Пит и Дарина

Глава 1

1

Мельница стала её убежищем. За высоким каменным забором, вдали от людей, Дарина смогла наконец вздохнуть спокойно и полюбила слушать тишину. Здесь не было режущих слух криков, недовольства, раздражённых приказаний и косых взглядов. Рассеялась тягостная зависимость, в которую она попала в доме Юраса, исчезло положение приживалки, которой взахлёб пеняли и за то и за это. С каждым днём работы становилось больше, а уважения меньше. Сначала уволили одну служанку, потом вторую. Зачем тратиться на прислугу, когда Даринка и полы помоет и постирает, и приготовит, и на стол подаст? Сначала она охотно занималась хозяйством — почему бы не помочь? Но путы становились крепче, а обязанности неподъёмнее. Однажды проснувшись утром, Дарина, измученная домашней работой и беременностью, поняла, что пора уходить. В доме Юраса она не нашла того, о чём мечтала, — ни любви, ни радости, ни уверенности в завтрашнем дне.

Их роман с Питом оказался слишком коротким, Дарина не успела побывать на мельнице, но его мать Марион она знала, встречались в городе и на школьных собраниях. А теперь она жила в её чистенькой комнате: обои в мелкий цветочек, высокая кровать с коваными спинками, комод под кружевной салфеткой и старый платяной шкаф, зеркальная дверца которого совсем потемнела.

Два дня она отсыпалась. Вставала, чтобы поесть на кухне заварную лапшу, выпить сладкого чаю с сухарями, и брела, полусонная, назад. Матрас был удобным, льняное постельное бельё успокаивающе отдавало лавандой, и её постепенно отпускали гнетущие сны, в которых обязательно кто-то бил посуду и визгливо кричал. Ребёнок тяжело ворочался в животе. Наверное, ему снилось то же самое.

По утрам Пит уходил на работу в город, возвращался поздно, что-то ел на кухне и сразу ложился спать. Но однажды вечером его ждал горячий ужин.

— Ты извини меня, ладно? — сказала Дарина, наливая в тарелку суп. — Я уже слезла с кровати, буду помаленьку помогать. Вот, возьми на продукты. — Она положила на стол золотые серьги с камешками. — Родители подарили к окончанию школы.

Пит взглянул на серьги. Вид у него был утомлённый.

— Оставь себе. Пока ты здесь, я тебя прокормлю. Я мужчина, мне положено. С гостей денег не берут.

С гостей… Это больно резануло, но а чего она хотела? Дарина тоже села за стол.

— Тогда отдам повитухе. Договорюсь, чтобы сюда пришла.

— Сюда? Почему?

— Не хочу в городе. Боюсь, ребёнок подцепит в больнице заразу.

— Как скажешь. — Он покосился на её живот. — Скоро уже?

— На днях…

Глядя в тарелку, он доел суп, а потом сказал всё тем же равнодушным, убивающим её голосом: — Там мать детские вещи приготовила. Думала, мы поженимся. В шкафу посмотри.

Дарина закрыла лицо руками.

— Пит…

Он поморщился.

— Не начинай. Устал я, пойду спать.

Назавтра он принёс мясо, овощи и большой пакет яблок.

— Тётя Жанин меня долго допрашивала, а потом отругала за суп из пачек да сухари. Сказала, беременные должны хорошо питаться. Вот, яблоки тебе послала.

— Передай ей большое спасибо, — залившись краской, сказала Дарина.

— Я договорился насчёт свежего молока и сметаны. По утрам будут привозить и оставлять за калиткой, так что ты не зевай. Мать всегда покупала, а я… — Он махнул рукой.

…Вскоре кое-что приключилось. День выдался нежаркий, Дарина вышла прогуляться по окрестностям и, любуясь чудесными видами, не заметила, как удалилась от мельницы. Холмы переливались всеми оттенками зелёного, журчали ручьи, и иногда Дарине, разувшись, приходилось переходить их вброд. Мельница осталась далеко позади, но она шла и шла мимо рощ и селений, вдыхая чистый воздух и чувствуя себя свободной и вполне счастливой. Что за сила несла её вперёд? Она не понимала и только усилием воли заставила себя повернуть назад.

Неожиданно раздались крики. Дарина остановилась, прислушиваясь. Улюлюкали дети. Из-за пригорка вылетела чёрная кошка с белым пятном на мордочке. Совершенно измученная, она упала у ног Дарины, беззвучно открыла рот и вывалила язык.

