Даниэла. Дар Вечной. Клятва, которую можно лишь исполнить. Отмены не будет

И она улыбалась, обнимая его крепче, и думала: возможно, именно в этом и есть их спасение — не в том, чтобы сбежать от гор, а в том, чтобы однажды перестать их бояться. Чтобы Роман мог смотреть на эти скалы и видеть не только опасность, но и дом.

Охота в этих горах требовала не только выносливости, но и оставаться невидимыми — быть не просто тихими, а будто бы и вовсе не существующими для чужого взгляда. Даниэла учила сына двигаться бесшумно, и в этих уроках не было спешки: она заставляла его повторять одно и то же по десять раз, пока движение не становилось естественным, как дыхание.

Сначала — по мягкому мху. Здесь шаги почти не слышны, но именно тут таилась коварная ловушка: под пушистым ковром могли прятаться сухие веточки, и один хруст мог выдать их за сотни шагов. Даниэла показывала, как ставить ногу аккуратно, всей стопой, сначала проверяя поверхность носком, будто прощупывая тишину.

Потом — по каменистым склонам. Тут нужно было выбирать места, где камни лежат прочно, не шатаются, не поют под весом. Она учила ступать легко, как горный козёл: не давить, а опираться, чувствовать, где камень держит, а где готов сорваться вниз.

Она показывала, как прятаться в скалах, сливаясь с рельефом, становясь частью камня.

Замирать у вертикальной стены, прижимаясь к ней всем телом так, чтобы силуэт растворялся в линии скалы;

Прижиматься к выступу, становясь почти неотличимым от камня — никаких выступающих плеч, никаких очертаний, только плоскость и тень;

Использовать тени для укрытия — в сумерках они скрывали лучше всего, и Даниэла заставляла романа запоминать, как меняется рисунок теней в течение дня, чтобы знать, где в каждый час можно стать невидимым.

Роман быстро учился. Он уже мог проползти вдоль скалы так тихо, что даже мать не замечала его движения, пока он сам не решал подать знак — лёгким шорохом камешка или едва уловимым вздохом. Она не хвалила его сразу: сначала проверяла, не случайность ли это. Просила повторить. И он повторял, снова и снова, с упрямой сосредоточенностью, которая заставляла её сердце сжиматься от гордости и страха одновременно.

Особое внимание Даниэла уделяла тому, как не оставлять следов — ведь горы не прощали небрежности. Она показывала, как нужно соблюдать простые, но важные правила.

Обходить сырые участки земли, где отпечатается след, потому что влажный след держится намного дольше, чем крик в ущелье;

Ступать по камням, которые не сдвинутся под весом, ведь даже один сдвинутый камень мог выдать путь опытному глазу;

Маскировать отпечатки веток, если пришлось прокладывать путь через кусты, — она учила возвращать сломанные веточки на место, присыпать сухой травой, делать так, чтобы природа выглядела нетронутой.

Даниэла показывала сыну, как складывать дрова так, чтобы огонь горел ровно и не давал много дыма: сухие ветки, уложенные шалашиком, тонкий слой коры для розжига, ни в коем случае не сырые поленья, которые чадили. И как гасить его полностью, не оставляя тлеющих углей: не просто заливать водой, а перемешивать золу, проверять, нет ли скрытого жара, и только убедившись, что ни одна искра не выжила, считать костёр потушенным.

В своих путешествиях по горам они редко спали дважды подряд в одном и том же месте. Основная пещера служила главным убежищем, но на случай внезапного нападения у них были подготовлены небольшие укрытия среди скал — узкие щели, углубления в склонах, скрытые заросли кустарника. Каждое из них имело свой секрет: скрытый вход, запасной выход, место, где можно было прижаться к камню и стать невидимым. Даниэла заставляла Романа запоминать их все, находить в темноте, узнавать по едва заметным знакам — сколу на камне, особо изогнутой ветке, странному расположению камней.

Однажды, они провели три ночи подряд в разных местах. На четвёртый день, вернувшись в основную пещеру, мальчик с гордостью сказал:

— Мы как горные духи! Никто нас не найдёт!

Даниэла улыбнулась, потрепала его по волосам, но в улыбке её была не только нежность, но и тяжесть понимания: он радовался тому, что считал игрой, а она знала, что это их единственная защита.

