Империя контрактов: Наследник Парадокса

Глава 13

Лекция Твердохлебова закончилась, и я выдохнул с облегчением. Студенты потянулись к выходу, кто-то сонно моргал, кто-то, наоборот, оживлённо обсуждал услышанное. Я же сидел, уставившись в исписанные каракулями страницы тетради, и пытался собрать разбегающиеся мысли.

«Как же ты медленно соображаешь», — ехидно хихикнул Парадокс. — «Старый хрыч сказал тебе ровно то, что нужно. Про чертежи, про сферу… А ты сидишь и хлопаешь ушами».

— А что ты предлагаешь? — прошептал я, краем глаза заметив, что профессор Твердохлебов уже собрал свой портфель и неторопливо направляется к выходу.

«Предлагаю не сидеть на месте, а двигаться. Догони старикана. Спроси про Лисового напрямую».

Я колебался всего мгновение. Данила уже маячил у двери, показывая жестами, что надо двигаться на следующее занятие, но я отрицательно покачал головой и, решившись, двинулся за профессором.

Профессор шёл медленно. В полупустом коридоре его сгорбленная фигура в сером сюртуке очень эффектно сливалась со стеной.

— Гавриил Модестович! — окликнул я, догоняя его. — Простите, можно ещё один вопрос?

Старик остановился и внимательно посмотрел на меня. Потом достал из кармана часы и посмотрел на них.

— Вы, молодой человек, удивительно любопытны, — произнёс он своим тихим, надтреснутым голосом. — Впрочем, для первокурсника с таким… необычным контрактом это, пожалуй, нормально. Что вас ещё интересует? У меня не так много времени.

— Вы упомянули Лисового. Богдана Лисового. Профессор Збарский рассказывал мне эту историю. Вы знали его?

На мгновение показалось, что лицо Твердохлебова дрогнуло. Но нет — оно осталось таким же бесстрастным, только пальцы сильнее сжали ручку портфеля.

— Знал. — тихо сказал он. — Даже его духа — Тионику, хоть мальчишки и пытались держать это в тайне. Скверный дух, злой и голодный.

— Она вернулась, — выпалил внезапно я. — В академию. Это она напала на Застрожного и на менталиста.

Твердохлебов смерил меня долгим взглядом:

— Возможно, — наконец сказал он. — А возможно, вы ошибаетесь, молодой человек. Нет, я думаю, этого не может быть. Тионика развоплотилась вместе с Богданом, она никак не могла вернуться.

Профессор пожевал губу, а потом решительно отрезал:

— Не надо вам лезть в это дело, Всеслав. Тионики нет…

— А что если она....

Сухарь прервал меня жестом.

— Не хочу ничего об этом слышать. У меня через, —взгляд его опять упал на часы, — семь минут следующее занятие. Всего вам доброго, сударь.

Он развернулся и пошаркал по коридору.

Я проводил профессора взглядом, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Он что-то знал — я в этом не сомневался. Но старый лис умел уходить от ответа не хуже заправского дипломата.

«Ну и что ты об этом думаешь?» — спросил Парадокс.

— Думаю, он врёт, — процедил я сквозь зубы, направляясь к выходу из лекционного корпуса. — Не знаю зачем, но врёт.

«Или не может сказать правду. Ты подумал об этом? Вдруг его кто-то заставил молчать? Или что-то».

Я остановился. Идея была не нова — Парадокс уже высказывал её раньше. Но сейчас она зазвучала особенно зловеще.

— Что значит «что-то»?

«Тионика, бестолочь. Если она действительно здесь, если она научилась прятаться и ждать — кто сказал, что она охотится только на студентов? Может, она давно уже держит за горло кого-то из преподавателей».

В коридоре было пусто. Студенты разбрелись по другим аудиториям, и только мои шаги звучали под сводами академии. Я прошёл через центральную галерею и свернул к столовой, где мы договорились встретиться с Данилой после лекций.