Голоса приближались. Дарина поспешно села, вытянув ноги, ловко засунула кошку в свою соломенную сумку, прикрыла букетом собранных по дороге цветов и оправила платье на огромном животе. За этим занятием её и застала целая ватага подростков, огласивших округу пронзительными воплями. В руках у них были камни, но они сразу спрятали руки за спину.

— Тётенька, вы кошку не видали?!

— Оставьте её в покое! – сердито сказала Дарина и притворилась, что украдкой взглянула вниз. – Надеюсь, вы её не догоните…

Мальчишки понеслись с холма, а Дарина направилась к видневшейся вдали мельнице.

Кошка сидела в сумке тихо, но, когда представился случай, выбралась наружу и убежала. Эта история быстро забылась бы, но имела продолжение.

На следующий день Дарина ползала на коленках по кухне и мыла пол. В кладовке стояла швабра, но ей хотелось размять поясницу. У печки вдруг зашуршало, будто кто скрёбся, и, продрав обои над плинтусом, наружу выставилась чёрная лапа. Дарина взвизгнула. Она побоялась резко встать на скользких половицах и неуклюже поползла к двери. Между тем кошка с треском выбралась из дырки, подбежала и с громким мурлыканьем принялась тереться о Дарину. Это была та самая кошка с белой мордой, невероятно тощая и грязная.

— Кыска, — ошеломлённо вымолвила Дарина. – Как ты меня нашла?

Кошка царапалась, но всё же позволила вымыть себя в тазу. Теперь Дарина смогла хорошенько её рассмотреть. Правая сторона мордочки была белой, вертикальная линия раздела шла по носу ровно, как по линейке. И больше на чёрном тельце — ни единого светлого пятнышка.

Хвостатая гостья напилась тёплого молока, с урчаньем съела кусок мяса и поспала на кровати под боком у прикорнувшей Дарины. Она юркнула в лаз перед самым возвращением Пита, и ему пришлось довольствоваться лишь рассказами о ней.

— Ты не представляешь, какая она ласковая! Чудесная кошечка! Поймала мышку и играла. А потом, конечно, слопала.

Пит верил и не верил. Он видел только круглое отверстие в стене да пустое блюдце на полу у печки. Сегодня он разгружал машину с цементом, спина ныла, перед глазами до сих пор мелькали тяжеленные пыльные мешки.

— Порадуйся, Пит! Говорят, нежданное появление кошки сулит хозяевам удачу.

Да-да, как бы не так, подумал Пит. Мать говорила, если какая придёт на мельницу, гони, чтоб духу её здесь не было.

— В последнее время я не очень верю в удачу. Разве мне можно владеть кошкой? На неё же требуется разрешение.

— Ты мельник, тебе всё можно.

— Как это?

— Да ты можешь хоть слона себе завести, никто слова не скажет!

Пит раздул щёки.

— Это новость…

— Новость? А, я поняла. Есть поговорка: кто мельнику проболтается, умрёт в тот же день. Вот ты ничего и не знаешь.

Пит болезненно скривился, пытаясь переварить услышанное.

— У нас с матерью никогда не было кошки.

— У нас тоже. Поэтому я так радуюсь.

— Какая она?

— Обычная, — запнувшись, ответила Дарина.

Уставшего на работе Пита после ужина неудержимо потянуло в сон. Перед глазами качался стол и сидящая за ним беременная женщина в вишнёвом халате, оставшемся от матери. Пит молча встал и ушёл в свою комнату.

2

Дарина тщательно вымыла с содой кувшин из-под молока, вытерла полотенцем и поставила на подоконник. Потом почистила вилки с ложками и тоже натёрла до блеска. После принесла с ледника кастрюлю с бульоном и сварила на газовой плите капустный суп, который любил Пит. С большим животом всё это было делать несколько затруднительно, но она не торопилась, работала в своё удовольствие и с разумной долей осторожности, чтобы не навредить ребёнку. Покончив с домашними делами, она вышла подышать свежим воздухом.

Солнце высушило ещё утром блестевшие во дворе лужицы, с цветущей яблони у колодца ветерок сбивал бело-розовые лепестки. Дарина достала из кармана халата сухарь, бросила на середину двора. Воробьи, скакавшие по высокой каменной ограде, слетели вниз и с громким чириканьем стали драться за крошки. Блаженно жмурясь на солнцепёке, Дарина наблюдала за ними и вдруг подумала, что следующей весной она посадит цветы и зелень в клумбы у южной стены. Как Марион. Ребёнок стал энергично толкаться, она обняла живот обеими руками и прошептала:

— Тише, малыш, всё хорошо… Мы дома.

