала школы и больницы для всех – потому-то она и победила в гражданской войне с белогвардейцами. Сейчас власть переменилась и стала прославлять таких палачей как Колчак или Столыпин, причитая о несчастной судьбе этих кровожадных монстров. История осуществляется в виде трагедии, а потом повторяется в виде фарса. Наступило время фарса, крысы и шакалы перегрызают горло истории и это продолжается уже более двадцати лет.

Сплюнув на прихвостней режима, которые угодливо изменили надпись на обелиске, Иван Петрович пошел дальше вдоль берега озера к дому своей матери, жившей в нём до самого своего отъезда из городка 15 лет назад.

Рядом со зданием техникума, которое и сейчас ещё оставалось техникумом, располагалась территория автосервиса, а в те времена здесь находились цеха авторемонтной мастерской, где и начинал свою рабочую биографию Иван Петрович, уйдя из техникума, но продолжив учебу в вечерней школе. И когда его спрашивали, где он работает, отвечал: в АРМ – авторемонтная мастерская, а где учится, отвечал: в ШРМ – школа рабочей молодежи.

В мастерской тогда работало человек 100, которые за день делали полный ремонт одного – двух автомобилей. Грузовик разбирали, восстанавливали или заменяли негодные детали, потом снова собирали, испытывали и отправляли владельцам: колхозу или совхозу. Это было почти поточное производство, потому что грузовик выходил из ремонта через 20 -30 дней от разборки. Вот эти 20 штук автомобилей, в разной степени готовности и стояли постоянно в сборочном цеху – начиная от голой рамы и заканчивая полностью готовым авто.

Иногда Иван, если не успевал выспаться дома, после затянувшегося свидания с девушкой или поздней встречи с друзьями, забирался в кабину грузовика в сборочном цеху и отсыпался там часок-другой, пока хромой мастер, инвалид войны, не находил его там и укорив, не прогонял на рабочее место у токарного станка.

Взрослые рабочие в мастерской почти все были фронтовиками – после войны прошло всего 15 лет, многие были инвалидами, без руки или ноги, но всем им находилась посильная работа. Иногда, во вторую смену, эти рабочие посылали Ивана сгонять на велосипеде в магазин за водкой и, закончив досрочно свою работу, они устраивали общее застолье, где вспоминали войну и себя на этой войне.

Однако, молодежь они к водке не подпускали и можно было только посидеть вместе за столом, послушать их разговоры, поесть и попить чаю. Иван с друзьями хитрили: он покупал своим вина, которое они тайком распивали в дальнем углу цеха, а потом возвращались к старикам, как они их называли, хотя многим этим старикам не было и сорока лет, и молодежь, с блестящими от вина глазами, слушала их рассказы о войне и довоенной жизни.

Пройдя ещё пару сотен метров, Иван Петрович свернул с основной дороги в переулок и вышел прямо к дому матери. Это, наверное, была самая грязная улица в городке и не потому, что здесь жили неряшливые люди, а из-за отсутствия стоков для воды – здесь не было никаких уклонов, чтобы дождевая вода стекала в озеро, находящееся совсем близко. При дождях, уличная дорога и обочины наполнялись водой, глина размокала, и жители улицы месили грязь почти всё лето и осень.

Он остановился у соседнего – с материнским, дома. На улице никого. Войти в дом было нельзя – там давно жили другие люди, а объяснять им, что когда-то здесь жила его мать Ивану Петровичу не хотелось. Несколько лет назад, будучи здесь проездом, он также подошел к этому дому, постоял немного и сделал несколько снимков на фотокамеру.

       В это время к дому подъехала машина, из которой вышли два подвыпивших милиционера в форме и один из них крикнул: «Ты почему фотографируешь мой дом?», а другой – подполковник, подошел к нему и стал угрожать арестом за несанкционированное фотографирование чужой собственности. Иван Петрович попытался объяснить, что раньше здесь жила его мать, но пьяные милиционеры только наливались злобой от его объяснений. Они намеревались отвезти его в отделение, но тут вышел сосед, который узнал Ивана Петровича и объяснил ментам, что этот человек бывший местный житель, теперь живет в Москве, уважаемый и заслуженный ученый. В общем, менты его вязать не стали, но предупредили, чтобы больше не фотографировал на их улице.

Правильно, что милицию переименовали в полицию: после кровавого переворота Ельцина – внука кулака, милиционеры из служителей правопорядка превратились в надсмотрщиков за людьми и действовали по принципу «держать и не пущать», как и в царские времена. Поэтому люди сейчас избегают общения с этой милицией – полицией.

Сосед, который заступился за него в тот раз, давно уже умер, как и многие другие соседи матери, по улице никто не прошел мимо Ивана Петровича: ни знакомый, ни незнакомый – она как бы вымерла вся.

С этим домом у Ивана Петровича не связано никаких особенных воспоминаний. Здесь жила и незаметно старилась его мать, которая переселившись в этот дом, вышла на пенсию и больше уже не работала. Он приезжал сюда ежегодно летом в отпуск – один или с кем-то из сыновей: сначала со старшим, а потом и с младшим. Такой месяц отдыха проходил в размеренном режиме сельской жизни, спокойно и доброжелательно.

По утрам Иван Петрович ходил в лес за околицу по грибы. Лес начинался сразу за крайними домами, утрами обычно бывало свежо, на траве и листьях серебрилась роса, и он медленно бродил по лесу, вглядываясь под деревья и кусты: не виднеется ли где шляпка подосиновика или вздымается бугорок земли, под которым спрятался груздь. В теплую погоду с дневными дождями грибы растут удивительно быстро. Вчера он проходил здесь, и было пусто, а сегодня уже стоит гриб, да и не один, а целым семейством рыжиков или груздей. Сбор грибов иногда называют тихой охотой – без выстрелов и погони. Лукошко постепенно заполнялось разноцветными грибами: тут и сыроежки с розовыми, зеленоватыми или синеватыми шляпками, белые, рыжики, грузди трёх видов – сырые, сухие и подосиновые, а также обабки, подберезовики и подосиновики. Через час – полтора лукошко наполнялось грибами, и он возвращался домой.