Сказки проклятого города тёмного. ТомIII

Глава 6. Чарка красного вина

Обычное вино для зелья не годилось. Оно должно было быть красным не от винограда, а от памяти. Вином, в которое впиталась радость, а потом её вырвали с корнем. Или, как гласили потрёпанные страницы гримуара, который Лира проклинала каждую ночь, — «вином из чаши, что подносили мёртвому жениху».

Информацию она выбила из старого пропойцы в кабачке у самой границы цивилизации. Тот, икая и пуская слюни, рассказал о поместье Ренар. Когда-то богатом, теперь — медленно умирающем. Где старый барон, обезумев от горя после смерти единственного сына накануне свадьбы, приказал наполнить погреб лучшим вином и… замуровать его вместе с гробом. «Чтобы дитя моё не thirstовало в пути», — якобы сказал он. С тех пор прошло лет двадцать. Барон сошёл с ума окончательно, поместье загнивало, а в замурованном погребе, по слухам, вино бродило дальше, впитывая тлен и безумие сквозь камень.

Идеально.

Лира подошла к поместью Ренар с наступлением сумерек. Оно и правда походило на разлагающийся труп — фасад особняка почернел от сырости, окна были зияющими, слепыми дырами. Сад, когда-то регулярный, превратился в джунгли из бузины и крапивы. Воздух пах прелой листвой, плесенью и… перебродившими ягодами. Сладковато-кислый, пьянящий запах, стелющийся из-под земли.

Погреб, по слухам, находился под восточным крылом. Лира, с Мраком в тенях, обошла дом. Дверь в подвал — массивную, дубовую, — была не просто заперта. Она была забита толстыми железными костылями, вогнанными в косяк и притвор. Работа пары часов с ломом. Или секунд — с нужным заклятьем.

Лира положила руку на холодное дерево. Она не чувствовала сложных охранных чар. Только грубое, тупое отвращение, исходящее от самой двери. Отвращение живого к смерти, запертой по ту сторону. И ещё… слабый, сладкий зов. Вино звало. Оно просилось наружу, чтобы его выпили, чтобы закончилась его странная, подземная жизнь.

— Отпирай, — прошептала она, и в её металлической перчатке вспыхнули руны. Не огонь, а сила чистой воли, направленная на железо. Костыли задрожали, заскрипели и один за другим начали выдавливаться наружу, падая на землю с глухим стуком. Дверь, с жалобным скрипом, отъехала на пару сантиметров.

Из щели хлынул воздух. Густой, влажный, пьянящий до головокружения. Запах вина, старой пыли и чего-то ещё… сладкого и гнилостного, как забродившие плоды в гробу.

Лира толкнула дверь сильнее и шагнула внутрь.

Погреб был огромным. Сводчатый потолок терялся в темноте. Полки, ломящиеся от бутылок и бочек, уходили вглубь, как ряды в библиотеке мёртвых. Но всё это богатство было покрыто толстым слоем пыли и паутины. И в центре, под самым потолком, где когда-то была вентиляция, теперь зияла чёрная дыра замурованного прохода. А перед ним, на небольшом каменном возвышении, стоял гроб. Простой, дубовый, тоже покрытый пылью.

И вокруг гроба, аккуратными рядами, стояли бутылки. Не на полках. На полу. Десятки, может, сотни бутылок. Они образовывали странный, почти ритуальный круг. И все они были открыты. Пробки валялись тут же. Но бутылки были полными.

Лира подошла ближе. Вино в них было тёмным, почти чёрным. Оно не испарялось. Оно ждало. Она почувствовала слабую вибрацию в воздухе — гул низких голосов, застольной песни, которая замерла на полуслове двадцать лет назад.

«Чарка». Не бутылка. Чарка. Значит, нужно было налить.

Она обошла гроб, ища кубок или хотя бы рюмку. И увидела его. На крышке гроба стояла простая глиняная чарка. И она была полна. Вино в ней было таким же тёмным, но на его поверхности дрожала тончайшая радужная плёнка, как на бензине.

Лира потянулась к чарке. В этот момент гроб заскрипел.