— Да, Рома, — тихо сказала она. — Мы — духи гор. И горы защищают тех, кто уважает их правила.

Вечером, когда они сидели у небольшого, почти бездымного костра, пламя которого едва освещало их лица, Роман вдруг поднял голову и спросил:

— Мама, а почему мы всё время прячемся? Другие дети, наверное, живут в домах, где не надо всё время оглядываться.

Даниэла задумалась, подбирая слова так, чтобы не напугать его, но и не солгать. Она знала: он уже не тот малыш, который принимал всё на веру. Он видел слишком много, чтобы довольствоваться простыми ответами.

— Потому что есть люди, которые не понимают, что горы — это не место для войны, а дом для тех, кто умеет жить в гармонии с ними. Мы не прячемся от жизни, Рома. Мы учимся быть её частью. И пока мы уважаем эти правила, горы будут хранить нас.

Мальчик кивнул, будто понял что-то важное, глубже, чем слова. Он подбросил в огонь ветку, посмотрел, как искры отрываются от пламени и улетают в ночное небо, растворяясь среди звёзд.

— А если кто-то всё-таки нас найдёт? — спросил он тихо, не глядя на мать, будто боялся услышать ответ.

Даниэла помолчала, потом наклонилась к нему, положила ладонь на его плечо — не для того, чтобы удержать, а, чтобы он почувствовал: она рядом.

— Тогда мы будем защищать друг друга. Как горы защищают свои вершины от ветра. Не силой, а упорством. Не криком, а тишиной. И знаешь, что самое сильное в тишине, Рома?

Он покачал головой.

— То, что её нельзя сломать. Её можно нарушить, но не уничтожить. Пока мы слышим друг друга, нас не победить.

Роман ещё немного посидел, обдумывая её слова, потом придвинулся ближе, положил голову ей на плечо и прошептал:

— Я буду слушать тишину. Чтобы слышать тебя.

И Даниэла обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его маленькое сердце бьётся в такт с её собственным. Горы молчаливо наблюдали за ними, принимая их как своих. В их суровом спокойствии было обещание: пока мать и сын уважают законы этого края, пока они учатся быть его частью, скалы будут хранить их, как хранят древние тайны, о которых не рассказывают чужакам.

Горы Эпира, угрюмо вздымавшиеся над окрестностями Арты, в полнолуние казались не просто скалами — они превращались в исполинские стражи, чьи тени тянулись по долинам, словно живые руки. Для Даниэлы эти ночи были не временем охоты, а временем испытаний. В час, когда луна наливалась серебром и её свет ложился на камни холодным сиянием, она поднималась на вершину скалы — туда, где ветер срывал с губ лишние слова, оставляя только тишину и голос собственной силы.

Стоя на краю, закрывая глаза, она прислушивалась к ритму гор: к шороху камней, сползающих по склону, к далёкому крику ночной птицы, к едва уловимому дыханию земли. Это был её собственный урок, самый суровый. Голод был её самым жестоким учителем. Он то затихал до глухого, ноющего чувства, почти забытого, то вспыхивал с такой силой, что темнело в глазах, а в ушах нарастал гул, будто сама тьма шептала ей: «Сдайся. Дай мне волю».

Даниэла знала, что внутри неё живёт нечто, что-только делает вид, будто спит. Оно ждало подходящего часа, чтобы завладеть её телом, подчинить волю, превратить её в орудие чистой, безжалостной силы. И потому она выстроила строгий кодекс, ставший её якорем: она пила кровь только диких животных — горных коз или оленей, — утоляя жажду, но не позволяя себе большего. Это удерживало рассудок, не давало тьме поглотить её целиком. Но даже убивая на охоте горного козла и вдоволь напившись его крови, с каждым разом она чувствовала, как это нечто внутри ворчит, шевелится, пробует границы её воли.

А пока этого не случилось, она училась управлять тем, что дала ей Лилиэн, оттачивая способности, подпитываемые лунным светом. Сначала она научилась видеть в абсолютной тьме так же ясно, как днём: различала каждый камень, каждую веточку, видела, как порхают ночные бабочки и как крадётся лиса у подножия горы. Потом — чувствовать биение сердец живых существ на расстоянии. Однажды она стояла неподвижно, и перед её внутренним взором вспыхивали ритмы: быстрый, испуганный стук зайца в норе за сотню шагов, тяжёлый, размеренный пульс оленя в ущелье, неровное, прерывистое биение сердца Романа в пещере — тёплое, родное, как маяк.

