Тайны Пёстрых Подголосков (том I)
- -
- 100%
- +
— Мою?
— Вы удивлены? Ты…
— А как же академия? Антон Владимирович же поставил жёсткое условие! Или академия, или… А как же?.. Адъютант — это же офицерская должность. Женщин в офицеры — это же неприлично, — зачастила Ланина. — Никак не возможно!
— Вилеж предложил, на первое время, провести тебя по бумагам как практиканта в должности стенографистки, а по окончании практики сразу сделать помощником начальника отделения с производством во внеочередной статский чин, — расстроенно проговорил поручик. — Я думал, ты обрадуешься.
— О! Я рада! Я очень рада, что не придётся расставаться! Просто… С тех пор как погибла наставница, мои планы всё время кардинально меняются: то меня прочат в целительницы; то в чародейки; то нужно ехать учиться; то срочно выходить на службу… Я не успеваю свыкнуться с одной будущностью, а она уже меняется на кардинально иную… Да и какой из женщины офицер? Что люди скажут-то?
— Статский чин — не офицерский, — поправил её Егоров. — Будешь губернским, а то и корабельным секретарём[1][1]. Это же намного лучше, чем, окончив через пару лет Академию, стать обычным коллежским регистратором. Эдак ты лет пять для карьеры выгадаешь. А люди… Люди скажут, что жандармерия привлекла к службе очень симпатичную кудесницу! — отрезал Егоров.
— Я тут буду сидеть? В приёмной? — Ланина прикинула про себя перспективы, и её глаза тут же засияли детским восторгом. — Это будет моё место? — Елена закружилась в озорном танце, да так, что поручик не мог оторвать глаз от тонкого стана развеселившейся женщины.
— Да, пока Их Благородие не вернётся, а там, глядишь, будем делить приёмную на двоих.
— Эка Вы, Дмитрий Иванович, смотрю, размечтались уже, — звонко рассмеялась Елена, но тут же посерьёзнела: — Пойдём, посмотрим твоё новое место.
* * *
Егоров достал ключ от кабинета начальника третьего отделения, открыл дверь, со вздохом остановился на пороге тёмного помещения и щелчком пальцев запалил газовый рожок. Тьма, освоившаяся в кабинете, нехотя отступила в углы, покинув стол, аккуратную стопку дел и домовика, который спросонок не понял, в какую сторону скрыться, и сперва замер, а потом начал суетливо паниковать.
— Сгинь! — проворчал Егоров и не целясь бросил в него чародейскую стрелу, пролетевшую в пяди от мохнатой нечисти.
Чуть было не развоплощённый домовик пришёл в себя и, пропищав на своём языке невнятные ругательства, с пыльным хлопком растворился в собственной тени.
— Пылищи-то, пыли! — чихнула Ланина, протиснувшаяся из-за спины поручика. — И когда только успела налететь? Тут надо всё хорошенько вымыть и вычистить!
Поручик только махнул рукой и прошёл к начальственному креслу.
— Н-да… Не так представлял я себе тот день, когда займу это место, — вновь вздохнул он, отряхивая сиденье.
— Ты, Дмитрий Иванович, что-то больно кислый, — укорила его Елена. — Тебе и чин, и звание сами в руки прилетели раньше времени. А ты всё печалишься да вздыхаешь.
— В том и дело, что „раньше времени“. — Егоров облокотился на стол и упёр голову о кулаки. — Чувствую, будто не в кресле сижу и место занимаю, а предаю учителя, что ли?
— Уж не думаешь ли отказаться?
— А может, и думаю, — бросил быстрый взгляд исподлобья поручик.
— Ну вот, а я уж успела свыкнуться, что работаю в приёмной… — отвела взгляд в сторону неудавшаяся ведьма и разочарованно повела плечами.
— Я ещё не отказался. — Лицо Егорова, залюбовавшегося Ланиной, разгладилось, а взгляд заблестел. — Погоди… — вдруг ощутил какую-то неправильность поручик. — Ты мной манипулируешь?
— Ой! Я не хотела! — отшатнулась Ланина, прекратив ментальное воздействие.
— Вы, Елена Игоревна, эти ведьмовские дела бросьте!
— Да я же машинально!
— А!.. — в сердцах махнул рукой Егоров и, отвернувшись от неё, сгорбился в начальственном кресле.
Ведьма постояла, не сводя умоляющего взгляда со свежеиспечённого начальника, и, убедившись, что тот не собирается смотреть на неё, тихо подошла к нему сзади и обняла.