Не крышка. Сам ящик. Сухой, жуткий звук трения дерева о камень. И из-под него, из щелей в полу, потянулись лозы. Не живые. Сухие, чёрные, как проволока, усыпанные бутафорскими, жестяными листьями. Они поползли к её ногам со зловещей, растительной целеустремлённостью.

Защита. Не дух. Само место не желало отдавать последнюю дань мёртвому.

Лира отпрыгнула, выхватывая серп. Но лозы были быстры. Одна обвила её лодыжку, и прикосновение было леденящим, высасывающим тепло. Другая потянулась к её руке с чаркой. Она взмахнула серпом, перерубила лозу у самой земли. Та взвилась, как отрубленная змея, и из среза брызнула не сок, а тёмное, пахучее вино.

Всё это было слишком знакомо. Слишком… бутафорско. Как дешёвое представление.

И тогда она услышала хлопок. Один, громкий, как выстрел. Затем — запах серы, перебивающий винные пары.

На одной из бочек, в дальнем углу погреба, сидел Бездушник. В руках он держал бутылку с отбитым горлышком. Он отхлебнул из неё прямо так и поморщился.

— Отвратительно, — сказал он, бросая бутылку. Та разбилась, вино растекалось по полу тёмной лужей. Настоящая кислятина горя. Ни кайфа, ни глубины. Просто… уныние. Как и всё в этом месте.

Лира, перерубая ещё одну лозу, бросила на него яростный взгляд.

— Опять ты! Сделай что-нибудь полезное или сгинь!

— А я полезное и делаю, — демон спрыгнул с бочки и пошёл к ней, не обращая внимания на лозы, которые обвивали его ноги, а потом вяло отпадали, будто встретив нечто более мёртвое, чем они сами. Я оцениваю твой вкус. И пока он оставляет желать лучшего. Он остановился перед гробом, разглядывая чарку. Ты правда хочешь это? Эту бурду отчаяния старого психа?

— Мне нужно то, что в чарке, — процедила Лира, отбиваясь.

— Нет, — Бездушник покачал головой с видом разочарованного учителя. Тебе нужно красное вино. А это — чёрное. Оно выцвело от горя. Оно никуда не годится. Он повернулся к ней, и в его глазах зажглись знакомые огоньки азарта. Но я знаю, где взять нужное. Прямо здесь. Живое, яркое, алое.

Он повернулся и указал пальцем вглубь погреба.

— Хозяйская спальня. На втором этаже. Там, в потайном ящике стола, барон хранит единственную бутылку вина, которую привёз сын в день своей смерти. «Радость грядущей свадьбы», — думал старик. Он её никогда не откроет. Боится. В ней заперта последняя капля счастья, которую он может проебать. Вот это вино — оно красное. Оно кричит от жизни, которую у него украли.

Лира замерла. Лозы, будто почувствовав её нерешительность, тоже замедлили натиск.

— И как я до него доберусь? Через всю усадьбу? Через его слуг?

— Слуги? — Бездушник рассмеялся. — Здесь нет слуг. Только барон. И его «друзья». Он сделал паузу для драматизма. Он сошёл с ума, милая. Он нанял охрану, да. Но не людей. Теней. Души бывших слуг, которых он поубивал в припадках ярости. Они бродят по дому. Безликие, голодные. Они чувствуют живых. Особенно таких… ярких, как ты.

Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала ледяное дыхание.

— Ты можешь попробовать пройти сама. Сжечь пол-особняка. Или… — его голос стал шёпотом, соблазнительным, как обещание самого сладкого греха, — …мы можем заключить сделку. Маленькую. Я проведу тебя через дом. Тени меня не тронут — я для них пустое место. А ты получишь своё вино. А я… я получу право выбрать, из чего ты его выпьешь.

— Что? — не поняла Лира.

— Из чарки, из горлышка, из твоих ладоней — неважно, — он пожал плечами. — Но я хочу видеть, как ты это сделаешь. Хочу видеть твоё лицо в этот момент. Это будет… интимно.

Предложение висело в прокисшем воздухе. Рискнуть жизнью в доме с призраками или отдать демону ещё один кусочек своего приватного мира — момент своей слабости, когда она будет пить вино, добытое через боль.