Она создавала небольшие иллюзии — отводила глаза случайным путникам, заставляя их сбиваться с тропы, видеть пустоту там, где она стояла. Тени становились её союзниками: мысленным усилием она заставляла их сгущаться вокруг себя, обвивать плечи, тянуться к земле, скользить по скалам. Иногда она заставляла тень расти, превращая свой силуэт в грозную фигуру, пугающую диких зверей, — и тогда волки останавливались, прижимая уши, и обходили её стороной.

Ещё она училась читать ауры живых существ, различать оттенки чужих эмоций, будто видела мир сквозь тонкую, переливающуюся вуаль. Она видела страх. Он мерцал тускло фиолетовым, дрожащим, как пламя на ветру. Гнев горел багровым, пульсирующим светом, будто в груди человека тлел уголёк, а спокойствие струилось мягкими волнами бирюзы, текучими и ровными, как вода в горном озере.

Но так или иначе все эти знания и умения были очень энергозатратны. После того как она настраивалась на шёпот гор, ей нужен был длительный отдых. Порой несколько дней. Ничего не давалось бесплатно.

Луна, особенно полная подпитывала её магию, и Даниэла чувствовала, как энергия струится по венам, наполняет каждую клеточку тела, сливаясь с холодом камня и ветром, гуляющим по ущельям. В такие моменты она ощущала единство с горами, будто сама стала их частью — скалой, ветром, тенью.

В одну из таких ночей, когда небо было особенно чистым, а луна висела над горами, как серебряный клинок, Даниэла стояла на вершине и вдруг почувствовала не только чужие эмоции, но и странное, чужое присутствие. Где-то далеко, на соседней гряде, мелькнул багровый отсвет — гнев, резкий и холодный, не звериный, а человеческий. Она замерла, прислушиваясь не ушами, а всем своим существом. Шагов не было слышно, но она чувствовала: кто-то двигался по склону. Не охотник. Не пастух. Тот, кто пришёл не за дичью.

Её тень вдруг сама собой потянулась вперёд, сливаясь с ночной тьмой, становясь непроницаемой. Даниэла не шевельнулась, но внутри неё всё напряглось, как тетива лука. Она не могла позволить себе броситься вниз, к Роману: любое резкое движение могло выдать её. Оставалось только ждать и слушать.

Через несколько минут багровый свет погас, будто его накрыли ладонью. Чужой гнев ушёл, растворился среди скал. Даниэла выдохнула, но напряжение не отпустило её. Она поняла: горы учили её не только силе, но и тому, что сила — это не только умение побеждать. Это умение защищать.

Горы Эпира в полнолуние казались не просто скалами — они становились исполинскими свидетелями, которым Даниэла невольно доверяла свои тайны. И в ту ночь, когда багровый отсвет чужой ярости растаял среди ущелий, она вернулась в пещеру не просто уставшей, а с ощущением, будто сама тишина вокруг стала тяжелее.

Роман спал, сжимая в руке деревянный нож, и дышал ровно, по-детски доверчиво. Даниэла опустилась рядом, коснулась его волос, проверила, не замёрз ли он, и только тогда позволила себе на мгновение закрыть глаза. Лунная энергия всё ещё гудела в груди, но рядом с ним она словно оседала, как пепел после костра, становясь тише, мягче.

Но стоило ей выйти наружу и снова поднять взгляд к луне, как это чувство возвращалось — не как холод камня и не как дыхание ветра, а как жар, поднимающийся изнутри. Огонь внутри неё разгорался. Не тот, что согревает, а тот, что требует выхода. Он шептал о клятве, о долге, о мести, которую она когда-то поклялась свершить. И с каждым полнолунием этот шёпот становился громче.

Даниэла помнила ту ночь, когда давала клятву: слова ложились на воздух, как тяжёлые камни, и каждое из них было обещанием, от которого нельзя отказаться. Она клялась, что не позволит той тьме, что коснулась её, победить. Клялась, что защитит Романа любой ценой. И ещё — что однажды встанет лицом к лицу с теми, кто всё это начал. С теми, кто связал её с этой силой, кто бросил её в эту бурю и даже не оглянулся.