— Прости! — прошептала она.
— Да чего уж там.
— Я понимаю тебя, — продолжила Ланина. — Но я буду рада, если…
— Завтра я приму решение, обещаю.
— Я тебя поддержу. В любом случае.
Егоров повернулся к ней.
— И постарайся больше не копаться ни у кого в голове!
Елена лишь пожала плечами и тут же звонко засмеялась:
— Вы, Ваше Благородие, просто не понимаете, какое у Вашего будущего секретаря имеется прекрасное уменье. Заходит, например, в приёмную нежелательный посетитель, хочет учинить, к примеру, скандал. Но бросает взгляд на секретаря и вуаля — забывает, на что злился, и в прекраснейшем расположении духа убирается восвояси.
— Интересными же методами у нас третье отделение собирается работать, — раздался ото входа голос По́низова, неслышно подкравшегося к самой двери. — Я-то уж собрался домой, да гляжу, свет в окне горит.
— Доброго вечера, Глеб Романович!
— И Вам, Дмитрий Иванович, — откашлялся подполковник. — Говорят, Вас временно замещающим должность назначают?
— Да вот, Ваше Благородие! — развёл руками Егоров.
— А я гляжу, Вы и не особо-то рады? — Начальник второго отделения с любопытством наклонил голову и вдруг неожиданно подмигнул Ланиной, в тот момент, как виновато потупившийся Егоров отвёл взгляд. — Это Вы, милостивый государь, уж бросьте! Ротмистр, буде ему узнать, что Вы перед такой дилеммою оказались, сам Вас за шкирку-то взял, да в это кресло бы и посадил!
— Отчего же вдруг сам?
— А оттого, что Антон Владимирович в первую руку был чиновником ответственным. За своё дело всей душой болел. Можно сказать, себя ради службы сжёг.
— Что ж Вы, Глеб Романович, о нём в прошедшем времени? — с укоризной перебил полковника Егоров. — Тела мы не видели. Обстоятельства, при которых Его Благородие исчез, тоже и так и эдак трактовать можно: мог развоплотиться, а мог и в иной мир отправиться.
— Ну не буду спорить, — поспешно согласился подполковник. — Не нам, простецам, в ваши кудесные дела лезть. Но зато, как бывалый служака, точно могу сказать: любое дело без начальника захиреет. Только пусти на самотёк и без хозяйского присмотра оставь, сразу всё — пиши пропало. Откажешься сейчас, из-за своего какого-то превратного чистоплюйства, глядишь, и расстроится служба. А ну как вернётся Антон Владимирович? Куда? На пепелище? Он же годами работу третьего отделения выстраивал, чтобы как часы. Чтоб каждая ведьма по струнке ходила, а нечисть носу из теней высунуть боялась.
— Да я, Ваше Высокоблагородие, и не отказываюсь, — ответил опешивший от такого напора Егоров. — Думать буду. Очень хорошо думать. В первую очередь: осилю ли?
— А это уже другой разговор. Но ты-то, поручик, чай, не мальчик и не вчера из этой вашей академии выпустился. Да и дурака или неумёху Рыжков при себе держать не стал бы. Взвесь хорошенько, Дмитрий Иванович! — ободряюще улыбнулся Понизов и направился к выходу.
— Конечно, господин подполковник, так точно, буду думать!
— Доброй ночи, Глеб Романович, — звонко добавила вслед Елена.
— Ишь придумали, бабу вместо адъютанта, — донеслось удаляющееся тихое ворчание, — да ещё и ведьму. Видать, и правда последние времена настают…
— Ни тебе «здравствуйте», ни «до свидания», — прыснула в кулачок Ланина.
— Небось всё время трясся, что ты его сглазишь, — рассмеялся поручик.
— А когда подмигивал, не боялся?
— Ух ты ж! Старик, а всё туда же, — пожал плечами Егоров и вспомнил: — Ты ведь что-то хотела рассказать, когда вошла?
— Честно говоря, после твоего предложения мои новости уже и не имеют значения.
— Но всё же?
— Отец Вениамин считает, что я уже вполне готова к поступлению в академию. Говорит-де, с неба звёзд хватать, может, и не буду, но для государевой службы пойдёт.
— Хорошего же мнения он о жандармерии. — Егоров встал и направился к выходу из кабинета.
— Ну так, любимого его ученика с толку сбили. Как тут не «припомнить»? — Елена осталась стоять на месте. — Как бы тут прибраться? Кто в управлении слугами командует?
