Сказки проклятого города тёмного. ТомIII

Глава 4. Ковыль, в полях не замёрзший после метели

Дорога привела её на Равнину Забвения. Так её называли не на картах — карт этих мест не существовало, — а в редких, пьяных рассказах старцев у огня. Говорили, что здесь остановилось время. Вернее, здесь остановилась зима. Не календарная, а та, что приходит после конца.

Лира стояла на краю этого места. Позади — жёлто-бурая осенняя степь, скелеты подмороженных трав и резкий ветер. Впереди — белизна. Ослепительная, абсолютная, не снежная, а какая-то стерильная. Как будто мир здесь был начисто выскоблен до чистого холста. Не было горизонта. Белый цвет земли сливался с белым цветом неба в сплошную, слепящую пелену. Тишина. Не та, что в лесу — живая, наполненная шепотами. А полная, всепоглощающая, давящая на барабанные перепонки. Тишина вакуума.

Ей нужно было найти ковыль. Не просто стебель. Тот самый, что «не замёрзший после метели». В таком месте это означало одно — найти последнюю точку сопротивления. Последнюю память этого поля о жизни, о тепле, о чём-то, что не подчинилось вечному морозу.

Мрак, ступив на белую землю, замер. Его обычно бесшумные лапы оставили чёткие отпечатки, которые не таяли и не заносились. Земля была твёрдой, как камень, и холодной так, что холод пробивался сквозь подошвы её сапог, через кожу, прямо в костный мозг. Он не жег, он вытягивал тепло, высасывал жизнь тихо и методично.

— Здесь ничего нет, — мысль Мрака прозвучала в её голове, непривычно приглушённой. — Здесь никогда ничего не было.

— Значит, ищем то, чего не может быть, — ответила она мысленно и шагнула вперёд.

Они шли. Минуты сливались в часы. Белизна вокруг не менялась. Не было ни деревца, ни камня, ни изменения рельефа. Только плоская, бесконечная равнина под бесконечным белым небом. Лира начала сомневаться в своих чувствах. А вдруг она уже давно идёт по кругу? А вдруг это иллюзия, ловушка, и она уже мёртва, а её дух бродит в этом чистилище?

Чтобы не сойти с ума, она стала считать шаги. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча.

На тысяче пятьдесят седьмом шаге она увидела тень.

В этом мире без теней серое пятно на белом грунте резало глаз, как клякса крови на простыне. Она подошла ближе. Это был не предмет. Это было… углубление. Место, где белизна была чуть темнее, образуя едва уловимый контур. Контур человеческой фигуры, лежащей навзничь, раскинув руки. Как силуэт на асфальте после ядерного взрыва. Тень от того, что испарилось.

Лира почувствовала ледяной укол в груди. Не страх. Узнавание. Это было место гибели. Здесь кто-то — или много кто — перестал существовать с такой силой, что это впечаталось в саму реальность.

Она обошла тень и пошла дальше. Тени стали появляться чаще. Все одинаковые — лежачие, раскинутые. Иногда — скрюченные. Иногда — обнимающие другие тени. Поле битвы? Массовое самоубийство? Ритуал, который пошёл не так? История этого места была стёрта вместе с цветом и звуком, оставив только эти призрачные отпечатки.

И вот, после ещё часа ходьбы (или десяти минут — время здесь текло как густой мёд), она увидела его.

В центре небольшого, чистого от теней круга, рос один-единственный стебель. Тонкий, серебристый, почти прозрачный. Ковыль. Его метёлка, пушистая и невесомая, тихо колыхалась в несуществующем ветерке. Вокруг него, в радиусе шага, белизна сходила на нет, уступая место потрескавшейся, мёрзлой земле нормального, грязно-бурого цвета. И от этого круга исходило… тепло. Не физическое — от него не таял иней под ногами. Душевное. Слабое, едва уловимое ощущение тоски, надежды и невероятной, леденящей одиночества.

Этот стебель был последней мыслью этого места. Последним «нет» в лицо всепоглощающему ничто.

Лира опустилась на колени перед ним, не касаясь земли внутри круга. Её дыхание вырывалось клубами пара — первый нормальный признак жизни за всё время здесь. Она смотрела на ковыль, и ей вдруг стало до слёз жаль его. Он держался. За что? Ради чего?

— Прости, — прошептала она, и её голос, громкий после долгой тишины, прозвучал кощунственно. — Мне он нужен больше.

