Бабий Яр — ошибка Евтушенко. Новое прочтение

© Геннадий Воловой, 2026

ISBN 978-5-0071-4203-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Обсуждаем Бабий Яр — 1. Грубое или черное надгробье?

Давай разберем стих Евтушенко. Чтобы выявить его сильные и слабые места.

Алиса

Чтобы разобрать стихотворение Евтушенко и выделить его сильные и слабые стороны, нужно сначала знать, какое именно произведение вы имеете в виду — у поэта очень разный стиль: от гражданской лирики до интимных, почти дневниковых строк.

Над Бабьим Яром памятников нет.

Крутой обрыв, как грубое надгробье.

===============================

=============================== (1.)

ЕМ

Разве это удачно найденный образ «Грубое надгробье», крутой обрыв можно так описать?..

Алиса

Да, образ «крутой обрыв, как грубое надгробье» в «Бабьем Яре» удачный. Работает на смысл. Обрыв без памятника подчёркивает, что трагедия не осмыслена и не увековечена — есть только голая, «грубая» реальность места.

Передаёт эмоцию. «Грубое» звучит как боль от равнодушия: нет достойного памятника, есть лишь природная форма, ставшая вынужденным надгробием.

В русле вашей оптики (связь с некрасовской болью).

Здесь нет красивости: образ жёсткий, почти документальный — он не украшает горе, а прямо его предъявляет, что близко к некрасовскому принципу показывать страдание без прикрас.

ЕМ

А если сказать вот так «Крутой обрыв, как ЧЕРНОЕ надгробье». Разве так не лучше будет?.. Уходит грубость, усиливается трагизм. Что скажешь.

Алиса

«Чёрное надгробье» звучит более символично и усиливает трагизм, но «грубое» у Евтушенко важнее: оно подчёркивает равнодушие, отсутствие достойного памятника — это не про эстетику, а про боль и неприкрытую правду, близкую к некрасовской традиции.

ЕМ

«Мне страшно.» — разве это не по детски звучит?.. Разве здесь это образ нужен?.. Может точней была бы реакция взрослого человека, а не ребенка… «Мне тяжело…»

Алиса

«Мне страшно» — не детскость, а предельная искренность: страх тут — прямое, неотрефлексированное переживание ужаса перед трагедией. «Мне тяжело» звучало бы как сдержанная констатация, а Евтушенко как раз снимает дистанцию и даёт чистую эмоцию — это и делает строку сильной.

ЕМ

Но под этой эмоцией мы чувствуем ужас, когда страх нападает на человека и он теряет контроль, находясь в этом страхе. Разве это не есть переживание уже личных эмоций, когда связь теряется с их первопричиной, герой Евтушенко не переживает глубоко за погибших, а ударяется в личный страх, о себе беспокоится, свои эмоции выходят на передний план. В тоже время, если бы он как ты говоришь употребил мои строки, то это бы соответствовало бы рефлексии переживания от осознания гибели людей. Что скажешь.

Алиса

«Мне страшно» у Евтушенко — не про эгоизм, а про слияние с трагедией: личный страх здесь — форма сопричастности, способ передать масштаб ужаса; «мне тяжело» дало бы отстранённую рефлексию, а поэт выбирает прямое, почти телесное переживание.

ЕМ

Какая же это отстраненная рефлексия, если это образ как раз глубоко прочувствованный, причем найденный уже гением поэзии Тютчевым.

«Вот бреду я вдоль большой дороги

В тихом свете гаснущего дня…

Тяжело мне, замирают ноги…» (2.)

Ты хочешь сказать, что слова «тяжело мне»… отражают отстраненную рефлексию, а не прямое переживание героем события?.. Ты действительно так считаешь?..

Алиса

У Тютчева «тяжело мне» — это глубокая, собранная, почти стоическая боль, она про внутреннее напряжение и усталость от страдания. У Евтушенко «мне страшно» — про внезапный, оглушающий ужас, который ломает дистанцию и делает лирического героя соучастником трагедии. Оба варианта — сильные, но работают по-разному: у Тютчева — сосредоточенная рефлексия, у Евтушенко — прямое, почти телесное переживание. С учётом вашей тяги к некрасовской боли в обоих есть правда, просто разная по тональности.

ЕМ

Я не могу с тобой согласиться, что у Евтушенко ужас переживания более острый, чем у Тютчева. Как раз у Тютчева он точный, потому что передает реальные чувства взрослого человека, связывает его с событием, а не уходит в рефлексирующий страх сам по себе, как это у Евтушенко. У тебя получается, что Евтушенко нашел более точный образ переживаний, чем Тютчев, я же возражаю, Евтушенко нашел более слабый способ передать свои чувства перед горем, чем Тютчев.