Лира ненавидела его в этот момент лютой, всепоглощающей ненавистью. Он играл с ней, как кошка с мышью, подсовывая выбор между плохим и ужасным.

— И если я откажусь? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— Тогда останешься здесь, — он махнул рукой в сторону лоз, которые снова начали шевелиться. С этим дешёвым ужастиком. И я посижу, посмотрю. Мне и это зайдёт.

Он был непоколебим. И он был прав. Лозы уже оплетали её ноги по колено, холод проникал сквозь кожу. Время кончалось.

— …Ладно, — выдавила она. — Веди. Но только до вина.

— Конечно, только до вина, — улыбнулся Бездушник, и в его улыбке не было ничего, кроме лжи. Он щёлкнул пальцами.

Лозы вокруг неё мгновенно засохли и рассыпались в пыль. Давление в погребе ослабло.

— Пошли. И не отставай.

Он повёл её обратно к двери, но не через неё, а вглубь погреба, к тёмной, почти незаметной лестнице, ведущей наверх, прямо в особняк.

Дом был тихим. Не просто безмолвным. Глухим. Звуки их шагов поглощались коврами из пыли. Луна, пробивавшаяся через разбитые окна, освещала запустение: опрокинутую мебель, портреты с выколотыми глазами, высохшие букеты в вазах. И везде — тени. Не просто темнота. Отдельные сгустки тьмы, которые стояли неподвижно в углах, у дверей, на лестнице. Когда они проходили мимо, те поворачивались — безликие, но ощутимо внимательные. Они следили. Но не за Бездушником. За ней. Их безглазой внимательности было достаточно, чтобы по спине бежали ледяные мурашки.

Демон шёл впереди, небрежно, будто гуляя по парку. Иногда он останавливался перед особенно мрачной тенью и делал ей реверанс. Тень при этом отшатывалась, будто обожжённая.

— Не любят меня здесь, — пояснил он шёпотом, полным веселья. Я напоминаю им, что они — всего лишь тени. А они хотят быть призраками. Претенциозные ублюдки.

Они поднялись на второй этаж. Длинный коридор с рядами дверей. Бездушник безошибочно направился к одной, самой массивной, из тёмного дерева.

— Кабинет барона, — прошептал он. Он там. Спящий. Или притворяющийся. Неважно. Вино — в столе. Прямо перед ним. Смелая, да?

Лира кивнула, её сердце бешено колотилось. Она приоткрыла дверь. В огромном кабинете, в кресле у камина (давно потухшего), сидел старик. Барон Ренар. Он был худ, как скелет, обтянутый пергаментной кожей. Глаза закрыты. Руки, похожие на птичьи лапы, сжимали подлокотники. За его спиной стояли три самые плотные, самые тёмные тени — его личная охрана.

А на массивном дубовом столе, прямо перед пустым креслом, стояла бутылка. Она была одна-одинёшенька. Пыль вокруг неё была стёрта, будто её часто брали в руки, но не открывали. Вино в ней, даже в лунном свете, казалось алым, как свежая кровь.

Лира сделала шаг вперёд. Тени за креслом барона вздрогнули. Одна из них сделала шаг в её сторону.

— Ах-ах, — тихо цыкнул Бездушник с порога. Он не вошёл в комнату. Он просто посмотрел на тень.

И тень застыла. Не от страха. От… очарования. Бездушник смотрел на неё, и в его взгляде была вся сила демона-искусителя, направленная на это бесформенное создание. Тень заколебалась, её контуры поплыли. Она забыла о Лире. Она была поймана в ловушку его внимания.

— Бери своё вино, дорогая, — сказал демон, не отводя взгляда от тени. — У нас мало времени. Его очарование долго не держится на такой… простой пище.

Лира проскользнула в комнату. Её шаги были бесшумными. Она приблизилась к столу. Барон пошевелился во сне, пробормотал что-то невнятное. Лира застыла. Его веки задрожали, но не открылись.

Она протянула руку к бутылке. Взяла её. Она была прохладной. И… тяжёлой. Не физически. Груз памяти, радости, которая так и не случилась, давил на душу.

Она повернулась, чтобы уйти. И в этот момент барон открыл глаза.

