Держись, Радость моя!

— Юлечка, пойми, — воодушевленно продолжал муж, — двенадцать соток — это уже не клочок, а простор. И рядом с Москвой! Мы отстроим маленькую усадьбу, и места хватит всем, я сам сделаю проект. Представь, какое раздолье будет тут детям!

— Дима, ну какой простор, какая усадьба?! — не выдержала я. –Ты в курсе, что у нас будет двойня, а на тебе висят старшие сыновья и мама? Сейчас ввязываться в такие траты небезопасно.

Димин оптимизм было не пробить.

— Юлечка, не переживай! Я набрал столько «допов», что к концу года мы полностью восполним все расходы.

— Вот ты сначала восполни, а потом поговорим! — отрезала я. Разговор был окончен.

Получив наш отказ, наследники тут же выставили свою половину на продажу. Начались просмотры, по участку потянулись чужие люди, и тут мы дрогнули. В голове сразу возникли картины: шумные компании прямо за стеной, незнакомцы под окнами и сожаление об упущенном шансе. Опасения взяли верх. Немного поторговавшись, ударили по рукам и оформили сделку.

Пришлось заплатить — без преувеличения — как за особняк. Нашу финансовую подушку, которая поднакопилась перед декретом, изрядно выпотрошили: осталась едва ли треть. Этих средств и гипотетических Диминых золотых гор должно было хватить на отделку бетонной коробки в высотке, ключи от которой обещали к концу года.

Что ж, жизнь в очередной раз доказала: все спланировать невозможно. Колоссальные расходы выпали на период, когда доходы заметно просели. Но стоило мне представить, как маленькие ножки будут бегать по травке, досада на опустевший счет отступала.

В начале мая Дима перевез меня на наш участок. Муж светился от счастья: его родной дом и сад, хранившие память о дедушке и бабушке, не ушли к чужим людям, а останутся его детям.

Я тоже была довольна. Будто открывала мир заново: подолгу гуляла, отдыхала в шезлонге под старой яблоней и дышала воздухом, наполненным чудесными весенними запахами.

Мир заново открывал и наш кот, который до этого ни разу не покидал квартиру. Первые дни он пребывал в шоке, но вскоре осмелел и обнаружил, что жизнь за порогом полна потрясающих возможностей.

Изя с головой погрузился в разборки с местными котами. В основном это была борьба за территорию, которая то и дело выливалась в жестокие схватки. Домой наш «боец» являлся, чтобы плотно поесть, отоспаться и зализать раны перед следующей вылазкой.

Кирюша принял новшества с удовольствием. Он взялся за дело всерьез: разобрал сарай, привел в порядок инструменты и залатал протекающую крышу в мансарде, где обустроил себе спальню.

Сын провел с нами майские праздники, а потом вернулся в Москву, выбираясь к нам изредка. Ему предстояли выпускные экзамены и поступление в университет, поэтому все свободное время уходило на занятия с репетиторами.

Дима работал на износ. Он постоянно пребывал в разъездах и порой ночевал в городе, если задерживался на объектах допоздна. Я видела, как он старался сдержать обещание и закрыть бреши в нашем бюджете.

Собственница, но не хозяйка. Июнь-июль 2005.

Впервые в жизни я обитала в ветхой лачуге без удобств, практически не покидая участка, и, к собственному удивлению, мне это нравилось. Этот уклад настолько не совпадал с прежним, что я диву давалась таким переменам. Недавно щеголяла в образе бизнес-леди на шпильках, занимала руководящую должность, а теперь превратилась в воплощение ироничного выражения: «босая, беременная и на кухне».

И ведь правда — все чаще ходила без обуви, получая от этого наслаждение. Много времени проводила у плиты, погрузившись в новое развлечение: воплощала необычные рецепты и создавала кулинарные изыски. Со стороны могло показаться, что это дауншифтинг в чистом виде. Но я не чувствовала себя уязвленной или униженной. Наоборот, мне открылась другая, неведомая прежде сторона жизни, где ценность момента была выше статуса.

Я полюбила просыпаться и выходить в сад. В дождь — подолгу сидеть на террасе, вдыхая влажный, свежий воздух. В солнечный день — устроиться в тени в шезлонге и завороженно следить за трепетанием листвы.

Мир вокруг кипел скрытой прежде жизнью: по веткам скакали белки, по вечерам в траве шуршали ежи, птицы пели и вили гнезда, а где-то в кустах яростно дрались коты. Мне открылось множество нюансов, которые раньше я не ценила. Каждая травинка и луч солнца казались важным посланием, подтверждающим: все идет так, как должно.