Из-за сарая выбежала белоголовая кошка — её кошка — и принялась гоняться за воробьями, а когда ей наскучило, скользнула в приоткрытую дверь мельницы.

Дарина пошла следом и в нерешительности остановилась перед закруглённой сверху двустворчатой дверью, своими внушительными размерами больше напоминающей ворота. Пит строго-настрого запретил заходить на мельницу, пугал прогнившими балками, которые могут упасть на голову. Но любопытство победило, и Дарина заглянула внутрь.

Мельница, грубая каменная постройка, мрачная и отталкивающая снаружи, показалась ей внутри чудесным дворцом для великанов. Свет широкими потоками лился из окон на втором этаже, дробился, мелко просеиваясь сквозь ажурную вязь балок, и посреди мельницы стоял волшебный светлый столб, кокон с двумя огромными жерновами в центре. Два тяжёлых камня опирались на деревянные антресоли, которые частично разделяли первый и второй этажи, но казалось, что они висят в воздухе. От жерновов нисходили к ящикам на полу два брезентовых рукава для выхода муки. Крутая лестница с широкими ступенями вела на антресоли, а где-то высоко под крышей был чердак — однажды Пит упомянул о нём в разговоре. Но почему он солгал ей?

Дарина протиснулась в дверь и остановилась на пороге, на границе света и тени. Здесь пахло пылью, но не плесенью, и балки над головой были прочными, из светлого дерева, отливавшего золотом. По ногам тянуло сквозняком, в столбе света танцевали мириады пылинок.

Раздалось тихое мяуканье — Белоголовка сидела на одной из деревянных бочек, стоявших в ряд. Бочки были выше Дарины на голову, и в каждой, наверное, мог поместиться целый бык. Подумав, что кошка боится спускаться с высоты, Дарина с ласковым бормотаньем протянула к ней руки, но та без затруднений сама спрыгнула на пол. Между бочками что-то белело. Книга. Дарина осторожно, чтобы не порвать, вытащила её и обтёрла пыльную обложку рукавом халата. "Легенды Дубъюка". Желтоватые страницы в середине помялись и запылились — наверное, кто-то уронил книгу с открытого второго этажа.

Дарина плотно прикрыла за собой дверь, чтобы Пит не узнал, что она здесь побывала, и, вернувшись в дом, устроилась на кровати с найденным томиком. Среди прочих был раздел, озаглавленный как «Рассказы Тильда Большерукого, который любил хорошо поесть и ненавидел летать». Дарина много читала и хорошо знала местные предания, но этот автор был ей незнаком. Интересно, какие у него были руки? Длинные, до колен, или с огромными кулаками? А может, Большерукий — это фамилия, а не прозвище? Она представила: вот он сидит в своём родовом замке за внушительным дубовым столом, уставленным тарелками со всякой вкусной снедью, ест в свое удовольствие, и вдруг из открытого окна раздается нежный голос: "Тильд, летать! Летать, милый!" — "Нет, только не это", — морщится Тильд и торопливо запихивает в рот кусок мясного пирога, истекающего прозрачным соком. "Тильд, я рассержусь! Крылья не могут просто висеть на стене…" Чей это голос — жены, матери? "Ну, хорошо, хорошо, — сдаётся Тильд, добродушнейший из людей. С сожалением оглядев ещё не тронутые кушанья, он встаёт из-за стола, снимает со стены пару белых крыльев, просовывает ручищи в прочные кожаные крепления, и крылья, огромные и мягкие, прилипают к ним, становятся частью тела. Ему лет двадцать пять, может быть, тридцать, но он уже довольно упитан — ещё бы, так часто и помногу есть. Сложив перед собой крылья, чтобы протиснуться в окно, Тильд по приставной деревянной лесенке с кряхтеньем всходит на низкий подоконник, разводит крылья в стороны и, зажмурившись, делает глубокий вдох. Настал самый страшный, всё отравляющий миг: надо перебороть себя и броситься в синюю бездну. Ведь если ты отрастил себе крылья, то просто обязан летать…

Дарина очнулась, прервав полёт своей фантазии, способной унести её в запредельные дали, и начала читать «Историю про допотопных людей и Мать-кошку»:

Случилось это в те далёкие времена, когда люди уже умели читать и писать, но ещё не знали, от кого они произошли, от обезьян или от крокодилов…

3

Вечером после работы Пит заглянул в бар на улице Тружеников, чтобы выпить кружку пива. Следом зашёл неприятный тип с плоским лицом, плотник по прозвищу Блин. Им с Питом доводилось встречаться на стройплощадках.