Они были молочно-мутными, безумными. Он уставился не на неё. На бутылку в её руках.

— …Верни… — прохрипел он. — …сынок… моё…

Тени за его спиной встрепенулись, вырываясь из транса Бездушника.

— Беги! — крикнул демон, и в его голосе впервые прозвучало не игра, а команда.

Лира рванулась к двери. Барон поднялся с кресла с неестественной для старика скоростью.

— ВЕРНИ! — заорал он, и его голос был полон такой безумной, животной тоски, что стены задрожали.

Тени ринулись вперёд, превращаясь в когтистые, холодные руки тьмы. Лира выскочила в коридор, Бездушник захлопнул дверь прямо перед носом первой тени. Дерево затрещало под ударами.

— Лестница! Вниз! — демон схватил её за локоть — его прикосновение было обжигающе-ледяным — и потащил за собой.

Они неслись по коридору, срывая с себя паутину, спотыкаясь о хлам. Сзади грохотала дверь, и вместе с рёвом барона теперь сливались и голоса теней — шепчущие, полные голода.

Они слетели вниз по лестнице, ворвались в холл. Входная дверь была заперта на тяжёлый засов. Бездушник, не останавливаясь, махнул рукой. Засов вырвался из петель сам собой и с грохотом упал. Дверь распахнулась под напором ночного ветра.

Они вывалились на улицу, в заросли сада. Лира бежала, не оглядываясь, пока не скрылась в чаще леса за границей поместья. Только там она остановилась, прислонившись к дереву, давясь кашлем и пытаясь отдышаться.

Рядом, небрежно опираясь на ствол, стоял Бездушник. Он не был запыхавшимся. Он смотрел на неё с тем же, ненасытным интересом.

— Ну? — спросил он. — Ты получила своё вино. А я жду своей части.

Лира посмотрела на бутылку в своей руке. Она была цела. Вино внутри чуть побулькивало, будто живое.

— И что ты хочешь? — хрипло спросила она.

— Выпей, — просто сказал он. — Здесь. Сейчас. Прямо из горлышка. Дай мне увидеть, какое выражение будет на твоём лице, когда ты проглотишь чужую, несостоявшуюся радость.

Это было мелко. Глупо. Унизительно. Но это была цена.

Лира, не отрывая от него взгляда, полного ненависти, поднесла бутылку к губам. Она отломила восковую печать зубами, выплюнула её. Потом наклонила бутылку.

Вино хлынуло ей в рот. Оно было сладким. Чересчур сладким. Как свадебный торт, который начал бродить. В нём было пьянящее ощущение надежды, смеха, ожидания… и горькое послевкусие того, что всё это было выброшено на помойку. Она сделала один глоток, потом второй, чтобы выполнить условие. Потом опустила бутылку. Часть вина потекла у неё по подбородку, как алая кровь.

Она смотрела на демона, вытирая губы тыльной стороной руки. На её лице не было ни удовольствия, ни отвращения. Только пустота. Пустота человека, который сделал то, что должен, и ненавидит себя и всё вокруг за эту необходимость.

Бездушник смотрел на неё, и его глаза горели. Он втянул воздух, будто пробуя аромат.

— Идеально, — прошептал он. — Идеальная смесь горечи, стыда и… покорности. Как по рецепту. Он сделал шаг назад, растворяясь в ночи. До следующего ингредиента, моя дорогая аптекарьша. Ищи дальше. Я буду следить.

Он исчез.

Глава 7. Кусок коры смолянистой согнутой ели

Лес, куда её привела старая карта и шепот болотных духов, не имел названия на человеческих языках. В древних свитках его обозначали знаком, похожим на сломанный позвоночник. Лес Согбенных Деревьев.

Он начинался не сразу. Сначала были обычные сосны и ели, высокие, прямые, гордые. Но с каждым шагом вглубь стволы начинали крениться. Не от ветра — они были наклонены в одну сторону, к темному центру чащи, будто в ужасе отшатываясь от чего-то, что было позади. А потом начались они.