Когда мы перебрались за город, Маргарита Вениаминовна стала регулярно наносить нам визиты. Прошлые годы, пока дача пустовала, она тут не появлялась, но теперь наезжала без предупреждения, не считаясь с тем, что у нас могут быть свои планы и дела. Дима пропадал на работе, и заботы по гостеприимству выпадали на мою долю.

Однако я не возражала, видя в этих бесконечных часах шанс наконец достучаться до свекрови. Мне хотелось верить, что мы станем ближе — ведь за четыре года лед так и не растаял, несмотря на все мои попытки стать для нее «своей».

Я не забыла ранившую меня фразу, которой она «приветствовала» новость о беременности, и не простила ее. Но осознанно отодвинула обиду на задний план. Понимала: выбора у меня нет. Маргарита Вениаминовна оставалась единственной бабушкой моих будущих малышей. Мне хотелось надеяться, что с их появлением ее каменное сердце смягчится.

Понимала, что никогда не стану для нее дочкой, как для Анны Ефимовны, — впрочем, на это и не претендовала: вторая свекровь — полная противоположность первой. Правда, Маргарита Вениаминовна не баловала заботой не меня, но и старшего сына Диму. Ничего, убеждала я себя, зато у кое-какой сладкой парочки получится найти подход к своей бабушке.

И не сдавалась.

Однако и у Маргариты Вениаминовны был свой кумир, при взгляде на которого ее глаза начинали сиять, а лицо смягчалось. Все самые теплые чувства предназначались ее младшенькому, Грише. Вот он, кстати, был рад нашей новости. Бурно приветствовал новость и поднял за нее тост.

Свекровь часто оставалась у нас на пару дней. При этом вела себя так, будто заселялась в отель «все включено». Мне было не жалко для нее еды, но случай с тирамису задел за живое.

Я приготовила его специально к приезду Лины, вложив в это творение все вдохновение. Однако свекровь, обнаружив лакомство в холодильнике, съела его, не посчитав нужным спросить разрешения. Меня покоробило такое бесцеремонное поведение. Но я закрыла глаза: конечно, та половина дома, которую она переписала на Диму, стоила несоизмеримо дороже этого десерта.

Я не умела долго таить зла и принимала Маргариту Вениаминовну со всем радушием, посвящая ей целые дни. Свекровь по-прежнему вываливала на меня затянутые, нудные истории, где главной героиней всегда была сама. Рассказчиком она была посредственным. Мельчайшие детали меня утомляли, монотонная речь усыпляла, но я стоически слушала ее, подкладывая лучшие кусочки, подливая чай и укрывая ее ноги пледом.

Я намеренно развивала наши отношения, мечтая о крепком семейном клане, где было бы уютно и старым, и малым. Когда работала, времени на это катастрофически не хватало. Пришла пора наверстать упущенное.

Раньше династия казалась мне незавершенной, а я не чувствовала себя полноценной женой и невесткой. Мне казалось, что разочаровываю этим Маргариту Вениаминовну. Но, став беременной, успокоилась: моей умной и утонченной свекрови, потомственной интеллигентке, будет с кем разделить свои интересы.

Я поморщилась — вспомнить противно, как безапелляционно и совершенно не интеллигентно Маргарита Вениаминовна заявила: «На меня не рассчитывайте».

Мне и в голову не приходило превращать ее в обслуживающий персонал или сваливать на нее уход за младенцами: просить менять подгузники или варить кашу. У меня хватит ума и ресурсов, чтобы нанять профессиональную помощницу.

Я снова поморщилась. Сижу и оправдываюсь за ее несправедливое подозрение в моем иждивенчестве. Черт, я с семнадцати лет полагаюсь только на саму себя, а тут.. навесили на меня унизительный ярлык.

Однако мне без нее не обойтись, в этом она права.

Предназначение единственной бабушки в ином — любить и быть любимой. Кому, как не ей, заядлой театралке, посвящать следующее поколение в мир прекрасного? Она оттает и станет для внуков мудрым проводником в мир знаний и искусства. Я представляла, как Маргарита Вениаминовна будет выискивать редкие спектакли и концерты, чтобы погрузить их в атмосферу искусства — ту стихию, где она чувствовала себя как рыба в воде.