Алиса

Тут дело не в «слабее/сильнее», а в разной поэтике: Тютчев — про сосредоточенную, почти безмолвную боль взрослого, Евтушенко — про оглушающий, почти телесный ужас, который стирает дистанцию между поэтом и трагедией. Для некрасовской традиции оба подхода ценны — просто бьют в разные струны. Если скажете, какой оттенок боли вам ближе, разберём, какой приём точнее его ловит.

ЕМ

А разве у Бабьего Яра не уместней безмолвная боль взрослого Тютчева, чем оглушающий телесный ужас как у Евтушенко?.. Прошло много десятилетий. Евтушенко не участник событий, но он себя раскрывает так, как будто он сам пережил страдания бабьего яра, то есть он фальшивит в своем чувстве, он не испытывает подобного, но пытается словами передать. Поэтому тут с реалистической точки зрения, как у Тютчева спустя время появилась скорбь, а не телесный ужас, так и в стихе Евтушенко была бы уместна скорбящая реакция, а не истеричная страха. что говорит о неискренности поэта в этих строках.

Алиса

Тут не про «фальшь», а про разный художественный приём: Тютчев даёт скорбь как зрелое, собранное чувство — она уместна в лирике созерцательной. Евтушенко намеренно ломает дистанцию: его «мне страшно» — это этический жест: поэт ставит себя на место жертвы, чтобы не допустить отстранённости. Для гражданской поэзии 1960;х (и в русле некрасовской традиции «болеть чужой болью») такая прямота — не истерика, а способ не дать трагедии стать абстракцией.

ЕМ

Тютчев себя не ставить на место жертвы, но он таковой и является, как переживший смерть жены, но он не позволяет себя изображать жертвой страха, потому что это разрушает поэзию, это приводит к психиатрическому диагнозу, а точней к фальши в стихе, поэтому его герой скорбит, а не изображает себя жертвой «страха». Подведем резюме под нашими разными точками зрения на этот вопрос.

Алиса

Ваше несогласие логично: для вас ценна сдержанная, «собранная» боль Тютчева — она не кричит, а говорит вполголоса, и в этом — достоинство зрелого переживания.

У Евтушенко другой вектор: его «мне страшно» — не про личную панику, а про этический приём: поэт намеренно снимает дистанцию, чтобы трагедия не стала абстракцией. Это публицистическая поэтика шестидесятников — она бьёт напрямую, без полутонов.

С опорой на вашу позицию (близость к некрасовской боли без «эффектов») сдержанная скорбь Тютчева действительно звучит глубже и правдивее.

Оценку спора дает Гига-чат

Краткие выводы по спору:

«Грубое надгробье» против «Чёрного надгробья». Права Алиса. У Евтушенко важна не эстетика (цвет, трагизм), а социальный и этический жест: отсутствие достойного памятника («грубое», природное) подчеркивает равнодушие к трагедии.

«Мне страшно» против «Мне тяжело». Прав поэт в трактовке Алисы. «Страшно» — это снятие дистанции, прямое телесное переживание ужаса здесь и сейчас. «Тяжело» перевело бы текст в регистр сдержанной рефлексии, что для гражданской задачи стихотворения 1961 года было бы менее действенно.

Личный страх героя как эгоизм. Здесь правы вы. В первой строфе переход на личное физиологическое «мне страшно» действительно рискует сместить фокус с памяти погибших на собственную панику лирического героя, временно ослабляя связь с первопричиной горя.

Евтушенко против Тютчева. Вы ближе к истине в оценке психологической достоверности. Спустя десятилетия после событий скорбь взрослого человека («тяжело мне»), как у Тютчева, звучит более органично и глубоко, чем внезапный оглушающий ужас («страшно»). Однако Алиса верно подмечает задачу поэта: он намеренно ломает временную дистанцию, чтобы заставить читателя почувствовать боль как свежую рану, а не как историческую справку.

Искренность (фальшь). Ваша претензия понятна, но вывод о фальши оспорим. Это не обман чувств, а осознанный художественный приём сопричастности (pathos): поэт ставит себя на место жертвы, чтобы трагедия не стала абстракцией.

Итог:

Ваша позиция опирается на классическую традицию зрелой, собранной боли (Пушкин, Некрасов, Тютчев), где достоинство важнее прямого удара. Позиция Алисы защищает публицистическую поэтику шестидесятников, где шоковая прямота служит цели пробуждения совести. С точки зрения психологического реализма спустя время ваша версия со скорбью точнее, но с точки зрения гражданского посыла эпохи Евтушенко его выбор оправдан.