— Чего тебе? – с неприязнью сказал бармен, когда Блин устроился на высоком табурете у стойки рядом с Питом. – Если опять затеешь драку, можешь забыть сюда дорогу. Ты ещё с прошлого раза должен за разбитое стекло.

— Ой, дорогу, — завёлся Блин. — Да на одной этой улице три бара!

— Вот и иди туда! Нечего мне клиентов распугивать.

Блин посмотрел на внушительные руки бармена, наводившие блеск на пивную кружку прямо перед его носом, и сбавил тон.

— Я сегодня в завязке, командир. Просто потолкую кое с кем. — Он взглянул на Пита. — Эй! Говорят, у тебя на мельнице поселилась кошка… — В его словах таилась непонятная угроза.

Все в баре смотрели на них, и Пит занервничал. Сохранять невозмутимый вид было непросто, но он неторопливо отхлебнул пива.

— Кто говорит?

— Да все.

— Не видел я никакой кошки.

Лицо у Блина сделалось откровенно злым.

— Слышь, одноглазый? Другие-то не слепые. Пакость нам готовишь? О тебе, приятель, давно плохие слухи ходят. Если что, потом на нас не обижайся.

В заведении стало тихо. Бармен медленно тёр салфеткой кружку.

Питу вспомнились загадочные слова Дарины о том, что мельнику всё можно. И этот наглый Блин злил его до тошноты…

— Я тебе не приятель, — с еле сдерживаемой яростью сказал он. — Ты кому грозишь, блина кусок? Ты мне грозишь? Мельнику? Ещё раз назовёшь меня одноглазым, сам окосеешь!

Никто этого не ожидал. В баре установилась мёртвая тишина, бармен застыл с кружкой в руках. Блин испуганно пробормотал:

— Брысь меня, брысь…

— Так всем и передай, — продолжал Пит, удостоверившись по произведённому эффекту, что и впрямь имеет право на свой апломб, — если кошка придёт на мельницу, я не стану слушать чьё-то блеяние, а поступлю, как мне вздумается!

Блин слез с табурета.

— Ты, это… забудь, Питер… Раз не видел, значит, не видел… И покончим на этом…

— Давай, шагай.

— Ага, ага… передам…

Блин заторопился к выходу, нервно стряхивая с себя, как пыль, невидимую беду — с куртки, со штанов, с непокрытой головы. В предместьях всегда так делали, когда боялись.

Среди гробового молчания Пит допил пиво, швырнул на стойку монету и, раздражённо пнув дверь, вышел.

Снаружи его поджидала цветочница, красивая темноволосая девушка в розовом платье с пышной юбкой до колен. Она немедленно подплыла к Питу, окатив пронзительным запахом духов. Пит окинул её взглядом. Белая, как сливки, кожа, щёки с ямочками, пухлые губы… И фигуристая, прав был Мардишер. Стычка с Блином тут же забылась.

— Здравствуй, Питер! Опять мы с тобой встретились!

В прошлый раз ему было не до неё, и настойчивую, но неглупую девчонку как ветром сдуло.

От приторно-сладких духов свербело в носу, Пит громко чихнул.

— Ну, ты и роза, — сказал он грубовато, но с одобрением. — Цветёшь и пахнешь.

Она звонко рассмеялась и прильнула всем телом, повисла на руке у Пита.

— Для тебя — особый сорт, без шипов! Меня ведь так и зовут — Розалина, а проще — Роз.

— А ты не боишься мельника? – спросил он насмешливо.

— Разве ты проклянёшь свою розочку? – тая от счастья, прошептала она.

…Пит дома не ночевал, а когда вечером вернулся с работы, его ждала новость: у Дарины начались роды, но не заладилось. С утра мучается, да всё без толку, сообщила полнотелая и румяная повитуха. Пит не мог слышать стоны роженицы и ушёл во двор, решив занять себя уборкой.