Бабушка не сможет не поделиться с ними тем нематериальным богатством, которым владеет столь щедро. Ей наверняка будет в радость прививать им вкус, учить слышать музыку и постигать те тонкие материи, в которых мой уровень не сравнится с ее мастерством. Дима тоже мог бы этим заниматься, но его вечная занятость вряд ли позволит уделять детям время, а для Маргариты Вениаминовны эта роль стала бы идеальной.

Я предвкушала, как она станет читать крохам интересные книжки и вместе рассматривать иллюстрации. Представляла: бабушка сидит в центре, а с каждой стороны к ней прижимаются малыши. Эта умилительная картина помогала подавлять зевоту и сохранять внимательный вид, пока я изнемогала от нудных монологов свекрови.

Чем теплее становилась погода, тем чаще на дачу заглядывал Гриша. Он, очевидно, координировал свои визиты с матерью, так как никогда с ней не пересекался. Каждый раз его сопровождала новая спутница. Поток девиц сливался в карусель. Вероятно, его душа требовала постоянных перемен.

Однако в одном он сохранял редкое постоянство — в крайней запущенности. Брат выглядел расхлябанным, а его рубашки — изжеванными.

Обычно парочка являлась без предупреждения и без лишних светских любезностей запиралась в свободной половине дома. Обычно они входили с противоположной стороны и не считали нужным поздороваться. И исчезали, не прощаясь.

Гриша разыскал в сарае и навесил тонкую дверь в проеме щелястой перегородки между нашими кухнями. Когда я видела ее закрытой, понимала, что у нас гости.

Дверь не служила ему преградой, когда он рыскал по нашим шкафам в поисках провизии, а главное — спиртного. Гриша воспринимал дачу как личную собственность, и это касалось всего, что там находилось, включая продукты. После его набегов оставались пустые бутылки из-под вина, купленного Димой на неделю, и опустевший холодильник. В раковине громоздилась грязная посуда.

Самым омерзительным был тяжелый запах: Гриша дымил в доме, не считаясь с моим положением. Я пыталась проветрить прокуренную террасу, настежь открывая окна, но едкий дух, казалось, намертво въедался в занавески. Грише в голову не приходило захватить с собой что-нибудь или убраться. В качестве компенсации за стол и кров он иногда приносил букет ромашек, сорванных по дороге со станции.

Пробовала поговорить с ним — он мило улыбался, а при следующем посещении ситуация повторялась. Когда с плиты несколько раз исчезали блюда, с любовью приготовленные для Димы, я разозлилась. Подобная беспардонность задевала: как можно съесть чужой ужин? Возникла дилемма: и ссориться не хотелось, и терпеть подобное было нельзя.

Преодолев брезгливость, я перетащила шезлонг ближе к воротам, соорудив наблюдательный пункт. Стоило Грише с подругой зайти в калитку, бросалась прятать провизию. Заносила кастрюли в спальню и задвигала под кровать. Ощущала себя при этом так, словно я ворую чужое, а не наоборот.

Не находя моих кулинарных изысков, братец шарил по ящикам: таскал картошку или яйца, либо, обнаружив сыр и колбасу, готовил сэндвичи. Я ворчала, но терпела — не желала портить отношения. По крайней мере, Диму по возвращении с работы ждал горячий ужин, а не перекусы.

В остальные дни, свободные от визитов родственников, я была предоставлена самой себе и наслаждалась свободой. Но, увы, понимала: это ненадолго.

Подобный досуг входил в диссонанс с моей жизненной установкой — вылезти из нищеты и оставаться независимой. Муж регулярно получал зарплату, но не «деньги». Дополнительные проекты отнимали у него уйму времени, но существенного увеличения доходов не приносили. Пока основной добытчик, то есть я, была придавлена тяжелым животом, мы медленно сползали в финансовый кризис.

Экзотическая птичка. июнь 2005

В начале июня Гриша возник на пороге с очередной девицей. Когда они вошли в калитку, я читала в шезлонге у крыльца. Отложив книгу, поздоровалась, а сама лихорадочно соображала: необходимо срочно встать и спрятать вино и запеченную баранью ногу, которую недавно извлекла из духовки. Она остывала у открытого окна, и манящие запахи чеснока и поджаристой корочки перекрывали аромат пионов, росших под подоконником.

Пока я с трудом выбиралась из низкого кресла, Гриша поднялся на крыльцо, но девушка притормозила, растянула губы в улыбке от уха до уха и пропела тонким голоском, который резко контрастировал с ее крепко сбитой фигурой:

— Приииииивеееет!

