Империя контрактов: Наследник Парадокса

— Там ещё письма? Давай все.

Я вытряхнул стопку на пол. Письма были разного качества — от казённых бланков до мятых клочков, исписанных торопливым, почти нечитаемым почерком. Семён принялся разбирать их, раскладывая в хронологическом порядке. Мария вернулась к своим бумагам, но я видел, что она краем уха слушает, что бормочет Семён.

Первые письма — сухие отчёты, ничего интересного. «Состояние артефакта стабильное», «аномалий не зафиксировано», «сущности класса бета проявляют слабую активность». Потом, где-то в середине 1850-х, тон меняется. Появляются слова «нестабильность», «прорыв», «требуется усиление блокировки». Имя Твердохлебова встречается всё чаще. Видимо, именно тогда профессор стал руководителем этого проекта.

— Смотрите, — Семён протянул мне письмо, написанное на линованной бумаге, явно вырванной из тетради. — Это уже не официальное. Похоже на личную записку.

Почерк был торопливым, с кляксами, но разобрать можно было. Я прочитал вслух:

«Гавриил, они шевелятся. Все. Даже те, что мы считали погибшими. Сегодня ночью я слышал голоса. Они звали меня по имени. Я не могу спать уже четыре дня. Сфера пульсирует. Я боюсь, что скоро она не выдержит. Что делать? П. Т.»

— П. Т. — это Пётр Толстой, — сказал Тимофей от двери. Он не оборачивался, всё так же вслушиваясь в тишину коридора. — Бывший ректор академии.

— Значит, уже тогда сфера была нестабильна, — тихо сказал я. — Но они ничего не сделали. Просто продолжали наблюдать.

«Как мило, — хмыкнул Парадокс. — Академики любят наблюдать. Особенно за тем, что может их сожрать. На их месте я бы так не делал, а просто поглотил бы всех духов».

Я не ответил. Перебирал письма дальше, и пальцы мои вдруг наткнулись на конверт из плотной, дорогой бумаги. Не пожелтевший, как остальные, а почти новый. Я вытащил листок и узнал почерк. Мелкий и убористый. Этим же почерком были написаны записки Збарского. Я принялся читать:

«Гавриил Модестович, простите, что не сказал вам правду раньше. Эксперимент 1863 года не был санкционирован Учёным советом. Я действовал один. Я выбрал Соколова, потому что его род связан со сферой. Его прадед участвовал в создании Колыбели. Я думал, что родовая кровь позволит Парадоксу закрепиться без последствий. Изначально эксперимент предполагалось провести на одном из старших братьев В., но их духи проснулись раньше. Я не рассчитывал, что вырвется Парадокс. Расчёт был на Тионику или кого-то из младших духов. Сейчас я предлагаю просто наблюдать».

Я дочитал и положил письмо на пол. Руки предательски дрожали.

— Он знал, — сказал я чужим голосом. — С самого начала знал, кто я.

— Всеслав, что ты знаешь про своего прадеда? — тихо спросила Маша, заглядывая мне в глаза.

— Ничего, — честно признался я. — Его звали Феофан, единственное, что я помню.

Мария нахмурилась.

— Феофан Соколов, — повторила она, словно пробуя имя на вкус. — Я где-то его встречала. В списках… Подожди.

Она принялась рыться в бумагах, которые читала. Семён перестал срисовывать схемы и с интересом наблюдал за ней. Тимофей по-прежнему стоял у двери, но теперь его плечи были напряжены сильнее — видимо, силы его уже заканчивались, просматривать реальности было тяжело.

— Вот, — Мария вытащила пожелтевший лист, исписанный каллиграфическим почерком. — Протокол заседания Учёного совета от 12 мая 1812 года. Присутствовали: ректор П. А. Толстой, профессора… и далее список. Здесь есть твой прадед. Феофан Соколов — «приглашённый консультант по вопросам родовой магии». Он не преподавал, его позвали специально, чтобы…

Она пробежала глазами по тексту, нахмурилась:

— Никакой конкретики. Просто «консультация».

Мария начала складывать документы обратно в кожаную папку. Я помогал ей, стараясь действовать быстро, но аккуратно. Пальцы всё ещё дрожали.

— Тимофей, — позвал я. — Как там коридор?

Тимофей приоткрыл дверь, выглянул.

— Пусто. Но я слышу шаги. Где-то далеко. Идут сюда.

— Семёныч?

— Не знаю, но вероятность того, что нас поймают, начала расти. Надо убираться.

— Семён, успел переписать? — спросил я огневика.

Тот кивнул.

— Бежим, господа. Больше ничего мы тут не найдём.

Мы быстро сложили все бумаги по местам, приведя их в прежнее состояние. Семён погасил светлячка, и мы выбрались обратно в общий коридор. Вдали замаячил огонёк.