Граф Череватов уже сидел за дальним столом, на его круглом лице читалось нетерпение. Рядом примостилась Мария — сегодня она была в форменном платье, и я в который раз удивился тому, как быстро эта девушка умела превращаться из ночной картёжницы в примерную студентку.

— А я решила прогулять чары и пообщаться с вами, дорогие мои перваши, — сверкнула она улыбкой, от которой я тут же покраснел.

— Ну? — спросил Данила, едва я опустился на скамью. — Чего тебя так долго не было? Сухарь что-нибудь сказал?

— Он сказал, что Тионики нет, — я не стал тратить времени на объяснения. — Что она развоплотилась вместе с Богданом и вернуться не могла.

Насмешливые глаза Марии прищурились.

— И ты ему поверил?

— Нет. Я уверен, что он что-то скрывает.

— Может, он боится, — предположил Данила. — Старый же, трусливый.

«Или связан с ней», — мрачно заметил Парадокс.

Я не стал передавать его слова. Вместо этого огляделся по сторонам — в столовой было людно, но никто не обращал на нас внимания. Даже Ланской сидел в другом конце зала и всё так же делал вид, что меня не существует.

— Нам нужно попасть в архив, — сказал я тихо. — Твердохлебов упомянул чертежи. Старые чертежи, по которым князь Меньшиков пытался запереть своего духа. Если они существуют, они должны быть где-то здесь.

Мария сидела задумчива, потом сказала совсем невпопад:

— Нет, Твердохлебов не трус, мне рассказывали, что это очень боевой старикан с крайне сильным духом и что контракт у него какой-то интересный. В голову к нему не залезть и напугать нельзя, — она вздохнула и продолжила, — в архив без разрешения ректора не попасть. А Семёныч — старый хрыч, он и за сто рублей дверь не откроет без официальной бумаги.

— А если бумага будет? — спросил я.

Мы переглянулись.

— Ты хочешь подделать подпись ректора? Всеслав, это же…

— Это единственный способ, — сказал я. — Времени у нас мало. Семён говорил, что между нападениями проходит три-семь дней. Со дня убийства Эдгара прошло уже два. Сегодня — третий.

Мария отложила ложку.

— Допустим, мы достанем образец подписи. Допустим, я её подделаю — у нас на факультете это умеют. Но что мы будем искать? Чертежи Меньшикова? Они могли не сохраниться. Архив огромный, мы однажды там отрабатывали пропуски: огромные полки до самого потолка.

— Искать будем всё, что связано с разумными духами и сферой в главном зале, — я чувствовал, как внутри зреет решимость. — Парадокс сказал, что сфера — это тюрьма. Что там, внутри, сидят духи. Сотни духов. И мне кажется, это всё связано.

Данила побледнел.

— Ты хочешь сказать, что в сфере…

— Да. И что, когда я коснулся её, я не просто заключил контракт. Я открыл дверь, маленькую щёлку.

Повисла тишина. Даже Мария, обычно невозмутимая, смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Всеслав, — тихо сказала она. — Ты понимаешь, что если это правда, то ты мог выпустить и Тионику, и ещё чёрт знает кого?

«Девочка ошибается, я выбрался один, я там был самый сильный».

Я передал ей слова Парадокса.

— Если он уверен, то ладно, — согласилась она, но огонёк сомнений в глазах не погас.

Некоторое время мы сидели молча, размышляли.

— Хорошо, — Мария решительно поправила воротник платья. — Сегодня ночью. Вдвоём — я и ты. Семён будет ждать снаружи, Тимофей с ним. Данила, ты отвлекаешь Семёныча.

— Почему я? — жалобно протянул Череватов. — Что я ему вообще скажу? Мне кажется, он меня недолюбливает.

— Он всех недолюбливает, но ты самый обаятельный, — девушка улыбнулась Даниле, и тот расцвёл, как весенний мак.