Теперь она чувствовала: время приближается. Не календарными днями, не сменой сезонов, а этим внутренним жаром, который уже нельзя было спутать ни с лунной энергией, ни с голодом, ни с усталостью. Это был зов её собственной воли, наконец-то собравшейся в кулак.

Она стояла на вершине, позволяя ветру бить в лицо, и смотрела на тёмные хребты, уходящие вдаль, туда, где, как она знала, прятались дороги, ведущие к старым обидам. Её тень, послушная и густая, обвивала ноги, будто пыталась удержать, напомнить, что внизу, в пещере, спит самое дорогое. И Даниэла слушала этот шёпот тени, слушала, но не позволяла ему погасить огонь.

«Ещё немного, — шептала она себе, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Ещё немного времени, чтобы он стал крепче. Чтобы научился слышать тишину. Чтобы мог постоять за себя, если…»

Она не договаривала даже в мыслях. Но это «если» висело над ней, как острый край скалы.

Однажды, вернувшись с ночной тренировки, она застала Романа сидящим у входа в пещеру. Он не спал, хотя уже давно должен был. В руках он крутил свой деревянный нож, а глаза были серьёзными, не по-детски внимательными.

— Мама, ты опять уходила туда, где луна светит сильнее, — тихо сказал он, не спрашивая, а скорее утверждая.

Даниэла замерла, подбирая слова. Хотелось привычно улыбнуться, погладить его по голове и сказать что-нибудь простое: «Я проверяла ловушки» или «Смотрела, не идёт ли дождь». Но в его взгляде было что-то, что не позволяло солгать. Он уже не верил в простые ответы.

— Да, Рома, — сказала она, опускаясь перед ним на колени, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Я училась быть сильнее.

Он помолчал, потом поднял на неё взгляд:

— Ты становишься как горы? Твёрдой и молчаливой?

Она улыбнулась, и на этот раз улыбка вышла настоящей, хоть и грустной:

— Я стараюсь быть такой, чтобы защитить нас.

— А если горы захотят кого-то наказать? — неожиданно спросил он. — Они ведь могут быть страшными, когда гроза ударяет в скалы.

Даниэла на мгновение закрыла глаза. В его словах прозвучало то, чего она боялась больше всего: он чувствовал не только её усталость и тревогу, но и этот внутренний огонь, который разгорался всё ярче.

— Горы не наказывают просто так, Рома, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Они отвечают на силу силой. И иногда, чтобы защитить что-то очень важное, приходится стать такой же твёрдой, как они.

Он кивнул, будто принял это объяснение, и протянул ей руку:

— Тогда я тоже буду учиться быть твёрдым. Чтобы, когда придёт время, стоять рядом с тобой.

Даниэла взяла его маленькую ладонь в свою, прижала к груди, туда, где под рёбрами билось сердце, в котором сейчас бушевал не просто голод или сила, а клятва, ставшая частью её крови. Она не хотела, чтобы он стоял рядом в тот день, когда ей придётся вершить месть. Не хотела, чтобы он видел, какой может быть эта твёрдость. Но в то же время знала: возможно, именно его вера в неё не даст огню превратиться в пепел ярости.

Ночью, когда Роман уснул, прижавшись к ней, Даниэла мягко встала и снова вышла на вершину. Луна висела над горами, как серебряный клинок, и её свет резал тьму, обнажая острые края скал. Даниэла подняла голову и прошептала в ветер, будто адресуя слова не небу, а самой клятве:

— Скоро. Я не забуду. Я сделаю то, что должна. Но сначала — он должен быть в безопасности.

Тени вокруг неё сгустились, словно соглашаясь. Горы молчали, но в их молчании она слышала ответ: они знали. Они ждали. И они были готовы стать не только её домом, но и её союзниками в том, что должно было случиться.

Третий четвёртый день после полнолуния: сила ещё держалась в ней, густая и тяжёлая, как остывающий расплавленный металл. Она уже не жгла, не застилала глаза красной пеленой, а лежала внутри ровным, плотным жаром — послушная, отточенная. Ярость не затмевала разум: теперь это была не слепая буря, а остриё клинка, направленное точно в цель.