Получилось чересчур сладко. Меня царапнул и фальшивый тон, и не менее фальшивый оскал, которые никак не вязалась с ее цепким взглядом — в нем напрочь отсутствовало дружелюбие. Она возвышалась надо мной, как гора: я была ниже сантиметров на десять и ощущала себя мелкой.

«Ладно, вижу ее в первый и, вероятно, последний раз, нас и не представят», — мелькнуло в голове. Впрочем, ничего нового: когда у Гриши гон, ему не до светских условностей.

Вопреки обыкновению, Гриша объявил с придыханием:

— Прошу любить и жаловать — Стефания!

Он пропел это «Сте-фа-ни-я» столь торжественно, будто на наше крыльцо в окружении свиты ступила наследная принцесса.

— Это тебе, — Стефания сунула мне венок из одуванчиков. Застывшая гримаса прочно прикипела к ее лицу, но глаза оставались недобрыми.

— Спасибо, — выдавила я, стараясь сохранять вежливость.

И имя, и начало встречи показались необычными. Вместо того чтобы метнуться на кухню спасать вино и еду, притормозила и скользнула более внимательным взглядом по подруге Гриши.

На ее жилистой шее, обмотанной потертыми пластиковыми бусами, торчала крохотная голова, казавшаяся еще меньше из-за прилизанных жидких волос. Кого же она напоминает? Точно, динозавра: мощное тело и непропорционально маленькая голова. Брови и ресницы Стефании были белесые, глаза — бледно-голубые, лицо — невзрачное. Однако блеклость внешности с лихвой компенсировалась агрессивной яркостью одежды.

Под несвежей полосатой майкой на растянутых лямках свободно болтались длинные груди; широкая юбка цыганской расцветки в ярких разводах скрывала ноги до разлапистых ступней, обутых в ядовито-розовые резиновые тапки. На них мой взгляд и застрял.

Пока мы общались, Стефания беспокойно скребла тапки подвижными пальцами, то поджимая, то распрямляя их. Они пугающе напоминали когтистые лапы хищной птицы. Впрочем, логично — ведь птицы приходятся прямыми потомками динозаврам.

— Приятно познакомиться, — сказала я Стефании, хотя испытывала обратные чувства. И дело было не в ее нелепом облике, а в пассивной агрессии, которая чувствовалась за километр. «Ладно, — успокоила себя, — вряд ли доведется встретиться с этой особой, все равно на следующей неделе Гриша другую приведет», — и отправилась спасать ужин для Димы.

Однако, вопреки моим прогнозам, Стефания стала частым гостем в нашем доме. Общалась она прежним приторным голоском. Моя интуиция била тревогу, безошибочно реагируя на скрытую враждебность этой экзотической птички, которую та тщетно пыталась маскировать имитацией улыбки.

Позже выяснилось, что по паспорту она значилась Степанидой. Впрочем, Стефания-Степанида была мне безразлична, и я быстро выкинула ее из головы.

Между тем приближался конец недели, а с ним и мой день рождения — тридцать девятый. Срок беременности едва перевалил за пять месяцев, а живот торчал на все восемь, пугая скоростью роста. А предстояло преодолеть еще более трети пути! Какого размера он будет к финалу?

Напрягаться мне было запрещено, я быстро уставала, но к празднику готовилась тщательно. Хотелось, пока была свободна, собрать близких и накрыть щедрый стол. Организовывать прием для большой компании было тяжеловато, но идея укрепления семейного клана не отпускала. Поэтому мы с Димой решили пригласить узкий круг родственников: папу с женой, Маргариту Вениаминовну, Лешу с Кириллом и Гришу. Для друзей планировалась отдельная вечеринка позже: Лина уехала в командировку, а свой день рождения без Малиных я не представляла.

Сбор гостей был намечен на выходные. В пятницу утром Дима позвонил и сообщил, что сдает проект: закончит за полночь, а приедет в субботу вместе с Кирюшей.

После разговора с мужем я решила не откладывать подготовку к субботнему пиру, съездила на рынок, купила мясо, клубнику, черешню и абрикосы. Видя мое положение, продавцы помогали и доносили сумки до багажника, но я взмокла и устала. Вернувшись и отдохнув, испекла пироги и замариновала шашлык. Потом помыла ягоды и фрукты, красиво разложила на большие блюда и отправилась спать.