До вечера оставалось ещё несколько часов. Я пошёл на следующую лекцию — экономику, которую вёл сухонький профессор с вечно сонным лицом. Слушал вполуха, записывал механически, а сам всё прокручивал в голове разговор с Твердохлебовым. Старик явно знал больше, чем говорил. И его слова, что Тионика развоплотилась вместе с Богданом — звучали так, будто он пытался убедить в этом не столько меня, сколько себя.

«Он боится, я так думаю, — снова подал голос Парадокс. — Не меня. Не тебя. Тионику. Он знает, что она может вернуться. Или уже вернулась».

Наконец лекция закончилась. Я собрал тетради и вышел в коридор. Надо было перекусить перед ночной вылазкой, но в столовую идти не хотелось — слишком много народу, слишком много лишних глаз. Я свернул в боковую галерею, где стоял небольшой буфет — единственное достижение прогресса, которое академия переняла у западных соседей. Стоило тут всё дороговато, но если не хотелось есть столовскую еду, то можно было перекусить.

Не успел я дошагать до буфета, как из-за угла вынырнул Ланской.

На этот раз он был один. Без своих прихлебателей. И выглядел… странно. Не было на его лице обычной крысиной усмешки, не было высокомерного прищура. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Соколов, — кивнул он.

— Князь, — ответил я, готовясь к очередной стычке.

Но Ланской не полез драться. Он подошёл ближе, оглянулся по сторонам и тихо сказал:

— Есть разговор.

Я опешил.

— Ну?

— Я знаю, что вы с компанией старшекурсников задумали. Ночная вылазка в архив, да? — он криво усмехнулся.

— И что тебе нужно? — хмуро спросил я.

Ланской помялся, потом выдохнул:

— Хочу пойти с вами.

Я не поверил своим ушам.

— Ты? С нами? Ты, который мечтает меня выгнать из академии?

— Хочу выгнать, — согласился он. — Но не ценой собственной шкуры. Но если то, что ты ищешь в архиве, поможет поймать ту тварь, которая охотится на студентов, то я готов помочь. Потому что я, Соколов, не хочу оказаться следующим. Или уезжать отсюда в имение к… В общем, мне здесь нравится.

Он говорил тихо, почти шёпотом, и я вдруг заметил, что его руки дрожат. Князь Ланской, блистательный аристократ, наследник древнего рода очень не хотел возвращаться под крылышко к своему отцу и безумной матери.

— С чего ты взял, что ты следующий?

— А вот с чего, — он поднял левую руку и закатал рукав мундира.

На предплечье, чуть выше запястья, багровела странная отметина — словно чья-то рука сжала его так, что остались следы.

— Это появилось три дня назад, — сказал Ланской. — После того, как что-то случилось у Збарского. Я не спал, сидел у окна и вдруг почувствовал… холод, а потом стало больно и… страшно, Соколов. Мне стало так страшно, как никогда не было. Когда я очнулся, лёжа на полу, на руке была эта дрянь. И дух мой — он молчит. Совсем. Не отвечает на зов, не даёт силы. Я как пустышка, Соколов. Понимаешь?

— Контракт разорван?

— Нет, он всё ещё где-то во мне, но не отвечает. Мой дух справился. Я думаю, он напуган.

Он посмотрел мне в глаза, и в его взгляде не было ненависти. Только страх.

— Поэтому я хочу пойти с вами. Из страха. Я не верю, что это ты приехал в академию и заделался маньяком. Ты хоть и не самый приятный тип, но точно не маньяк.

«Ого, — присвистнул Парадокс. — Князёк-то нашёл в себе смелость признать слабость. Это дорогого стоит. Может, взять его? Лишняя пушечная плоть не помешает».

Я колебался. Ланской был врагом. Но враг, который боится, иногда полезнее друга, который ничего не боится.

— Хорошо, — сказал я. — Сегодня ночью. В одиннадцать у входа в архивное крыло. Но если ты нас предашь, клянусь, я сделаю так, что ты пожалеешь об этом. Страх перед Тионикой покажется тебе мелочью.

— Тионикой? — князь вопросительно посмотрел на меня.