Она протянула руку, чтобы аккуратно срезать стебель у самого корня своим костяным ножом. Но в тот момент, когда её пальцы оказались в сантиметре от него, равнина заговорила.

Не голосом. Давлением. Белая пустота вокруг сгустилась, стала вязкой, как холодный кисель. Тишина превратилась в оглушительный звон в ушах. Лире показалось, что на неё навалилась вся бесконечность этого места, желая раздавить, стереть, как она стёрла всё остальное.

Она не могла пошевелиться. Дыхание перехватило. Глаза застилала белая пелена. Это был не дух, не монстр. Это было само Место. Оно не хотело отпускать свою последнюю память. Свою душу.

Из последних сил она повернула голову, ища Мрака. Его не было видно в этой всепоглощающей белизне. Паника, острая и животная, сжала её горло. Она тонула. Не в воде. В небытии.

И тогда, сквозь вой в ушах, она услышала смех. Знакомый, бархатный, полный ядовитого веселья.

— Кажется, ты заплыла слишком далеко от берега, маленькая Лиса, — раздался голос Бездушника, но его не было видно. Он звучал отовсюду и ниоткуда. Это место пожирает надежду. А у тебя её, хоть и кривая, да есть. Оно сейчас высосет из тебя всё, до последней искорки.

Лира не могла ответить. Её губы онемели.

— Предлагаю сделку, — продолжал демон, и его голос приобрёл деловые, сладкие нотки. Я отвлеку его. На секунду. Ты схватишь свою былинку и бежишь, как ошпаренная. А мне… ты позволишь один раз, всего один, прикоснуться к тебе. Не к телу. К твоей боли. К тому, что ты прячешь за всем этим огнём и злостью. Это так вкусно пахнет отсюда…

Он хотел не секса. Он хотел доступа. К её самому сокровенному, к ядру её страдания — к памяти о сестре, к предательству наставницы. Он хотел попробовать её душу на вкус.

Мысль об этом была отвратительнее самой смерти. Но смерть здесь была не смертью, а стиранием. И её котёл, её месть, её сестра — всё было бы стёрто, как эти тени на земле.

Ненависть, жгучая и чистая, вскипела в ней. Ненависть к этому месту. К этому демону. К самой ситуации. Эта ненависть на миг пробила ледяной паралич.

— …Гони… — выдавила она сквозь стиснутые зуба.

— Сделка? — переспросил Бездушник, и в его голосе зазвучало торжество.

— ДА, БЛЯДЬ! — мысленный крик вырвался из неё, отчаянный и яростный.

В следующее мгновение белизна вздрогнула. На её совершенной поверхности, прямо перед Лирой, появилось пятно. Не тень. Пятно цвета. Тёмно-багровое, пульсирующее, источающее волны такой плотной, такой грязной похоти и страсти, что даже небытие этого места на мгновение отпрянуло, ошеломлённое. Это была эмоция Бездушника, выпущенная наружу, как химическая атака. Чуждая, живая, яркая — всё, что это место ненавидело.

Давление ослабло. Лира, движимая чистейшим инстинктом выживания, рванулась вперёд, схватила стебель ковыля и, не срезая, выдернула его с корнем с сухим, щелкающим звуком.

И тут же мир вокруг завизжал. Белизна заклубилась, пошла трещинами, как гниющей плёнкой. Давление вернулось, удесятерённое, яростное. Место поняло, что его обманули.

Лира, сжимая в руке тёплый, живой стебель, отползла из круга. «Беги!» — проревел в её голове голос, в котором смешались её собственный инстинкт и, ей показалось, бархатный бас демона.

Она вскочила и побежала, не разбирая дороги, по своим же следам, назад, к краю равнины. За ней гналась белая стена. Не снежная буря. Сама белизна, сгущаясь, пыталась накрыть её. Тени на земле кривились и тянулись к её ногам.

Она бежала, задыхаясь, лёгкие разрывало от ледяного воздуха. Сапоги скользили по твёрдой земле. И тут рядом с ней, будто вынырнув из самой тени её паники, появился Мрак. Он бежал вровень, его глаза горели янтарным огнём, а из горла вырывалось беззвучное рычание. Его присутствие было якорем в этом безумии.

Она увидела впереди границу — ту самую, где кончалась белизна и начиналась бурая степь. Ещё двадцать метров. Десять.

Белая стена уже нависала у неё за спиной, её холодное дыхание обжигало кожу.

Пять метров.