— Надо запереть дверь, — прошипела Маша, — иначе возникнут вопросы. Семёныч догадается, что князь с графом были отвлекающим манёвром.

— Парадокс? Сможешь закрыть? — прошептал я себе под нос.

«Да, но будет больно».

— Давай.

Я приложил руку к замочной скважине и испытал такую боль, о которой даже никогда не слышал. Заболела не только рука — заболело всё.

«Закрыть больнее, — как-то виновато сказал Парадокс где-то в глубине моего черепа. — Это не совсем мой профиль».

Очнулся я в тот момент, когда меня тащили по коридору. Семён буквально волок меня на себе.

— Семён, пусти, я могу сам, — прошипел я, но тот даже не подумал меня выпустить. Тащил меня, как локомотив тащит вагоны.

— Тише, — шипел он. — Семёныч рядом.

Я попытался взять себя в руки. Ноги слушались плохо, перед глазами всё плыло, но я заставил себя переставлять их. Семён поддерживал меня под локоть, его пальцы впивались в рукав мундира.

Впереди, шагах в двадцати, маячил тусклый огонёк. Я успел разглядеть сгорбленную фигуру Семёныча, который неторопливо шаркал в сторону архива, подсвечивая себе масляной лампой. Он нас ещё не заметил — шум его шагов тонул в скрипе собственных половиц.

— Направо, — шепнула Мария, и мы свернули в боковой проход.

Семён потянул меня за собой. За гобеленом оказалась ниша — маленькая, пыльная, явно предназначенная для хранения метёлок и вёдер. Мы втиснулись туда вчетвером: Семён, я, Мария, Тимофей. Теснота была невыносимой, но дышать старались как можно тише.

Шаги Семёныча приближались, тяжёлые, размеренные. Он прошаркал мимо нашей ниши буквально в двух шагах. Я слышал, как он кряхтит, как шуршит его поношенный сюртук и как позвякивают ключи на поясе. Мы стояли, прижавшись друг к другу. Я чувствовал, как к моей спине прижалась грудью Мария, отчего в голове зашумела кровь. Если бы в подсобке было светло, все увидели бы, как моё лицо покрывается краской.

Наконец Семёныч ушёл. Мы выбрались из ниши и осторожно двинулись к выходу. Дверь в архив почему-то осталась незапертой. Мы вышли.

Ланской и Череватов ждали нас в коридоре. В руках князь вертел какой-то старинный фолиант.

— Проблем не возникло? — спросил он. — Нашли то, что искали?

Я кивнул, не желая пока ничего рассказывать. В голове было непривычно пусто. Нервное возбуждение, захлестнувшее меня во время вылазки, начало потихоньку отступать, и меня потянуло в сон.

— Данила, — позвал я друга, — не знаешь, Збарский уже уехал из академии?

— Да, сегодня утром его видели с чемоданом, — шёпотом ответил мне друг. — А что?

— Мне бы поговорить с ним.

Но разговору не суждено было случиться.

Мы всей толпой двинулись в сторону общежития. На одном из поворотов я остановился.

— Расходимся, — скомандовал Семён. — Всеслав, ты как? Проводить?

Я покачал головой:

— Нет, всё в порядке.

— Завтра после занятий встречаемся в парке у статуи Императора Павла, — тихо сказала Мария, сверля меня взглядом. — Надо подумать, что делать дальше.

Я кивнул и двинулся в сторону Западного крыла, где, кроме меня, больше никого не было.

Всю ночь мне снилась какая-то ерунда. Меня кто-то преследовал, мелькали лица Збарского, Киреевского и лежащее на полу окровавленное тело. Я подходил к телу, но лица разглядеть не мог — оно всё время смазывалось и менялось. Потом тело исчезло, и на его месте возникла женщина, очень бледная, некрасивая. Но что-то в её лице было такое, что даже во сне у меня по спине побежали мурашки.

— Ты во всём виноват, — замогильным голосом говорила она.

Я что-то ей отвечал, утверждал, что здесь нет моей вины, что я ничего не делал.

— Ты — наследник. Ты должен умереть! — сказала женщина, и я проснулся.

Подушка и одеяло были мокрыми от пота. Сердце грохотало в голове, меня трясло. Рассвет ещё не вступил в свои права, и в комнате было сумрачно. В этом сумраке мне показалось, что кто-то стоит в углу. Я присмотрелся и увидел лишь стул, на котором грудой лежала моя одежда.

Я снова лёг и уснул — на этот раз без сновидений.

Не знаю, сколько прошло времени, но разбудил меня колокол Академии. Наверное, он мог бы поднять и мертвеца из могилы — такой громкий был удар. Голова болела, ныла рука, через которую Парадокс пустил поток силы.