Перед уходом Даниэла целовала Романа в лоб, касаясь губами тёплой кожи, запоминая этот запах — запах ребёнка, покоя, дома.

— Спи крепко, мой лев, — шептала она. — Я скоро вернусь.

Он улыбался во сне, доверчиво подставляясь этому лёгкому прикосновению, и она на мгновение задерживала дыхание, будто пытаясь удержать в груди это тепло, чтобы оно служило ей щитом там, внизу, среди людей.

Она спускалась к поселениям бесшумно, сливаясь с сумерками, становясь частью теней, скользящих между домами. Её цель была проста и страшна: найти кого-нибудь из её мучителей. Его. Того, кто начал всё это. Но она не бросалась на первый же знакомый силуэт, не поддавалась порыву. Сначала изучала привычки: когда человек выходит из дома, куда ходит, с кем общается, где чувствует себя в безопасности. Она наблюдала, как он расслабляется, как опускает плечи, когда думает, что никто не смотрит, как смеётся над чьей-то шуткой, не зная, что за ним уже следят.

Даниэла выбирала момент, когда люди были наиболее беспечны. И тогда она действовала быстро, бесшумно, словно сама тень. Проверяла дома, деревни. Но пока никто не был найден. Ни один из тех, чьи лица преследовали её в снах, не попался на её пути.

Но она не расстраивалась. В этом не было отчаяния — только холодная уверенность. Даниэла знала: когда час мести настанет, она будет чётко знать, где находятся её мучители. Хоть разъедутся они по разным ущельям Пиндских гор, хоть спрячутся за каменными стенами монастырей, хоть укроются в самых глухих деревнях Эпира — она почувствует их. Кровь, связавшая её с луной и с самой землёй, не даст им скрыться.

Возвращаясь, она никогда не рассказывала Роману о своих вылазках. Он был ещё мал, чтобы знать правду о её пути, о той тьме, что тянулась за ней, как длинный, тяжёлый плащ. Но иногда, проснувшись ночью, мальчик шептал, будто разговаривая не с ней, а с самой тишиной:

— Мама, ты была далеко. Я чувствовал.

Эти слова каждый раз сжимали её сердце — одновременно и ранили, и давали силы. Он не спрашивал, куда она уходит. Не просил рассказать. Но его чуткость, обострённая их общей связью, не позволяла ей притворяться, будто она просто собирала травы или проверяла силки.

Даниэла лишь улыбалась и гладила его по голове, перебирая мягкие пряди, вдыхая этот родной запах, чтобы смыть с себя холод ночных троп.

— Да, Рома. Я была далеко, но я всегда рядом с тобой.

И это была правда — не утешительная ложь, а самое глубокое, что она могла ему дать. Даже когда её ноги ступали по чужим землям, даже когда её руки сжимались в кулаки от ненависти, её сердце оставалось здесь, в этой пещере, у его изголовья.

Однажды, вернувшись позже обычного, она застала Романа не спящим, а сидящим у входа, подтянув колени к груди. В его глазах не было страха — только серьёзное, взрослое ожидание.

— Ты задержалась, — сказал он просто, без упрёка.

Даниэла опустилась рядом, не пытаясь казаться легче или беззаботнее.

— Прости, Рома. Сегодня ночь была длиннее.

— А она всегда такая, когда ты уходишь — сказал он, глядя на неё прямо, без детских уловок.

Она помолчала, подбирая слова, которые не были бы ни ложью, ни слишком тяжёлой правдой.

— Когда-нибудь ночи станут обычными. И я больше не буду уходить.

— Хорошо, — тихо сказал он и вдруг потянулся к ней, уткнулся лицом в её плечо, крепко обхватив руками. — Тогда я буду ждать. Даже если ночь длинная.

Даниэла обняла его, прижимая к себе так сильно, как только могла, не причиняя боли. В этом объятии было всё: и её клятва, и её месть, и её страх, и её любовь. Она думала о том, что её путь — это не только дорога к возмездию. Это ещё и дорога, которую она должна пройти так, чтобы однажды иметь право вернуться и сказать: «Теперь мы в безопасности».