— Да на что они, — махнул рукой поручик и пропел несвязный чирикающий речитатив, сопроводив его парой пассов.
Залежалая пыль вспыхнула тусклым изумрудным светом, собралась в бешеный вихрь и, покружившись, с шипящим свистом втянулась в вентиляционный продух, перепачкав его изящную чугунную решётку.
— Ого!
— Бытовые чары — дело наипервейшее для живущего бобылём кудесника! — важно заявил поручик.
— Красуешься? — догадалась ведьмочка.
— Немного, — одними лишь уголками рта ухмыльнулся Егоров. — Была вероятность осечки, но всё же получилось.
— Боюсь даже представить, как выглядела бы эта «осечка», — заявила Ланина, приняв позу а-ля ферт[2][1].
— Ну да… В баню пришлось бы идти. Но победителей не судят. Пойдём, поздно уже. — Поручик дождался, пока Елена выйдет, затушил газ да запер тяжёлую дверь кабинета.
СОМНЕНИЯ
* * *13 октября 1901
Н-ск
Следующим утром невыспавшийся Дмитрий Иванович явился на службу совсем ещё по темноте и привычно расположился на своём месте в приёмной. Всю ночь он так и эдак переживал это назначение и никак не мог пересилить на первый взгляд нелогичную внутреннюю щепетильность.
«Как же я в глаза буду смотреть Рыжкову, если и когда он вернётся? — думал поручик, пытаясь устроиться на постылой подушке, которая с каждым бессонным часом казалась ему всё жарче и неудобнее. — Вроде и Глеб Романович объяснил, что тот был бы только рад этому… А совесть шепчет и шепчет: „Подсиживаешь любимого начальника, ой подсиживаешь!“».
Егоров всё пытался выкинуть из головы мысли, но они возвращались. Уже под утро он всё-таки почти решился идти к Его Высокоблагородию, с тем чтобы, пока прошение ещё не ушло наверх, отказаться и от чина, и от должности. Удерживало лишь нежелание погасить радость Елены, так по-детски воодушевившейся неожиданной возможностью начать работать с ним, минуя академию и связанную с учёбой многолетнюю разлуку. И вот, когда поручик совсем уже собрался с духом, встал и сделал шаг к двери, в приёмную вошёл отец Игорь.
— С добрым утром, господин поручик! — смиренно и тихо произнёс свежеиспечённый владелец поместья Лютичево.
— Здравствуйте, святой отец! — чуть встревожился Егоров. — Чему обязан столь ранней встречей? Не случилось ли чего?
— Нет, что вы, Ваше Благородие, — будто бы засмущался священник. — Кистенёвы оставили мне упорядоченное наследство и полностью устроенные дела, так что грех было бы жаловаться. Я к Вам скорее с весточкой. От пропавшего начальника.
— Как? — подался вперёд Егоров. — Боже! Он точно жив?! О, я знал, что он жив!
— Скорее всего, — чуть потерялся от напора отец Игорь. — Весьма вероятно. Я хочу сказать…
— Как Вы с ним связались? — частил Дмитрий Иванович, которого, казалось, так и распирало нетерпение. — Что он передал?
— Увы, ничего… — произнёс священник, но, увидев, как погас взгляд Егорова, тут же поправился: — Я наверняка знаю, что именно случилось с ротмистром, знаю, где он, и знаю, когда он. Это сложно передать в двух словах, так что давайте я расскажу всё по порядку.
* * *
10—11 октября 1901
Лютичево
Что и говорить, наследство отцу Игорю досталось большое, довольно хлопотное, но крепко поставленное и даже приносящее какой-никакой доход. Кистенёвы жили уединённо, родственников не приваживали, соседей хоть и не чурались, но принимали холодно, с видимой неохотой, оттого слыли в округе скучными бирюками.
Эмансипация[3][1]шестьдесят первого года больно ударила по прибылям с поместья, однако же не привела ни к разорению, ни даже к какому-то заметному ухудшению положения семейства. Тому, быть может, послужила означенная фамильная прижимистость. А может, уважение работников, ведь пять с лишним сотен душ крестьян честно получили свою долю пашни и были благодарны бывшим барьям, в отличие от многих при разверстании угодий[4][2]не нарезавшим общине распадков и болотец. Или, скорее всего, то, что семейство, в отличие от большинства людей своего сословия, было занято настоящим делом, а не прожигало накопленное поколеньями за ломберным столом, в пустых странствиях по Европе или в бесконечном блеске приёмов и балов высшего света, к которому оно, имея княжеский титул, с полным правом себя относило.