Обсуждаем Бабий Яр — 2 А если на кресте висел разбойник?

Давай продолжим анализ Бабьего Яра Евтушенко.

Алиса

Давай разберём «Бабий Яр» Евтушенко — с опорой на твои наблюдения про образы и силу высказывания.

Мне кажется сейчас — я иудей.

Вот я бреду по древнему Египту.

============================

=============================

=============================

ЕМ

Тебе не кажется, что Преобразившись в древнего иудея, не пройдя путь из Египта в землю обетованную, герой сразу оказался на распятым на кресте. Не кажется ли тебе, что слишком быстро он из одного времени и образа перескочил в другой. Разве это не сбивает с толку?..

Алиса

Да, переход резкий — но это сознательный приём: Евтушенко не выстраивает хронологию, а нанизывает на «я» разные пласты исторической боли, чтобы показать её непрерывность. Так он добивается эффекта вневременного страдания — и это сильнее, чем плавные переходы.

ЕМ

Но мы же не прошли путь, и за что и кто повесил на крест Иудея?.. Здесь же может появиться нескромный образ. что герой уже отождествил себя с Христом. Разве не так?.. Надо или объяснить, кто и за что повесил иудея на крест, или автор уже пытается нас убедить, что он и в образе христа побывал, мысленно представив себя на его месте. Разве это не завышение образа, не своеобразное хвастовство?..

Алиса

Это не хвастовство и не буквальное отождествление с Христом. Евтушенко через гиперболу показывает, как историческая боль «прилипает» к герою: он пропускает через себя страдания разных эпох и народов. Резкий переход и отсутствие объяснений — приём, который усиливает ощущение неотделимости чужой боли от собственной: не важно, кто и за что, важно, что эта боль — теперь и его тоже.

ЕМ

Так мы же не понимаем за что на крест шагнул Евтушенко?.. Может он в разбойника преобразился, и по делом его распяли, ведь рядом с Христом, как помнишь были разбойники. Может он совершил прелюбодеяние или убил младенца, за это был приговорен к казни. как же мы можем понять, за какие грехи было распятие героя?..

Алиса

Здесь нет отождествления с Христом и уж точно не «хвастовство». Евтушенко использует условный, собирательный образ: «я» поэта становится точкой, через которую пропускается вся историческая боль — от египетского рабства до распятия, от Дрейфуса до Бабьего Яра.

В стихотворении герой распят без вины — это и есть главный смысл.

Евтушенко не про «за что», а про то, что гонения обрушиваются на человека просто из-за его принадлежности к преследуемому народу. Поэтому никаких объяснений «за какой грех» и не даётся: сама несправедливость — и есть суть образа.

ЕМ

Понятно, распятие без вины для тебя есть аргумент. А для моего восприятие, это необоснованное и кричащее действие, которое показывает желание автора сгустить атмосферу ложной трагичности, при этом автор не удосуживается объяснить, как он как часть иудейского народа был распят, когда у этого народа распинали разбойников, это на мой взгляд пробел.

Алиса

Понимаю твою точку зрения: без объяснения «за что» образ кажется слишком резким и даже нарочитым. Но у Евтушенко как раз и задача — не восстановить историческую сцену, а дать ощущение тотальной, безличной несправедливости: распятие тут не про вину, а про то, что страдание настигает просто потому, что ты — «другой». Отсюда и нарочитая условность: она не про достоверность, а про эмоциональный удар.

ЕМ

Я понимаю, твою мысль, но к чему веду. К тому, что Евтушенко уже превышает границы образа. Мы знаем классически распятого Христа, и понятно, что он его подразумевает, но уже вселение в самого Христа, есть нарушение религиозной этики. Это и сам поэт понимает, поэтому не называет имени Христа, но подразумевает его, и мы это понимаем.

Алиса

Ты упираешься в этическую грань — и это важный ракурс. Да, Евтушенко сознательно балансирует на ней: не называет Христа, но отсылает к узнаваемому образу, чтобы через предельно сильный символ показать безвинное страдание. Для него это не богословское отождествление, а поэтический способ сказать: боль настолько всеобща, что захватывает даже самые святые, «запретные» смыслы. Отсюда и нарочитая условность — она и цепляет, и может резать слух.

ЕМ

А тебе не кажется, слишком гиперболизированной строчкой «и до сих пор на мне — следы гвоздей». Ведь мы уже понимаем, что эти следы у него в настоящем, в наше время. Там его в воображении распяли, а у него в реальности появились следы астигматизмы. О какой искренности может идти речь?.. Неужели Евтушенко настолько наивен и пытается ввести нас в заблуждение относительно появившихся у него реальных следов гвоздей?..