Позже, когда Роман наконец уснул, свернувшись калачиком у неё под боком, Даниэла снова вышла наружу. Луна уже теряла свою полную силу, её свет стал мягче, серее, но в горах он всё ещё ложился на камни, как тонкий слой льда. Она подняла лицо к небу и прошептала, будто обращаясь к той силе, что жила в ней:

— Пусть день придёт. Пусть я найду их. Но пусть он будет готов. Пусть он будет в безопасности.

Ветер скользнул по её лицу, холодный и честный, и ей показалось, что горы тихо ответили: они слышат. Они помнят. И они будут хранить то, что ей дороже всего, пока она идёт по своей тропе.

Фаза растущей луны — время для тишины. Для того, чтобы слышать, как бьётся чужой страх, как скрипят сапоги на камнях, как шепчутся тени в узких переулках. В эти дни Даниэла не искала встречи — она собирала сведения, складывая их в памяти, как охотник складывает стрелы в колчан: каждая деталь могла однажды стать решающей.

Те стражники, которых она тогда, при побеге, под влиянием заёмной, пьянящей голову силы Лилиэн отправила на суд небесный, были лишь частью её карателей. Мелкие звенья цепи. А ей нужно было добраться до тех, кто эту цепь сковывал. Она знала: остальные здесь, прячутся за каменными стенами Арты, носят тяжёлые плащи и думают, что горы их не достанут. Но горы всё слышали. И Даниэла слушала их шёпот.

Она пряталась в тени домов, сливалась с сумраком переулков, становилась невидимой, как сквозняк, который проскальзывает между ставнями и исчезает, не оставив следа. Она запоминала маршруты, распорядок дня врагов, расположение охраны. Отмечала каждую мелочь, потому что в её войне не было места случайностям:

Нужно было выявить, когда сменяются караулы — чтобы знать, в какой миг оборона становится чуть тоньше, в какое время зажигают огни на сторожевых башнях — чтобы точно знать, когда мир погружается в ту самую полутьму, где она была сильнее всего.

Она выясняла какие тропы используют торговцы и солдаты. Узнавала где находятся тайные ходы — чтобы зайти с той стороны, откуда не ждут;

Все ключевые детали она записывала на бумаге условными знаками — так, чтобы даже если бересту найдут, никто не смог прочесть её историю. Только она и тот, кому она доверяла больше всего на свете. Знаки были простыми, но точными:

Круг с точкой — наблюдатель на посту;

Зигзаг — опасный участок пути, где камни крошатся под ногой, а эхо разносит каждый шорох;

Полумесяц со стрелкой — место засады, где тень ложится так, что сама природа становится союзником;

Перекрещённые линии — запрет, опасность, место, куда нельзя ступать, если хочешь остаться в живых.

Позже, у костра, когда пламя уже не ревело, а тихо шептало, согревая их в прохладе гор, Даниэла показывала эти знаки Роману. Как уроки выживания — так ей было легче.

— Видишь этот символ? — спрашивала она, водя пальцем по шероховатой бересте, где углём был выведен круг с точкой. — Что он означает?

Роман, сосредоточенно хмуря брови, склонялся над рисунком, будто перед ним лежала карта целого мира, и от его ответа зависело, найдут ли они дорогу домой.

— Это значит, там кто-то следит, — говорил он уверенно. — Надо идти другой дорогой.

Даниэла кивала, стараясь не выдать, как сильно сжимается её сердце от этой взрослой серьёзности в его голосе.

— Верно. Ты всё запоминаешь быстрее, чем я ожидала.

Он поднимал на неё глаза, в которых ещё оставалось детское любопытство, но уже проглядывало что-то иное — то самое упорство, граничащее с упрямством, тихое, твёрдое, как камень, который годами держит на себе тяжесть гор.

— А этот? — он тыкал пальцем в зигзаг. — Это где тропа ломается?

— Да. Там камни лежат неровно, и, если пойти напрямик, любой услышит, как они катятся. А звук в горах — самый опасный предатель.

Роман кивал, запоминая. Потом вдруг проводил пальцем по полумесяцу со стрелкой.

— А это… это как мы прячемся у скалы? Когда ты говоришь: «Замри, я сама».

Даниэла на мгновение задержала дыхание. Он не просто складывал знаки в картинку — он видел за ними живые сцены. И это пугало её. Потому что он учился не только выживать. Он учился понимать, что иногда прятаться приходится не от ветра и не от дождя, а от людей, которые приходят с огнём и железом.