Так или иначе, дела были налажены, кистенёвские деньги не переводились, а если и возникали какие с ними затруднения, решались они через сведе́ние и продажу бора строевого леса.
Прохор Семёнович Кутейников, бывший лютичевским приказчиком кто знает в каком поколении, сперва настороженно, если не сказать холодно, отнёсся к новому владельцу поместья, опасаясь, что клирик не станет жить в усадьбе и из экономии даст людям отставку. Однако после того как отец Игорь не стал распускать дворовых, а, напротив, поселился в господском доме вместе с попадьёй и своим обширнейшим семейством, проникся к тому симпатией, про себя решив, что не станет тащить больше, чем он воровал при Кистенёвых.
В один октябрьский вечер, на вторую седмицу после Покрова, отец Игорь, закрывшись в мезонине, перебирал бумаги, касавшиеся мелочной, тянувшейся уже пару десятилетий тяжбы с одним помещиком, земли которого граничили с Лютичевым. Сосед воодушевился перспективой урвать от выморочного поместья никому не нужный спорный овражек и с удвоенной силой атаковал инстанции. Действовал через знакомцев, родственников, карточных партнёров и даже случайных попутчиков. Отчаянно интриговал, где нужно — кланялся, где можно — подмазывал. И вот, когда добыча, казалось, была уже в руках, получил обидный щелчок по носу. В течение всего нескольких дней сперва объявился один наследник, а потом всё перевернулось и кистенёвское поместье внезапно стало церковным, превратив бывшие радужными перспективы в досадный пшик, — как известно, клир никогда не расставался с попавшей к нему собственностью.
— Вижу, вы основательно погрузились в дела вашего нового имущества, — одобрительно прошелестел тусклый голос.
— А? — вздрогнул прикорнувший было над бумагами священник. — Кто здесь?
— Думаю, нам пришло время познакомиться. — В тёмном углу неясным изумрудным светом замерцал прозрачный силуэт.
Отец Игорь зажмурился, помотал головой. Увидел, что силуэт не исчезает. Перекрестился. Прочёл короткую молитву, в результате чего сам окутался едва видной в полутьме, дрожащей аурой чистого белого света, и с интересом воззрился на так и не материализовавшегося собеседника.
— Гляжу, отче, ты даже не станешь удивляться-де «призраков не существует»? — уважительно, но с долей насмешки промолвило нечто.
— Божий мир бесконечен и непознаваем, — пожал плечами священник, — отчего же не быть в нём призраку?
— Чем дальше, тем всё больше и больше убеждаюсь, что мой последний потомок оченно неглупо поступил, отписав всё имущество церкви, — одобрительно протянул призрак.
— Князь Кистенёв, я полагаю?
— Первый владелец этого поместья и окрестных земель, — кивнул дух.
— Интересно… Очень интересно. — Отец Игорь поднялся и, подойдя ближе, стал изучать собеседника поверх очков. — Я так понимаю, церковная аура никакого вреда Вам не наносит?
— Да с чего бы? Я же не бес, не нежить и не порождение той стороны.
— Любопытно. Ох как любопытно. — Пару раз помотав рукой сквозь призрака и совершенно успокоившись, священник с лёгким вздохом погасил защищавшее его сияние. — Я так понимаю, ваше существование поддерживают эманации стелламина?
— Совершенно верно. После долгих изысканий я нашёл возможность отделить свою душу от одряхлевшего тела и продолжить земной путь хотя бы вот в таком виде.
— Наверное, это очень мучительно, — с сочувствием посмотрел на призрака отец Игорь.
— Первое столетие было нелегко, потом свыкся… — печально ответил князь.
Отец Игорь вернулся в кресло. Немного повозившись, принял удобную позу и застыл, вперившись в призрака. Дух не спешил продолжать разговор и просто висел в углу, едва-едва светясь.
— Я не нашёл ни следа проклятого металла, но чувствую, что он где-то здесь, — наконец прервал молчание священник.
— Он в поместьи, — уверил собеседника князь. — Просто не сейчас и не совсем тут. Стелламин не покидал и, надеюсь, никогда не покинет Лютичева.
— И у Вас не возникало желания его использовать? — приподнял бровь священник. — Насколько мне известно, стелламина тут столько, что можно было бы очень многое себе позволить…
— Боже упаси! — отмахнулся призрак Кистенёва.