Я досадливо прикусил язык: не стоило посвящать Ланского в подробности.

— Да, мы думаем, что так зовут этого мятежного духа.

Ланской подался вперёд, ожидая продолжения, но я не стал развивать эту тему.

— Я ничего не скажу сейчас. Ты — не тот, человек, которому я бы стал доверять.

— Понимаю. Вы можете рассчитывать на меня, Всеслав, — Князь отвесил мне вежливый поклон и удалился.

Вечером мы собрались в условленном месте. Данила, Мария, Семён, Тимофей — и я. Когда появился Ланской, Семён вопросительно уставился на меня, а Данила раскрыл рот от удивления.

— Это ещё что за… — начал Череватов.

— Он будет с нами, — перебил я и коротко объяснил ситуацию. Ланской показал отметину на руке, и возражений больше не было.

— Идём, — скомандовала Мария. — Времени в обрез.

План оставался прежним — Данила отвлекает Семёныча, остальные проникают внутрь. Ланской вызвался помогать Череватову.

— Я князь, — пояснил он, — меня старый хрыч не посмеет выгнать. Я пойду к нему и потребую редкую книгу по генеалогии. От меня толку в архиве не будет, я не знаю, что искать.

Мне нравился такой князь Ланской, не заносчивый, сосредоточенный и предельно вежливый.

Данила хотел возмутиться, но Мария жестом заставила его замолчать.

— Пусть, — сказала она. — Чем больше шума, тем лучше.

Через десять минут Данила и Ланской — весьма необычная парочка, если подумать — уже ломились в дверь архива.

—Семёныч! — голос Ланского звучал властно и надменно, как и подобает князю. — Отворите! Немедленно!

— Что за шум? — донёсся недовольный голос библиотекаря из-за двери — Кто там?

— Князь Ланской! Мне срочно нужны материалы по родословной Рюриковичей! Именное распоряжение ректора!

В двери заворчал, поворачиваясь, ключ. И в тусклый свет фонаря выглянуло мрачное лицо смотрителя библиотеки. Семёныч прищурившись, разглядывал пришельцев.

— А это с тобой кто?

— Мне его господин ректор дал в помощь, хотя я и так бы справился с этим заданием.

— Какое ещё задание? — Семёныч приоткрыл дверь. — Не было никакого распоряжения.

— Ах, не было? — Ланской повысил голос. — Вы хотите сказать, что я вру? Вы оскорбляете честь княжеского рода, сударь! Я буду жаловаться самому императору, мой отец, князь Ланской, входящий в тайный совет.

— Да что вы… — старик растерялся. — Я ничего такого…

— Тогда принесите мне книгу и я подумаю о том, стоит ли мне жаловаться на вас ректору или нет.

Семёныч пожевал губами, потоптался на месте.

— Ну если приказ ректора... Хотя странно это… — Семёныч секунду колебался, но потом отступил в сторону, впуская ночных визитёров.

Ланской величественно кивнул и шагнул внутрь, увлекая за собой Данилу. Тяжёлая дверь с грохотом захлопнулась, но замок в скважине не скрипнул

— Ждём, — прошептала Мария, прижимаясь к стене.

Прошла, казалось, целая вечность. Тимофей сидел на корточках в дальнем углу коридора и раскачивался — анализировал вероятности. Потом посмотрел на нас и кивнул:

— Можно, вероятность попасться в ближайшие пять минут всего десять процентов.

Мы гуськом двинулись к двери и проникли в архивное крыло. Архив встретил нас запахом вековой пыли и древних свитков и бумаг. В дальнем конце, за стеллажами, слышались голоса — Ланской что-то втолковывал Семёнычу, а Череватов поддакивал с таким усердием, что у меня закралось подозрение, не переигрывает ли он. Но Семёныч что-то отвечал в ответ, и в голосе старика разгорелся нешуточный азарт.

— Сюда, — указала Мария, и мы свернули в боковой проход, завешенный выцветшим гобеленом.