Ели. Но не те, что знала Лира. Их стволы были искривлены в неестественных, мучительных позах. Одни скрючились, будто от удара в живот. Другие изогнулись дугой, словно пытаясь убежать, укоренившись на месте. Третьи скрутились спиралью, их кора потрескалась, сочась тёмной, почти чёрной живицей. Воздух был густым от этого запаха — не свежей хвои, а смолы, смешанной с болью. Смолы, которая была не целебным бальзамом, а слезами дерева. В тишине, нарушаемой лишь скрипом стволов, стоял низкий, едва уловимый стон. Не ветра. Самого леса.

Лира шла, и ей хотелось сгорбиться, поджать плечи. Давление было не физическим, а эмоциональным. Это место впитывало страдание и теперь излучало его обратно, как болото — миазмы. Мрак шёл, прижав уши, его обычно бесшумная поступь теперь отдавалась глухим стуком — земля здесь была мёртвой, уплотнённой отчаянием.

Она искала не просто согнутую ель. Искала ту, что была согнута первой. Ядро заразы. Ту, чья боль исказила всё вокруг. По легенде, это было дерево, на котором много зим назад повесили невиновную. Но не просто повесили. Привязали к нему так, что в агонии человек ломал себе кости о ствол, а дерево, впитав эту муку, начало расти, повторяя конвульсивные изгибы умирающего тела.

Она почувствовала её раньше, чем увидела. Волну холодного ужаса, исходящую из самой сердцевины леса. Лира двинулась навстречу, отталкиваясь от стволов, которые, казалось, тихо шептали ей вслед: «Уйди. Уйди. Уйди.»

И вот она предстала перед ней.

Ель была огромной и чудовищной. Её нижняя часть была выгнута назад, будто от мощного удара. Потом ствол резко уходил вбок, образуя неестественный угол, и там, на высоте человеческого роста, кора была стёрта до светлой древесины — след от верёвки, вросший в плоть дерева за столетия. Выше ствол извивался, как скрюченная спина, а ветви, вместо того чтобы тянуться к солнцу, свисали вниз, как безжизненные, игольчатые космы. Из всех трещин, из «раны» от верёвки, сочилась смола. Не золотистая, а тёмно-багровая, почти чёрная. Она медленно стекала по коре, густая и липкая, как запекшаяся кровь.

Это было оно. Древо-плакальщик. Древо-жертва.

Лира подошла, преодолевая желание бежать. Воздух вокруг ели был ледяным и густым, как сироп. Она достала свой костяной нож. Ей нужно было срезать кусок коры именно с того места, где была «рана». Где боль была сконцентрирована.

Она протянула руку. И в этот момент стон леса усилился, сфокусировавшись в одном, чётком, пронзительном голосе. Детском.

— Не тро…гай… — прошелестело из трещин в коре, из шелеста иголок. — …больно…

Лира замерла. Это был не дух повешенного. Это был голос самого дерева. Примитивный, древний, полный животного страдания.

— Мне нужно, — тихо сказала она, и её голос прозвучал хрипло. — Мне очень нужно.

— ВСЕМ БОЛЬНО! — завопило дерево, и его крик был подобен скрежету тысяч ветвей. Ветви-космы вокруг неё дёрнулись, превратившись в хлысты, и рванулись к ней, чтобы схватить, обвить, задушить.

Лира отпрыгнула, но одна ветвь обвила её запястье. Прикосновение было леденящим, и в голову тут же ударила волна чужого ужаса: ощущение петли на шее, хруст ломающихся рёбер о твердь ствола, последний взгляд на солнце сквозь хвою…

Она вскрикнула от боли и отвращения и ударила по ветви пламенем с ладони. Синий огонь лизнул древесину, и ветвь отдернулась с шипением, но не отпустила. Дерево было слишком пронизано магией страдания, чтобы обычный огонь мог его отпугнуть.

Ветви сходились, образуя вокруг неё клетку. Стон превращался в торжествующий, мстительный рёв. Она была в ловушке.

И тогда из тени корней выползло нечто. Не Мрак. Что-то темнее. Тень, которая не просто поглощала свет, а, казалось, пожирала сам звук. Она материализовалась в знакомую фигуру с крыльями.

Бездушник стоял, глядя на схватку, с выражением… скуки.