Лира совершила последний отчаянный прыжок и вывалилась за пределы Равнины Забвения. Упала на жёсткую, колючую осеннюю траву, давясь кашлем.

Она обернулась. Белая стена остановилась ровно по линии, будто ударилась о невидимое стекло. Она колыхалась, бурлила, и в ней на мгновение проступило что-то, напоминающее лицо — искажённое бесконечной, бессмысленной обидой. Потом она медленно отхлынула, растворяясь в привычной белизне. Равнина снова замерла в своём стерильном, вечном молчании.

Лира лежала на земле, судорожно дыша. В кулаке она сжимала стебель ковыля. Он был тёплым. Он живым.

И тут она почувствовала это. Не боль. Пустоту. В том месте в её душе, где была самая старая, самая охраняемая рана — память о последнем дне с сестрой, — теперь зияла дыра. Не забвение. Скорее, ощущение, что эту рану… облизали. Тщательно, смакуя каждый клочок боли, каждую каплю отчаяния. Осталась лишь выхолощенная, онемевшая пустота и стыд. Дикий, всепоглощающий стыд от того, что самое сокровенное просмотрели посторонние, похотливые глаза.

— Сука… — прошептала она, сжимаясь в комок от отвращения. — Ёбаная… сука…

Мрак прижался к ней, пытаясь согреть, но его тело тоже было холодным от ужаса перед тем местом.

А в воздухе, будто эхо, прозвучал довольный, насыщенный вздох:

…Восхитительно.

И затем тишина. Настоящая, степная тишина, полная звуков ветра и шорохов. Бездушник получил свою плату. И ушёл. На время.

Лира медленно поднялась. Её руки дрожали. Она сунула ковыль в футляр, не глядя на него. Четвёртый ингредиент был собран.

Цена оказалась выше, чем она думала. Она заплатила не страхом, не болью. Она заплатила куском своей памяти. И открыла демону дверь в самое святое, что у неё оставалось.

Теперь они были связаны не просто интересом. Они были связаны сделкой.

Глава 5. Труп кошачий, сохший под солнцем

Жара стояла мёртвая, липкая, выжатая из земли самим дьяволом. Пустошь, куда привела её нитка из прошлого — слух о старухе-травнице, что жила тут когда-то и у которой «кошки дохли как мухи, да не гнили, а сохли, будто мумии» — была похожа на раскалённую сковороду. Воздух дрожал над потрескавшейся, серо-жёлтой землёй. Ни травинки, ни кустика. Только редкие, почерневшие скелеты сухого бурьяна да валуны, отполированные ветром и пеклом до зеркального блеска. Солнце висело в белесом, выцветшем небе, не светило, а жалило, выжигая последние мысли о прохладе.

Здесь не пахло смертью. Смерть здесь уже отзвучала, перебродила, испарилась. Пахло пылью, пеплом и чем-то ещё — горелой шерстью и старой болью.

Лира шла, закутанная в тёмный плащ с капюшоном, но он не спасал. Жар пробивался сквозь ткань, обжигал кожу. Мрак шёл сзади, прижимаясь к тени от её фигуры — тени короткой, чёрной и злой, как пятно дегтя. Он был непривычно тих, его уши прижаты, а нос всё время вздрагивал, улавливая то, что не могла она.

Она шла не просто за трупом. Она шла за символом. Труп кошки, сохший под солнцем, — это не просто биоматериал. Это концентрированное непогребение. Верность, оставленная гнить на виду у всех. Боль, которую не скрыли в земле, а выставили на растерзание стихиям. Ей нужен был именно такой — пропитанный обидой не на хозяина, а на саму несправедливость бытия.

Излучина сухого русла привела её к развалинам. Не дома — лачуги. Стены из глины и камня давно осыпались, крыша провалилась. Но внутри, в тени одного из ещё стоящих углов, Лира увидела то, что искала.

Он висел. Вернее, его подвесили. На ржавом железном пруте, вбитом в стену, на тонкой, почерневшей от времени верёвке. Кошка. Вернее, то, что от неё осталось. Шкура, натянутая на каркас из костей, коричневая и ломкая, как пергамент. Она была неестественно вытянута, будто её пытали перед смертью, выворачивая суставы. Голова была запрокинута, обтянутый кожей череп с пустыми глазницами смотрел в белесое небо. Пасть была оскалена в беззвучном, вечном крике.

Но самое главное — оно не разлагалось. Оно было идеально сохранено зноем, ветром и, что было очевидно Лире, заклятьем. Насильственным прерыванием цикла. Это не было случайностью. Это была показательная казнь.