Узкий коридор с низким сводчатым потолком. Железные двери с табличкой «Секретно» преградила нам путь. Дверь оказалась запертой. Мы замерли возле неё. Семён подошёл к двери и поковырялся в замке ногтем.

— На такое мы не рассчитывали, — грустно сказал он, — я, конечно, могу сжечь замок, но тогда все узнают, что в архив кто-то проник. Тимофей?

Тимофей отрицательно покачал головой. От Маши тоже толку не было: менталисты с материей не работают.

«Дай мне», — прошелестел у меня в голове Парадокс, впервые проявивший инициативу.

— Ты сможешь открыть, не повредив замок? — шёпотом спросил я.

Мои спутники удивлённо посмотрели на меня.

«Да»

Я подошёл к двери и положил на замочную скважину ладонь. Вспышка боли пронзила мою руку, отчего я чуть было не вскрикнул. Боль была неожиданной и достаточно сильной.

«Прости хозяин, но такова цена нашего контракта, точнее, один из ценников».

Я ничего не сказал, лишь закусил губу, чтобы не взвыть от боли, которая почему-то не хотела никак уходить, засела где-то в костях.

Дверь тем временем уже приоткрылась, и Мария с Семёном скользнули в темноту. Помещение, похожее на читальный зал, было тёмным. Вдоль стен тянулись стеллажи до самого потолка, заставленные папками, коробками и свитками. В центре стоял массивный дубовый стол, на котором покоилась толстая книга в кожаном переплёте.

— Это опись, — прошептал Семён, подходя к столу и читая, что написано на обложке книги. — Смотрите, «Реестр дел, хранящихся в секторном архиве Императорской академии».

Он раскрыл книгу. Страницы были хрупкими, пожелтевшими, но текст сохранился хорошо. Старинным почерком, с завитушками и кляксами, были перечислены номера дел, годы и краткие названия.

— Нам нужно найти всё, что связано со сферой, — сказал я, вглядываясь в страницы. — И с Меньшиковым. И с разумными духами.

Почерк у человека, что вёл эту книгу, был плохо читаем, но, вглядевшись, я начал разбирать буквы. Ко мне подошла Мария и подвинула меня плечом, принялась листать книгу: для неё почерк проблемой не был.

— Есть! — выдохнула девушка спустя две минуты — «Дело 134. Чертежи артефакта Колыбель и сопутствующие материалы. 1723 год. Подпись — князь А. Д. Меньшиков».

— Где оно хранится?

— Стеллаж «М», полка третья, короб двенадцать.

Мы бросились к стеллажам. Буквы были выбиты на торцах — ровными рядами, от «А» до «Я». М. Полка третья. Я встал на цыпочки, Семён подставил руки, и я забрался наверх.

Короб двенадцать оказался небольшим, картонным, перетянутым бечёвкой. Я снял его, спрыгнул вниз и поставил на стол. Не смотря на царившую везде пыль, короб оказался чистым, словно за десять минут до нашего прихода кто-то уже его открывал.

Я развязал бечёвку. Внутри лежали пожелтевшие листы плотной бумаги, испещрённые карандашными набросками, схемами и мелкими пояснениями. Сфера. Та самая сфера, что стояла в главном зале, — в разрезе, с обозначениями. Рядом — какие-то формулы, которых я не понимал.

— «Колыбель», — ткнула пальцем Мария в картонку. — «Артефакт для удержания нестабильных сущностей. Принцип действия основан на изоляции эфирных тел от потока времени. Сущности, помещённые в Колыбель, перестают изменяться и что-либо чувствовать и теряют способность к самоосознанию». Вы понимаете, что это значит?

— То есть они там спят, — тихо сказал Семён. — Вечно. Или пока их не выпустят.

— Вот почему Парадокс почти ничего не помнит, — понял я. — Он слишком долго был в этой сфере. Что там дальше?