— Парадокс, — тихо позвал я духа. — А какова цена нашего контракта?

Парадокс долго не отвечал. Я чувствовал, как он возится в моей голове, шевелится, но молчит.

«У нашего контракта нет цены, — наконец ответил дух. — То, что принадлежит изначально мне, я делаю абсолютно бесплатно. Я не хочу попасть в сферу или развоплотиться, потому ничего не требую».

— А почему…?

Я прикусил губу, потому что сам понял ответ на свой вопрос. Другие духи требовали плату, потому что у них не было никаких мыслей, желаний и чувств. Я понемногу начал понимать это. В голове рождались теории, предположения.

«Ты прав, мальчик, — тихо сказал Парадокс. — Простые духи не управляют собой. Маги сами устанавливают цену, а духам нужна сила, чтобы воплотить».

— Ты тоже был обычным духом? Ты брал большую плату за то, чтобы пользовались твоей силой?

«Да, — сказал Парадокс, а после паузы продолжил: — Я не помню этого, но мне кажется, что это так. Духи, такие как я, обладающие волей, чувствами, — это бывшие бессловесные существа».

— А Тионика? Она существует без носителя. Такое может быть?

«Я не знаю», — сказал Парадокс, и я перестал чувствовать его в своей голове.

Я умылся и принялся собираться на завтрак. В столовой из моих друзей никого не было — видимо, ночное приключение свалило всех. Только князь Ланской что-то жевал, окружённый своими приспешниками. Он даже не бросил на меня взгляда.

Я сел за дальний стол, подальше от князя. Есть не хотелось, но я заставил себя проглотить кашу и выпить чай. Голова понемногу прояснялась.

Парадокс молчал. После того разговора он словно ушёл в себя, и я не решался его тревожить. Слишком много нового я узнал за последние часы. Слишком многое нужно было переварить.

После завтрака потянулись лекции. Теория контрактов, история магии — всё слилось в одну сплошную, монотонную ленту. Я механически записывал то, что диктовали, но почти не слушал. Мысли крутились вокруг ночных находок, вокруг письма Збарского, вокруг Парадокса и его слов: «У нашего контракта нет цены».

Нет цены. Это значило, что платить нечем. Или что платить придётся чем-то таким, что нельзя измерить ни болью, ни памятью, ни годами жизни. Мог ли врать Парадокс? Я не знал.

Последним занятием было фехтование. Месье Дюваль устроил сегодняшнюю тренировку на улице. Погода стояла ещё тёплая и солнечная, не совсем свойственная этим широтам. Инструктор был весел и жизнерадостен, он нетерпеливо прохаживался вдоль шеренги студентов, только что пробежавших несколько огромных кругов по саду.

Я не вырвался вперёд — душевных и физических сил на это тратить не хотелось. С Идой мы встретились взглядами, и я ей улыбнулся. Девушка ответила на улыбку и умчалась вперёд. Не знаю, ожидала ли она, что я побегу с ней рядом, но мне бегать не хотелось, ещё меньше мне хотелось разговоров.

— Сегодня работаем в парах, — объявил Дюваль, подкручивая свои и без того вьющиеся усики, когда все прибежали. — Спарринги до трёх уколов. Без магии. Нарушители пойдут к Степану Андреичу на неделю. Это я к тем, кто любит пускать огоньки.

Он внимательно посмотрел на Ланского, который стоял, ухмыляясь. Дюваль прошёлся вдоль строя, цепким взглядом выбирая пары. Когда его глаза остановились на мне, я внутренне сжался.

— Соколов и Ланской. Даю вам шанс исправиться и показать настоящий бой, без фокусов.

Ланской скривился, словно от зубной боли, но кивнул и сделал шаг вперёд, сжимая в руке учебную рапиру. В моей руке оказалась точно такая же.

Мы скрестили клинки.

Ланской фехтовал хорошо, даже лучше, чем в прошлый раз. Занятия Дюваля дали о себе знать. Он теснил меня, заставлял отступать, и я видел, как его прихлебатели на скамейке довольно переглядываются, наблюдая за схваткой. Но я заметил ещё одну деталь: Ланской берёг левую руку. Именно на ней осталась отметина невидимой руки, и я знал, что это сейчас слабое место князя, а потому нисколько не сожалея начал целиться туда.

Наконец одна из моих неожиданных атак достигла цели — я кончиком рапиры ткнул не успевшего извернуться князя в кисть. Князь от неожиданности вскрикнул и, к моему и всеобщему удивлению, опустил рапиру и сделал два шага назад.

— Я сдаюсь, — прошипел он, сверля меня ненавидящим взглядом.