— Очень, очень многое: вновь воплотить себя; существовать в настоящем теле; получить бесконечную молодость, — продолжил рассуждать отец Игорь.
— Думаете, я не знал этого в ту эпоху, когда отделял свою душу от умирающего тела? — с долей насмешки осведомился дух.
— Тогда отчего не воспользовались?
— Странно слышать этот вопрос от представителя клира.
— Просто хочу лучше понять Ваш образ мысли, — сделал примирительный жест священник.
— Ну что же. — Призрак покинул тёмный угол и устроился напротив отца Игоря. — Мне не нужно объяснять, что строжайший запрет использования про́клятого металла — это вовсе не бессмысленная догма и не прихоть, которой страдает наша церковь много веков?
— Конечно! Все знают, во что превращаются тела магов и колдунов европейской традиции.
— Это Вы ещё не видели, чем становятся их бессмертные души.
— Могу себе представить.
— Поверьте мне: не можете! — зловеще осклабился князь, прянув к лицу священника. — И молитесь, чтобы Вам никогда не пришлось встретиться с этими порчеными обломками.
— Тогда отчего бы просто не истребить залежи? — прищурился священник, и в его глазах мелькнуло что-то хищное.
— Всё-таки Вы не представляете их объёмов, — покачал прозрачной головой Кистенёв. — Я не могу предсказать, что повлечёт за собой единовременное уничтожение такой массы стелламина. Если повезёт, мы получим дыру в потусторонний мир, размером с пол-империи.
— А если жечь частями? Разбить на безопасные партии?
— В таком случае на это уйдут столетия, — вздохнул призрак. — И то если паписты ничего не разнюхают. Сами понимаете, при горении стелламина высвобождаются вполне характерные эманации.
— Но Вы же говорили, что проклятый металл не здесь и не совсем сейчас? — прищурился священник.
— Так и есть. Вы же знакомы с устройством нашей вселенной?
— Смею быть уверенным, что да, — утвердительно кивнул отец Игорь.
— Тогда для Вас не будет открытием, что миров существует великое множество. Некоторые из них весьма близки нашему и отличаются лишь мелкими деталями. Иные так далеки, что, окажись Вы в них, тут же испаритесь от нестерпимого жара или развеетесь морозной пылью на лютом холоде.
— Пусть и иносказательно, но примерно об этом и говорят священные тексты.
— Так вот, все запасы стелламина я переместил в мир, где он совершенно бесполезен. Там не действуют наши «потусторонние силы» и никто из местных не сможет его использовать, даже если каким-то способом обнаружит тайник.
— И как Вам это удалось? Вы ведь утверждаете, что проклятого металла очень много.
— Я создал стабильный ход между мирами и поручил моим потомкам, наследникам Лютичева, втайне разрабатывать рудник, вход в который скрыт в подвале усадьбы. Поколения крестьян, приписанных к сельцу, копали руду и отправляли её в тот мир.
— Как представитель церкви, я знаю о деле поколений Кистенёвых, — закивал священник. — В общих чертах, без подробностей. Только то, что хозяева поместья оберегают запас стелламина. Но я представить не мог, что это предприятие поставлено на такую широкую ногу. Как же Вам удалось столетиями скрывать это?
— Как Вы знаете, святой отец, — в тоне князя можно было различить едва уловимую насмешку, — стелламиновая руда по виду неотличима от обычной голубой глины, пласты которой легко обнаружить окрест, копнув землю на пару пядей[5][1]в глубину. Распознать же в простой глине руду проклятого металла сможет не каждый опытный одарённый.
— Получается, крестьяне думали, что разрабатывают глину? Ловко! Но они же не так глупы, чтобы не понять — дальше с объектом их трудов ничего не происходит? Неужто за столько времени не поползло слухов?
— Для них это был вполне привычный, обыденный труд: кто-то работает в поле, кто-то пережигает древесный уголь, а кто-то копает глину, формует в брикеты и оставляет на подземном складе. О чём тут болтать, когда всё на виду.
— Неужели деревенские до сих пор этим заняты? — удивился отец Игорь.
— Слава богу, нет! Запасы руды иссякли в середине ушедшего века, как раз к началу Крымской войны[6][1]. С тех пор мои потомки лишь охраняют запечатанный ход в иной мир.
— Судя по тому, что даже я чувствую стелламиновые эманации, не так уж хорошо он запечатан, — вставил ехидную ремарку священник.