Я перевернул страницу. На обороте оказалась приписка, сделанная другим почерком — более современным, каллиграфическим:

«Эксперименты по закреплению сущностей внутри Колыбели признаны частично успешными. Однако зафиксированы случаи деградации сущностей и потери ими индивидуальности. Рекомендовано продолжить исследования на базе Академии. 1793 год. Подпись — ректор П. А. Толстой».

— Девяносто третий год прошлого века, — присвистнул Семён. — Они уже тогда знали про сферу.

— И продолжали эксперименты? — Мария перелистнула ещё несколько страниц. — Смотрите, вот записи уже за 1810 год, за 1835-й… Они всё это время что-то делали с ней.

Я пролистал до конца. Последняя запись была сделана чёрными чернилами, размашисто:

«1847 год. Зафиксирован выброс сущности из Колыбели. Жертва — студент Б. Лисовой. Сущность идентифицирована как Тионика. Обстоятельства выброса неясны. Проведено усиление блокировки артефакта. Лицам, не имеющим допуска особого уровня, запрещено приближаться к сфере. Подпись — Г. М. Твердохлебов».

— Твердохлебов знал, — сказал я. — Он знал про Тионику и про сферу. И ведь ничего не сказал, старый…

— Ну ещё бы он сказал студенту-первокурснику, — хихикнул Семён, — Смотри, здесь есть ещё один лист.

Он вытащил из короба тонкий листок, сложенный вчетверо. На нём не было схем, только несколько строчек, написанных торопливо, почти неразборчиво:

«1863 год. В ходе целенаправленного эксперимента из Колыбели была выпущена сущность класса альфа. В качестве объекта — Соколов В. А. Дух — Парадокс. По предварительным наблюдениям дух не агрессивен. Студент Соколов чувствует себя нормально. Наблюдения продолжаем. Подпись — А. С. Збарский».

Это я, — сказал я, чувствуя, что голос меня не совсем слушается. — Всеслав Соколов.

— Значит, этот эксперимент — твоё поступление? — медленно произнёс Семён. — Збарский наблюдал за тобой с самого начала. И записывал. Я не понимаю…

— Я тоже.

Мои друзья смотрели на меня с сочувствием. Я сглотнул подкатившийся к горлу комок.

— Поговорим об этом позже, — решительно сказал я, — нам надо переписать формулы и найти информацию о Тионике. За работу.

Глава 14

Мы сидели среди полок архива. В воздухе повисло тяжёлое, почти осязаемое напряжение. Жёлтый свет лампы выхватывал из темноты пыльные страницы, исписанные старинным почерком. Листок с записью 1863 года лежал передо мной на полу, и я никак не мог отвести от него взгляд.

Дальше мы работали молча.

Мария перелистывала бумаги, Семён срисовывал схемы в маленький блокнот, который достал из внутреннего кармана. Тимофей стоял у двери и напряжённо слушал гнетущую тишину, повисшую в архиве. Только шуршание грифеля карандаша и шелест страниц нарушали эту тишину.

Я сосредоточенно листал архивную книгу, пытаясь найти ещё какие-нибудь полезные документы. Наконец наткнулся на запись: «Колыбель». Папка с документами лежала на соседней полке, рядом с предыдущей. Папка — из грубой коричневой кожи, без опознавательных знаков и пометок. Я развязал тесёмки. Внутри оказались не схемы, как я ожидал, а письма.

Десятка два, сложенных в стопку. Верхнее — на бланке Императорской академии, адресованное «Г. М. Твердохлебову». Я развернул его.

«Уважаемый Гавриил Модестович, — прочитал я шёпотом. — В соответствии с решением Учёного совета от 3 сентября 1847 года прошу вас продолжить наблюдение за артефактом Колыбель и фиксировать любые аномалии. Особое внимание уделить сущностям, проявившим признаки самоосознания».

— Это письмо датировано сорок седьмым годом, — я ткнул пальцем в шапку бланка. — За год до того, как Тионика вырвалась и убила Лисового. Они знали. Они уже давно ведут эти эксперименты. Куда смотрел ректор?

Семён подполз ближе, заглянул мне через плечо.