Лира замерла в шаге от развалин. Воздух здесь вибрировал не только от жары. От него веяло холодным, законсервированным страданием. Она посмотрела на Мрака. Тот стоял, вжавшись в землю, шерсть дыбом, глаза — две узкие щели. Он видел не просто труп. Он видел предупреждение. Возможную судьбу.

— Тихо, — мысленно послала она ему, подходя ближе. — Он уже ничего не чувствует. Только место помнит.

Но место помнило слишком хорошо. Когда она переступила порог развалин, её обдало волной воспоминаний. Не её. Чужих. Обрывочных, искажённых, как сны в лихорадке. Вспышка боли — ожог раскалённым железом. Панический, дикий ужас. И… предательская ласка, которая в последний миг обернулась хваткой за горло.

Эта кошка была не просто животным. Она была фамильяром. Слабым, только начинающим, но фамильяром. И его убили не из жестокости. Его принесли в жертву. Разорвали связь с хозяйкой, чтобы та… что? Получила силу? Очистилась? Сошла с ума?

Лира подошла к висящей мумии. Её пальцы в металлической перчатке сжались. Гнев, знакомый и жгучий, закипел в груди. Она ненавидела это. Ненавидела само понятие такого предательства. Это било слишком близко к её собственной истории — к изгнанию за связь с Мраком.

Она протянула руку, чтобы перерезать верёвку. В этот момент тишину разорвал звук. Не голос. Скрип. Сухой, как трение кости о кость.

Мумия повернула голову. Пустые глазницы уставились прямо на неё. Челюсть сдвинулась, и из горла вырвался не звук, а струйка чёрного песка, который с шипением рассыпался в пыль.

— …у…бе…ри…сь… — проскрежетал шепот, исходивший не из пасти, а из самого воздуха, из нагретых камней, из раскалённой земли. — …её…боль…моя…

Это был не дух кошки. Это было эхо её смерти. Заклинание, вплетённое в сам акт убийства, привязавшее агонию к этому месту навеки. Оно охраняло труп как последнее владение, как единственное, что у него осталось.

Лира не отпрянула. Её губы исказила гримаса ярости.

— Твоя боль — это говно, которое кто-то забыл убрать, — выдохнула она. — Я пришла её забрать. Ты свободен.

— НЕТ! — эхо взревело, и развалины содрогнулись. Стену позади трупа покрыла сеть трещин. Из земли перед ней вырвались когтистые, ссохшиеся руки из спрессованной пыли и песка — элементали страдания. Их было трое. Они тянулись к ней, желая втянуть в ту же пыль, сделать частью этого вечного памятника боли.

Лира щёлкнула пальцами свободной руки. Вспыхнуло пламя. Но не синее, и не чёрное. Белое. Ослепительно белое, холодное, как свет далёкой звезды. Пламя души — редко используемое, выжигающее не плоть, а призрачные связи, остаточные заклятья. Оно отнимало у неё силы с каждой секундой, но было единственным, что могло разорвать эту петлю.

Белый огонь ударил в ближайшего пылевого элементаля. Тот завизжал — высоко, пронзительно, — и рассыпался, превратившись в безвредный песок. Второго она взяла потоком огня сбоку. Третий уже почти схватил её за ногу, когда из тени самой мумии метнулся Мрак.

Он не атаковал элементаля. Он вскочил на труп кошки и впился зубами в ту самую верёвку. Не в плоть — в нить заклятья, что была вплетена в неё. Его тёмная сущность, его собственная природа фамильяра-изгоя, была идеальным ключом к этому замку.

Верёвка вспыхнула синим, болотным огнём и лопнула.

Мумия рухнула на землю, рассыпаясь в кучку костей и пыли. Эхо смерти взвыло — долгим, затухающим звуком, полным не ярости, а… облегчения. Пылевые руки замерли и осыпались. Тишина вернулась, теперь уже настоящая, без призрачной вибрации.

Лира, тяжело дыша, потушила белое пламя. Голова кружилась от истощения. Она подошла к груде останков, опустилась на колени и осторожно, почти с почтением, собрала несколько самых крупных костей и клочков высохшей кожи в мешочек из чёрного шёлка. Работа была сделана.

И тогда она почувствовала его. Не давление, не холод. Наслаждение. Густое, сладкое, разлитое в воздухе, как дым от дорогих благовоний.

Она подняла голову.