— Опять? — вздохнул он. — Опять ты лезешь в пасть к чему-то, что хочет тебя лишь замучить? Где изящество, Лира? Где хитрость?

— Помоги, тварь! — выкрикнула она, отбиваясь от другой ветви, которая тянулась к её горлу.

— Зачем? — демон склонил голову набок. — Чтобы ты снова взглянула на меня с тем же пустым взглядом покорного животного? Нет, спасибо. Одного раза с вином мне хватило. Это было… пресно.

Ветвь сжала её запястье так, что кости затрещали. Боль пронзила руку. Лира вскрикнула.

— Хотя… — Бездушник сделал шаг вперёд. Ветви не тронули его. Они просто обтекали его, будто не замечая. — Может, ты предложишь что-то новое? Не действие. Не момент. Слово.

Он остановился в шаге от неё, по другую сторону ветвистой клетки. Его глаза светились в полумраке холодным интеллектом.

— Скажи мне, зачем? Зачем тебе этот мерзкий пазл? Зачем эта кора, это вино, этот пепел? Что ты варишь в своём котле, Чёрная Лиса, что стоит таких унижений?

Лира стиснула зубы. Ветвь сжималась всё туже. Ещё немного — и кости сломаются.

— Не твоё дело!

— О, ещё как моё! — его голос стал резким, впервые потеряв бархатные нотки. — Ты собираешь эмоции. Самые сильные, самые гнилые. Ты создаёшь эликсир, мощнее которого я не видел столетия. И я хочу знать — для чего? Для власти? Для бессмертия? Или… — он прищурился, — …для чего-то столь же банального, как любовь?

Он попал в точку. Его слова, как лезвие, вошли в самую защищённую часть её души. Она не ответила. Но её молчание было красноречивее крика.

Бездушник медленно улыбнулся. Улыбкой охотника, нашедшего след.

— Так. Значит, любовь. К кому? К тому, кто тебя предал? Нет… ты бы мстила, а не собирала эту… аптеку скорби. К тому, кто умер? Его глаза расширились от внезапного озарения. Воскрешение. Ты хочешь вернуть мёртвого. Кого?

Лира отвернулась, но было поздно. Демон читал её, как открытую книгу.

— Сестру, — выдохнул он с почти религиозным благоговением. — Ты хочешь воскресить сестру. На столько лет позже… Какая преданность. Какая… глупость.

— Заткнись! — рыкнула она, и слёзы — от боли, от ярости, от беспомощности — выступили у неё на глазах.

— Я помогу тебе, — вдруг сказал он тихо. — Я сниму с тебя эти ветки. Дам взять кору. И не потребую ничего… сейчас.

Она с недоверием посмотрела на него.

— Но в ответ, — продолжал он, — ты признаешься. Вслух. Себе. Мне. Этому дереву. Скажи, что всё это — боль, которую ты собираешь, мерзость, через которую продираешься, наши с тобой… свидания — всё это ради одной-единственной, бледной, разложившейся в земле девочки. Ради призрака.

Он хотел не информации. Он хотел унижения её причины. Хотел, чтобы она сама обесценила свою цель, произнеся её вслух в этом месте насмешки и боли. Чтобы её вера дала трещину.

Ветвь сдавила запястье так, что тёмные пятна поплыли перед глазами. Боль была невыносимой. А выбор — невозможным.

— Ладно! — выкрикнула она, срываясь на крик. — Ладно, сука! Да! Ради сестры! Ради Алины! Я хочу её вернуть! Я ВЕРНУ ЕЁ, ПОНЯЛ?!

Последние слова она проревела в лицо и демону, и лесу, и самой себе. Эхо прокатилось по чаще, и на миг воцарилась полная тишина. Даже дерево замерло, будто прислушиваясь.

Бездушник смотрел на неё. В его глазах не было насмешки. Было… удовлетворение. Глубокое, сытое удовлетворение.

— Вот и хорошо. Честность — редкая валюта.

Он щёлкнул пальцами.

Ветви, держащие её, засохли в одно мгновение. Не сгорели, не сломались. Они просто стали ломкими, мёртвыми и отпали, рассыпаясь трухой. Дерево издало долгий, скорбный вздох и затихло, как будто сила, питавшая его ярость, иссякла.