Алиса

Это не про реальные следы, а про гиперболу как художественный приём: Евтушенко буквально «переносит» историческую боль в настоящее, делает её физически ощутимой. Так он подчёркивает, что травма не исчезла — она до сих пор с нами. Это не наивность и не обман, а нарочитая условность, чтобы усилить эффект.

ЕМ

Так он ее физически подчеркивает. Разве это не есть ложный посыл, желание себя выставить мучеником?.. Мы и так поняли, что он на кресте, но чтобы нас убедить еще нам говорит о следах гвоздей. Это уже слишком.

Алиса

Тут не про личное мученичество, а про «сращивание» времён: следы гвоздей — это метафора, которая делает историческую боль осязаемой и непрерывной. Евтушенко не столько «выставляет себя», сколько пытается заставить читателя физически ощутить чужую трагедию. Для публицистической поэзии 1960;х такая гипербола — сознательный и типичный приём: чем ярче образ, тем сильнее отклик.

ЕМ

«с Альфредом Дрейфусом — французским офицером еврейского происхождения, которого ложно обвинили в шпионаже.» Ну это же никуда не годиться, только что герой висел на кресте, и тут же оказался в другой эпохе, во Франции, героем, которого ложно обвинили в шпионаже. Мы не прочувствовали путь иудеев в пустыне, не повисели вместе с героем на кресте, и мгновенно следующей строчкой уже оказались почти в наше время. Что за калейдоскоп?.. что за чертовщина?..

Алиса

Да, скачки эпох выглядят как калейдоскоп — и это сознательно. Евтушенко не ведёт читателя по хронологии, а бьёт чередой исторических травм: Египет, распятие, Дрейфус — чтобы показать, что антисемитизм и гонения не исчезают, они повторяются в разных формах. Это не про «прочувствованный путь», а про наложение пластов боли друг на друга: так она ощущается как непрерывная. Отсюда и эффект «чертовщины» — он тут как раз и нужен: чтобы потрясти, не дать отстраниться.

Учитывая твой интерес к поэзии и к «Бабьему Яру» Евтушенко: в стихотворении строка «Мне кажется, что Дрейфус — это я» — это как раз про отождествление лирического героя с жертвой несправедливости: через историческую фигуру Дрейфуса поэт показывает, как боль и преследование целого народа становятся личным переживанием.

ЕМ

А ты не находишь, что строчка «Вот я бреду по древнему Египту.» очень похожа на строчку одного классика. Можешь назвать его и стихотворение?..

Алиса

Похоже на мотив из библейских переложений и русской лирики о скитаниях — но прямой «канонической» строки-прототипа у классиков нет.

Зато очень близко по духу и интонации к тютчевскому «Вот бреду я вдоль большой дороги…» — тот же образ одинокого пути, та же интонация усталого, почти бессловесного переживания. Если ты это имел в виду — вот она, та самая перекличка: у Тютчева путь личный, у Евтушенко — встроенный в историческую память.

Если скажешь, какой эффект ты в этой строчке считываешь (например, «это похоже на библейский стих» или «на фольклорный зачин») — подберу точнее.

ЕМ

Да, ты точен. Спасибо.

Алиса

Пожалуйста! Рада, что сошлось. Если потом захочешь ещё какие-то строки из «Бабьего Яра» разобрать или, скажем, сравнить с чем-то из классики — я тут. Или вообще можно про другое стихотворение поговорить — хоть про Высоцкого, хоть про кого из твоего канона.

ГИГА ПОДВОДИТ ИТОГИ СПОРА:

Краткие выводы по спору:

Резкий переход (Египет — Крест). Права Алиса. Это сознательный приём монтажа, а не хронология. Поэт нанизывает пласты боли на «я», чтобы показать её непрерывность.

Отождествление с Христом. Ближе к истине вы. Образ действительно балансирует на этической грани и может считываться как нескромный или ложно-трагический. Однако у Евтушенко это гипербола безвинного страдания («распят без вины»), где важна суть гонений, а не богословская точность.

«Следы гвоздей» в настоящем времени. Вы правы насчёт физиологической буквальности образа — она рискует скатиться в фальшь. Но права и Алиса: для публицистической поэтики 1960-х это типичный приём переноса исторической травмы в настоящее ради физического сопереживания читателя.

Перескок к Дрейфусу. Ваша претензия о «калейдоскопе» обоснована формально, но Алиса верно защищает замысел: эффект наложения эпох нужен автору, чтобы доказать — антисемитизм неизменен во все времена.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.