Когда заходящее солнце обагрило холмы, повитуха в цветастой шали вышла на порог и, с трудом сдерживая зевоту, сказала:

— Иди, зовёт. Отходит.

— Как — отходит? Ты что несёшь?

— В больницу ехать отказывается, расписку вот написала.

— Так сделай что-нибудь! Тебя зачем позвали?

— А что я сделаю? Ребенок поперёк лежит. Ты её живот видел? Гора! Раскормила, как порося! — И она добавила с удвоенной злостью: — Теперь из-за вас меня затаскают…

В тесноватой комнате матери всё было по-прежнему, и снова в воздухе витало несчастье. На прикроватной тумбочке горела лампа, стояла склянка с отваром, на полу — таз с водой и два полотенца, неряшливо брошенных повитухой. На сбившейся постели, раскинув руки, лежала на спине Дарина, бледная, казавшаяся раздавленной огромным животом. Это была поза, жуткая в своей безнадежности.

Пит присел рядом на стул, коснулся её горячей руки.

— Эй…

Дарина шевельнулась, открыла глаза. Наверное, ждала, что он что-нибудь скажет, но какое-то тягостное чувство мешало Питу найти нужные слова, и он только таращился на неё.

Тогда она заговорила сама, тихо, с придыханием, ему пришлось к ней наклониться, чтобы расслышать.

— Спасибо, что пожалел меня, приютил… Ни за что бы не сказала, если б так не припекло меня, Пит… Ты должен знать… Это твой ребёнок… Я с той нашей ночи сразу понесла… Прости… Не хотела рожать в городе… Есть поверье, что дети мельника должны родиться на мельнице, иначе не жильцы…

Потрясённый, Пит медленно выпрямился.

— Прости! Пожалуйста, Пит! – с отчаянием выкрикнула Дарина, хватая его за руку и пытаясь заглянуть в лицо. — Тяжело умирать виноватой…

Он вскочил и в ярости отшвырнул ногой стул.

— Как ты могла уйти от меня?!

Дарина заплакала в голос. По животу прошла судорога, и она застонала от сильной боли. Пит наклонился, осторожно положил ладони на бугристый холм под влажной от пота полотняной сорочкой. Он не почувствовал движения, ребёнок больше не шевелился. Тот самый ребёнок, который должен был плескаться в бассейне. У дома, который Пит должен был построить.

…Ночь была ветреной. Повитуха под дверью зябко ёжилась, кутаясь в шаль.

— Страшно здесь. Всё? Надо бы… — Она осеклась, наткнувшись на бешеный взгляд Пита.

— Слушай, ты, — тихо сказал он. Повитуха в ужасе попятилась, прижалась широкой мягкой спиной к косяку. — Если она умрёт до того, как я вернусь, я тебя задушу. И здесь у себя закопаю. Поняла?

Повитуха молча бросилась в дом.

Как безумный, Пит побежал в долину и уже через полчаса колотился в дверь Шани. Она открыла сонная.

— А, это ты… Что случилось?

— Скорее, — задыхаясь, прохрипел Пит.

…Шани вышла на середину двора, чтобы получше рассмотреть мрачное здание с чёрными глазницами окон.

— Силы небесные… — Она неожиданно поклонилась мельнице. — Я Шани. Вот и познакомились. Ну, давай, веди, Пит.

Увидев у постели Дарины повитуху, Шани приказала:

— Воды нагрей, да побольше, лентяйка! А потом дуй отсюда, пока руки не отсохли!

Повитуха шмыгнула в кухню.

Быстро осмотрев Дарину, Шани сказала:

— Когда девочка, живот гладкий и круглый, как арбуз, а тут одни бугры. Пощупай.

— Не буду я щупать! Что ты тянешь кота за хвост? Живой?

— Сердце ещё бьётся. – Шани говорила медленно, чтобы дошло до нервничающего Пита. — Если живот разрезать, ребёнка можно спасти. Но мать не выживет. Согласен на такое?

— Знаешь, что, умница? У меня нет титьки, чтобы его кормить!

— Ага. Злости в тебе много. Но одной злости мало. Где деньги?

— Как тебя вижу, так сразу деньги.

— А как ты хотел? Тебе нужен сын или нет?

Чертыхаясь, Пит полез в тайник под половицей.

— Сколько тебе? — спросил он, доставая остатки сбережений.

— Да не мне, а тебе, балда! Скупцы и клятвопреступники хуже всего, хоть вообще за дело не берись. Дай сюда!