— Увы! Эдакая масса, она — безбожно фонит. Я не нашёл способа, как воспрепятствовать этому явлению. — На лице первого Кистенёва промелькнула тень глубокой досады. — К счастью, ощутить проклятый металл может не всякий одарённый и только находясь в доме. Максимум в нескольких шагах от него.
— Вот в чём причина нелюдимости хозяев Лютичева! — догадался отец Игорь. — Так почему же Вы окончательно не обрушили проход между мирами?
— К сожалению, это невозможно, — пожал плечами призрак. — Я не могу уничтожить его, не вернув сюда всё, что попало из нашего мира в тот. Это базовый закон мироздания. А возвратить весь стелламин — это всё равно, что поставить под удар Империю: фактически нарисовав на себе мишень с надписью: «Добро пожаловать, господа колдуны и маги, кушать подано!»
Отец Игорь покачал головой. Вздохнул. В мезонине повисла густая, напряжённая тишина, изредка прерываемая тихими потрескиваниями тусклого чародейского светляка. Священник не спешил ни о чём спрашивать Кистенёва, тот же, казалось, прикорнул, неспешно покачиваясь в воздухе.
— Так чего я Вам явился-то, — наконец очнулся призрак. — Один наш общий знакомый моими стараниями отправился в тот мир, да затерялся где-то. Между мирами его точно нет, а в тамошнее Лютичево он не явился. — Отцу Игорю показалось, что полупрозрачное лицо князя стало чуть виноватым.
— Мы об Антоне Владимировиче? — оживился священник.
— О нём са́мом, — подтвердил призрак.
— Но для чего Вы отправили его туда? Почему не вернули в нашу реальность?
* * *
Никогда
Нигде
Дым нёсся и нёсся во тьму, будто бы и не зная усталости.
Но каждый раз, когда Антон Владимирович оглядывался, ему казалось, что призрак безумного клоуна летит хоть на пядь, да ближе.
Бледная маска беззвучно хохотала.
Чёрный провал слезы притягивал взгляд. Хотелось выпустить из рук длинную зеленоватую шерсть, спрыгнуть со спины и слиться с манящим водоворотом, мерещащимся в глубине провала.
Рыжков затряс головой, попытался отвернуться и не глядеть на слезу.
Ничего не вышло, шея отказывалась отворачивать голову от притягательного водоворота.
Тогда ротмистр расфокусировал зрение.
Наваждение чуть отпустило, и Антон Владимирович понял, что прекрасное лицо, которое должно было быть под маской, ему знакомо.
Финцонин!
Нежить ощутила, что жандарм узнал её. Взвыла на сто голосов. Невидимые зубы мерзостно заскрежетали, словно вилка, скользнувшая по фарфору. Многократный алчный стон заполнил собой всё.
Рыжков с ужасом увидел, что до савана клоунского костюма осталось едва ли больше трёх аршин, и тут…
Где-то вдали запылал яркий солнечный свет.
Финцонин скукожился, остановился, попытался закрыться парусами рукавов от снопа золотого света, отрывающего от него клочья серого тумана.
Дым резко ускорился, прыгая в сторону ослепительно пылающего фонаря.
Антон Владимирович в последний раз обернулся и увидел лишь тонкий силуэт маски, растаявший в золотых лучах.
С каждым рывком призрачного охотника яркая искра золотого света всё приближалась, увеличивалась, пока наконец не обрела образ пылающего фонаря, над которым склонились два смутных силуэта, держащих в руках трепетные огоньки свечей.
«Егоров! Ланина!» — понял ротмистр.
— Дым! Гони!
Прыжок. Ещё один.
Уже видно лицо отца Игоря, держащего фонарь в открытых ладонях.
Прыжок.
Из неизбывной тьмы проступает убранство храма святой Варвары. Пространство вокруг кудесника обретает плотность. Слышится звук полёта. Чернота расплёскивается цветами. Ощущается вкус крови на губах.
Ещё шаг — и…
Всё останавливается.
Золотой свет гаснет.
Руки священника, фонарь, два силуэта превращаются в гротескную плоскую картинку, словно бы нарисованную неопрятными мазками начинающего бесталанного художника. Картина покрывается сетью кракелюров[7][1]и разваливается, осыпаясь тускнеющим серым пеплом.
Тщетно пытается Дым сделать следующий прыжок. Длинные лапы лишь загребают великое Ничто. Тяжёлое дыхание переходит в жалкий скулёж и стихает. Призрачный охотник теряет плотность. В последний раз оглядывается на своего чародея. И истаивает.