На одной из уцелевших стен, на самом её гребешке, сидел Бездушник. Он был обнажён по пояс, его бледная кожа казалась единственным холодным пятном в этом аду. Крылья были расправлены, чёрные с алыми прожилками, они поглощали свет, создавая вокруг него ореол неестественной тени. Он смотрел на неё, и в его глазах светилось такое неприкрытое любопытство и голод, что её передёрнуло.

— Великолепно, — произнёс он, и его бархатный голос был полон искреннего восхищения. — Просто великолепно. Ты не просто взяла то, что нужно. Ты… провела экзорцизм. Подарила покой тому, кто даже не помнил, что такое покой. Он медленно сошёл со стены, не падая, а словно ступая по невидимым ступеням. И всё это — с таким сочувствием. Таким… материнским теплом. После нашей последней встречи я боялся, что испортил тебя, выскоблив ту боль. Но нет. Ты просто нашла новую, да?

Он остановился в двух шагах. От него пахло сандалом, ладаном и теперь ещё — горьким миндалем, запахом цианида. Запахом смерти, которой наслаждаются.

— Отвали, — хрипло сказала Лира, пытаясь встать. Ноги её подкашивались.

— О, нет-нет, — он сделал лёгкий, изящный жест, и она почувствовала, как её мышцы наливаются свинцом. Не паралич, но тяжёлая, приятная усталость, зовущая сдаться, отдаться. Мы же договорились. Я получил лишь крошечный аперитив на Равнине. А сейчас… сейчас я помог.

— Ты нихера не помог, — выдавила она, но голос звучал слабее, чем хотелось.

— Не помог? — он приподнял бровь. А кто отвлёк тот старый, засохший ужас, пока твой тёмный друг перегрызал верёвку? Он был настолько поглощён тобой и белым огнём, что даже не почувствовал моего… вмешательства в его периферийное сознание. Иначе он схватил бы тебя за лодыжку и никогда не отпустил. Бездушник наклонился к ней, его лицо оказалось в сантиметрах от её. Глаза его были тёмными, бездонными, и в них отражалось её собственное, искажённое усталостью отражение. Я спас тебя от весьма неприятного плена, милая. И теперь пришло время для основного блюда. Не за всю сделку. Всего лишь… за сегодня.

Его палец, холодный, как мрамор, протянулся, чтобы коснуться её виска. Того места, где пульсировала головная боль от использования белого пламени.

И тут Мрак бросился между ними. Он не рычал. Он завыл. Звук был низким, леденящим душу, исходящим из самой преисподней. Он встал на дыбы, его чёрная шерсть взъерошилась, делая его вдвое больше, а из раскрытой пасти повалил чёрный, едкий дым. Его глаза пылали чистым, неразбавленным демоническим гневом. Не защита. Собственность. Предупреждение.

Бездушник остановился. Его насмешливое выражение на миг сменилось настороженным интересом. Он отступил на шаг.

— Интересно. Очень интересно. Он не просто связан с тобой. Он… ревнует. Как живой. Как мы с тобой, — он бросил взгляд на рассыпавшиеся кошкины кости. Какая трогательная идиллия. Две изгои-недотыкомки, согревающие друг друга в этом холодном мире. Его тон снова стал сладким, ядовитым. Но, дорогая, у всего есть цена. Даже у такой милой дружбы. Ты заплатишь мне. Сегодня, завтра, через год. Я терпелив. И мне очень, очень интересно, до какой черты ты сможешь дойти, прежде чем сломаешься и отдашь мне всё, что у тебя есть, просто чтобы это прекратить.

Он отступил ещё, его форма начала терять чёткость, растворяясь в мареве жары.

— До следующего раза, Лира. Охота становится всё увлекательнее. И помни… — его голос стал шёпотом, вползающим прямо в мозг, — …я теперь знаю, как пахнет твоя жалость. И мне это нравится.

Он исчез. Давящее присутствие ушло, оставив после себя лишь звон в ушах и тошнотворную слабость в коленях.

Лира рухнула на землю, прислонившись к горячей стене. Мрак тут же прижался к ней, его завывание сменилось тревожным мурлыканьем. Она обняла его, зарывшись лицом в его чёрную, пыльную шерсть. Он пах пылью, потом и… собой. Её единственной непоколебимой реальностью в этом кошмаре.

— Прости, — прошептала она ему в ухо. — Прости, что втянула тебя в это.

Мрак лишь сильнее прижался, ответив тихим, грудным ворчанием: Мы вместе.