Шани забрала всю пачку, разделила на две части и, посматривая на Пита, стала добавлять к первой пачке купюры из второй. Сначала Пит молчал, стиснув зубы, потом застонал, а когда денег осталось совсем ничего, на полстены, затрясся и бросился на Шани. Она ловким движением сунула за пазуху отсчитанные деньги и метнулась к постели роженицы.

— Она говорит, он мой, — сказал Пит.

Шани, приговаривая, растирала Дарине плечи, хлопала по щекам и без устали гладила живот, чтобы развернуть плод, лежащий поперёк природы.

— А чей же? Кровь Монца кричит о себе.

— Ты её чуешь?

— И ещё мерзкие духи, которыми ты провонялся.

Скоро стало понятно, что Дарина не хочет жить. Руки Шани так и мелькали, ребенок подавал признаки жизни, но Дарина оставалась безучастной.

— Ах ты, каменная баба, — досадовала Шани. — Чего разлеглась? Очнись!

— Возьми, — сказал Пит, подсовывая ей оставшиеся купюры.

Она взглянула на него.

— Нет, уже не поможет. Был в тебе запал, да весь вышел. Ну-ка, сядь, а то ещё с тобой придётся возиться, ишь, позеленел, как трава. — Она кивнула на Дарину. — Есть у неё свои капиталы?

— Да откуда?

— А ты подумай. Чем-нибудь она дорожит?

Пит вскочил на ноги. Он тайком забрал серебряные ложки, что принесла Дарина, и от беды подальше спрятал в сарае за ящиком с углём. Не прошло и минуты, как он вернулся со свёртком.

Шани принялась трясти ложками над лицом роженицы, чтобы звон серебра пробудил её к жизни.

— Эй, молодка! Глянь, чем заплатил Пит, чтобы я сюда пришла! Серебро-то получше бумажных денег будет!

Дарина открыла глаза и обрушила на Пита и знахарку поток брани. В этих краденых ложках воплотилась её месть семейству бакалейщика. Она призывала на голову Шани самые страшные кары и требовала вернуть ей её добро. Пит пришибленно съёжился на стуле, а Шани только посмеивалась, с удвоенной энергией занимаясь её животом.

Но очень скоро Дарина затихла, и Шани закричала на Пита:

— Расселся тут! Где твоя звезда, почему не помогает?!

Как ошпаренный он выскочил во двор. Ветер гнал тучи; на небе не было ни одной звезды, ни большой, ни малой.

— Альмантар, — позвал он, глядя в чёрные небеса и понимая, что такой жалкий шёпот не достигнет звёзд. Но даже презирая себя за страх, он не смел – нет, не смел — шуметь ночью.

Рядом раздался удручённый голос Шани:

— Шепчет, шепчет… А мне-то что делать?

— Мельница гудит, — сказал Пит.

— Что?

— Я не слышал такого сильного гула с тех пор, как вырос. Ночь больно глухая. Раньше в такие ночи мельница часто погромыхивала.

Шани обрадовалась.

— А ведь это знак, Пит! Хороший знак! Твоё дитя будет жить! — Она побежала в дом, и вскоре оттуда донеслись крики роженицы.

…Пит сидит снаружи, у двери, подперев спиной стену. Оказывается, непростое это дело – роды. Он не спал вторую ночь, смертельно устал, и ему дурно от женских криков.

Мельница гудит сильнее. Плещет вода в запруду, стекает по жёлобу в корытца на колесе и приводит его в движение. В свете факелов шустрые рогатые фигуры взбегают по всходу, таскают наверх тяжёлые мешки, с грохотом сыплют из них… камни. Крутятся-вертятся жернова, бегунец по лежню. Из рукавов для отвода муки струится в ящики серая пыль, из пыли вылепляются чертенята, разбегаются, стуча копытцами, глазастые, хвостатые, как мыши. Можно упасть замертво при виде громадного кровососа, оседлавшего ограду, но Шани не дает Питу опомниться. Они бегут в дом за Дариной, несут на руках на мельницу. Красавицы-русалки обрызгивают роженицу водой из-под колеса, чтобы помочь разрешиться от бремени, а водяной, уставившись на Пита, ухает, как филин: ух, ух, ух! Грохот, крики, визг, свист! Не иначе, это Шани, ведьмачка, вызвала дождь! Время тянется, как резина, с неба хлещет, всё вокруг плывёт, гремит и трясётся!