На секунду во мне проснулась совесть: я знал, что у Ланского не всё в порядке, и воспользовался этим. Но моя совесть, в роли которой выступил Парадокс, сдалась:

«Так ему и надо, князьку недоношенному, — захохотал Парадокс. — Я бы ему ещё и по голове дал».

Дюваль тоже был удивлён:

— Мсье Ланской, что-то не так? Мсье Соколов вас едва коснулся, вы ещё можете продолжать бой.

— Я сдаюсь, — тихо сказал Ланской, глядя прямо в глаза Дювалю. — Я неважно себя чувствую. Пусть Соколов наслаждается победой.

Все студенты удивлённо смотрели на Ланского, но тот не обращал на эти взгляды никакого внимания. Он взял рапиру за рукоять и с силой воткнул её в песчаную площадку. Потом развернулся на каблуках и пошагал в сторону кампуса.

Дюваль что-то пробормотал себе под нос и повернулся ко мне.

— Мсье Соколов, вы — молодец! — сухо сказал он. — Я решил выдвинуть вашу кандидатуру на соревнования по фехтованию. Отборочный этап среди студентов первого — третьего курсов состоится в понедельник в восемь утра, потом будет уровень Империи, а финал — моя дорогая Франция. Allez, jeune homme, ne me déçois pas![1]

— Я постараюсь, месье, — выдавил я, чувствуя, как краска заливает щёки.

— Très bien[2]. Готовьтесь. И не забывайте: фехтование — это искусство, а не махание рапирой налево и направо. После занятия подойдите ко мне, мы составим индивидуальный график тренировок.

Я был удивлён. Как по мне, даже среди нашего курса было много фехтовальщиков, которые были на голову выше меня. Видимо, такая же мысль пришла в голову и остальным студентам, потому что поднялся гомон и все принялись обсуждать мою кандидатуру. Но Дюваль быстро навёл порядок, распределил всех по парам и велел тренировать выпады. Я же остался один. Ланской так и не появился до самого конца занятия.

Студенты разбились на пары и разошлись по площадке. Звон стали и выкрики «Алле!» разносились по саду. Я стоял у стойки с рапирами, сжимая в руке свою, и чувствовал себя лишним.

— Всеслав.

Я обернулся. Ко мне подошла Ида. Её мундир был расстёгнут, на лбу блестели капельки пота — она только что закончила свой спарринг. Её партнёрша — белокурая девочка — сидела прямо на земле и тяжело дышала.

— Вы её совсем загоняли, — сказал я, улыбнувшись.

Ида тоже улыбнулась:

— Поздравляю с участием в турнире. Я тоже хочу поучаствовать — это такая возможность — увидеть Париж.

— Только я более чем уверен, что дальше первого тура не пройду. Фехтовальщик из меня никакой.

Ида лишь пожала плечами:

— Дювалю виднее. Он большой мастер. Чемпион мира, участвовал в нескольких военных походах, у него даже была своя фехтовальная школа в Москве.

— Если он такой мастер, то не позвал бы меня. Я шпагу впервые взял в руки в Академии.

— Не знаю, — сказала девушка и прикусила губу. — Мне сегодня опять приснился кошмар.

— Какой? — тихо спросил я.

Ида отвернулась, посмотрела куда-то в сторону сада, где студенты продолжали спарринги. Её профиль на фоне осеннего неба казался нереальным — слишком правильным, слишком красивым.

— Бледная, некрасивая женщина. Она стояла в коридоре и смотрела на меня. А потом сказала: «Ты следующая». Я проснулась в ужасе.

Бледная женщина. Шестерёнки в моей голове завращались. Я ничего не стал говорить девушке, только внимательно слушал.

— А ещё она сказала, что я наследница. Не знаю чего. Что я должна умереть. Всеслав, мне страшно.

Мы оба молчали. Студенты вокруг продолжали спарринги, звенели рапиры, Дюваль выкрикивал «Алле!». Но для нас мир вдруг сузился до этого разговора, до бледной женщины, которая преследовала нас обоих.

— Мне кажется, я знаю, кто это.

Ида распахнула глаза:

— Кто же?!

— Это Тионика. Один зловредный разумный дух.

Я заглянул в голубые глаза девушки и тихо сказал:

— Не беспокойтесь, Ида, всё будет хорошо. Скоро кошмары прекратятся.

Она взяла меня за руку. Пальцы её были холодными. Она легонько сжала мою ладонь.

— Я верю вам, Всеслав, — сказала она. — Вы расскажете обо всём, когда всё кончится?

— Обязательно, — улыбнулся я, понимая, что лицо моё заливает краска. — Обязательно.

[1] Allez, jeune homme, ne me déçois pas! — Давай, молодой человек, не разочаровывай меня! (фр.)[2] Très bien — Очень хорошо (фр.)