Мародеры. июнь 2005

Рано утром, выйдя на кухню, ахнула. Стояла, придерживая руками живот, беспомощно озираясь, и не могла поверить глазам. Грязная посуда, пустые бутылки, окурки, мухи — вместо заготовок для моего праздника. От шоколадного торта, на котором клубникой была выложена цифра «39», осталась половина.

Пока я спала, незваные гости развели мангал, съели шашлык и фрукты, выпили вино и уничтожили торт. Вот так подарок.

Я рванула на вторую половину дома и пнула дверь в спальню с такой яростью, что та с грохотом отскочила от стены. С подушки приподнялись две лохматые головы. Я злобно отчеканила:

— Гриша! Ты уху ел?! ?! Чем я буду кормить гостей?!

Степанида улыбнулась — на этот раз вполне искренне — и повернулась на другой бок, выставив широкий зад в мою сторону. Гриша, лениво почесываясь, сел на кровати и недоуменно поинтересовался:

— А что случилось? Мы были голодны... Что такого? Сейчас пойдем и купим. Тоже мне проблема!

При этом он произносил эти слова — «пойдем да купим», но не думал двигаться с места. Зевнув, улегся рядом со Степанидой, спиной ко мне. Ярость вскипела во мне с новой силой. Я стояла в дверях, и кровь в висках стучала: «Разве так поступают? Разве это мыслимо?!»

Помимо самого факта мародерства, меня поражало: как вдвоем можно было столько сожрать? Как выяснилось позже, Гриша со Степанидой притащили с собой еще одну парочку. И закатили банкет. За мой счет.

Я не ожидала подобной гнусности от брата. Первым порывом было подскочить и отвесить ему смачного пинка, но от нахлынувших чувств дети внутри запрыгали и так потянуло поясницу, что испугалась — сейчас начнутся преждевременные роды. Усилием воли взяла себя в руки и выскочила из комнаты.

Рыдая, позвонила Диме, который пребывал в Москве, и велела срочно заехать в магазин. Он переполошился, начал расспрашивать о случившемся, но я бросила, чтобы не тратил время — увидит сам, когда приедет.

Едва нажала отбой, телефон зазвонил снова. Это была Лина.

— Юлечка, дорогая! Еле вырвалась с переговоров, чтобы поздравить тебя... — начала она весело, но мгновенно осеклась, услышав мои всхлипы.

— Юля, что случилось? — вместо поздравления выдохнула Лина, на расстоянии считав мое состояние.

Я вкратце описала ночное нашествие. Лина помолчала. Я отчетливо представила — будто видела ее перед собой, — как синие глаза подруги потемнели от ярости. Голос изменился, стал низким и жестким:

— Стоп. Не реви. Думай о детях — им это вредно. Кроме того, сейчас явятся гости, а ты вся в соплях. Иди умойся. Отпусти ситуацию и покажи всем, что ты сильная. Потом обсудим. Я прилетаю завтра и сразу заеду к тебе.

Я послушно отправилась умываться. Затем переоделась, привела в порядок лицо и внимательно посмотрела в зеркало. Нет, никто не должен догадаться, что мне плохо.

Спустилась с крыльца — находиться на разоренной террасе было невыносимо — и устроилась в шезлонге. Из Гришиной двери выскользнула пара незнакомцев и, буркнув дежурный привет, поспешно ретировалась. Я ничего не ответила, лежала, пытаясь направить внимание на ясное небо, свежую листву и яркие пионы, нежный аромат которых обожала. Ждала Диму и Кирюшу, гадая, кто прибудет первым: они или гости.

Мои мальчики успели вовремя. Привезли готовый шашлык, пироги, клубнику с черешней и несколько бутылок вина. Вскоре явились Маргарита Вениаминовна с Лешей. Пока Дима отмывал посуду и расставлял угощения, Леша с Кирюшей быстро развели мангал и нанизали мясо на шампуры. Я была не способна что-либо делать, ходила по пятам за мужем:

— Дима! Ты должен поговорить с Гришей!

— Конечно, дорогая, — отвечал он, не отрываясь от дел.

— Не «конечно», а сегодня! — настаивала я.

— Сейчас не время, праздник будет испорчен, — мягко, но твердо возразил Дима. — Зачем устраивать скандал при всех? Я обязательно поговорю с ним, обещаю.

Маргарита Вениаминовна, послонявшись по саду и выяснив, что Гриша спит, подсела ко мне поближе. Она начала вещать о недавней выставке, но я сослалась на плохое самочувствие и сбежала. Сил изображать для любезность не было — они требовались для имитации хорошего настроения.

В этот момент к воротам подъехала большая машина Ларисы Христофоровны. Пока Кирилл распахивал створки, я бросилась навстречу папе. Опираясь на палочку, он входил в калитку с букетом бордовых роз. Папа едва удерживал их одной рукой, и в этом жесте было столько нежности и старой закалки, что у меня снова защипало в глазах. Я честно старалась выглядеть счастливой — не хотела расстраивать ни Диму, ни тем более папу. Он оказался единственным из гостей, кто заметил, что я недавно плакала. Но я поспешила его успокоить, обняла, и от его радушия сама понемногу отогрелась.

Папа выглядел неплохо, держался бодро. Нарядная Лариса Христофоровна похорошела, и я была искренне благодарна ей за то, что рядом с ней он старается быть молодцом.

Мы сели за стол под яблоней, праздник начался. Как предвкушала этот день! Но горечь от разоренного гнезда и острая боль от обиды, нанесенной беременной женщине, не давали покоя.

Разумеется, я не хотела видеть ни Гришу, ни Степаниду, надеясь, что они проспят до вечера. Но Маргарита Вениаминовна, оказывается, уже имела счастье познакомиться с гренадер-девицей, отправилась их будить и, вернувшись, торжественно объявила: «Гришенька со Степушкой идут».

Вскоре оба, нечесаные и помятые, предстали перед компанией. Степанида была в том же наряде, что и при нашей первой встрече, однако ее майка выглядела заметно грязнее. Свежими на ней были только пятна.

Больше всего на свете мне хотелось выгнать их взашей и высказать в лицо все, что думаю об этих подонках. Но ради того чтобы не расплескать едва вернувшееся спокойствие, сдержалась.

Я старалась не смотреть в их сторону, раскладывая салаты по тарелкам. Но, оказавшись лицом к гостям, впервые лицезревшими Гришину избранницу, невольно считала их реакцию. Леша и Кирилл переглянулись и заржали. Дима повернул голову в мою сторону и приподнял брови; я в ответ скорчила гримасу, и он не выдержал, засмеялся.

Папа пропустил появление одиозной пары — был занят тем, что галантно ухаживал за женой. Зато меня рассмешили изумленные, широко раскрытые глаза Ларисы Христофоровны. Обычно беспристрастное лицо «Снежной королевы» выглядело ошеломленным. Взгляд холеной дамы скользнул по спутнице Гриши и замер на ее резиновых тапках.

Одна Маргарита Вениаминовна возликовала: вскочила и принялась усаживать парочку подле себя. Судя по всему, со Степушкой они были знакомы до этого момента и успели найти общий язык. Остальным Гриша представил свою подругу торжественно и с придыханием:

— Это моя Стефания!

Я старалась держать хорошую мину при плохой игре. Улучив момент, когда Гриша потянулся за бутылкой, чтобы плеснуть винца себе и Степаниде, предложила ему поднять тост в честь именинницы — то есть меня. Гриша растерялся, заметался и затравленно кинул взгляд на даму сердца. Та фальшиво растянула губы. Глаза остались ледяными. В этот миг все стало ясно: кто манипулятор, а кто — инструмент.

Гриша кашлянул и, покорно выполняя тайный приказ своей атаманши, небрежно бросил:

— Извини, я не в голосе сегодня.

Степанида воссияла — на этот раз искренне, а моя улыбка стала кривой и фальшивой. Настала моя очередь опешить. От растерянности не получалось вымолвить ни слова, а парочка наслаждалась моментом.

К счастью, тяжелый момент исправил Дима. Он вскочил и, перекрывая неловкую тишину, произнес тост в мою честь. И принялся целовать меня — так долго, что гости, подхватив волну, дружно закричали: «Горько!» Его горячие губы и сильные руки наполнили меня энергией и любовью. Мне мгновенно полегчало. Оцепенение спало, и я снова почувствовала себя хозяйкой своего дома и своей жизни.

Потом слово взял папа. Меня до слез тронуло то, с какой гордостью он говорил обо мне. Лариса Христофоровна кратко, но веско добавила: она в восхищении. Следом душевно поздравили Кирюша и Леша, а Маргарита Вениаминовна во всеуслышание объявила, что ее старшему сыну повезло с женой.