- -
- 100%
- +
Внутри конверта лежал листок, исписанный с обеих сторон. Почерк Вадима — размашистый, с крупными буквами, чуть неровный. Я начал читать.
«Всеслав, здравствуй!
Дошли до меня вести, что ты поступил в Академию. И не просто поступил, а на особых условиях. Молодец! Я всегда знал, что ты у нас головастый. Не слушай никого, кто говорит, что ты ошибка природы. Ты — Соколов. А мы не сдаёмся.
У меня тут всё по-прежнему: снега, тайга, красота. Ищем алмазы, даже кое-что нашли, правда, пока мало.Три штуки, мелкие, но очень чистые. Приедет смена — отправлю домой. Не знаю, слышал ли ты, но отец снова проигрался. Надо их выручать. Сорок тысяч долга. Очень жалко матушку. Немного денег посылаю тебе, в конверте тридцать рублей, прости, что не могу послать больше.
Пиши, как у тебя дела. Держись там. Я в тебя верю.
Твой брат, Вадим.
P. S. Всеволод передаёт привет. Он теперь в министерстве, нос задрал — не узнать. Но ты напиши и ему письмо, он скучает и очень расстраивается из-за отца.
P. P. S. Надеюсь, ты нашёл себе хороших друзей и уже присмотред какую-нибудь графиню или княжну. Шучу
P. P. P. S. Приеду ближе к лету. Жди».
Я перечитал письмо несколько раз. Почему-то на глаза навернулись слёзы. Я не плакал с детства. Жизнь на Васильевском острове научила не плакать, а сцепив зубы бороться. Но сейчас я дал себе волю, из глаз потекли слёзы.
Я вытирал их рукавом, а они всё текли и текли.
Кто-то верил в меня. Ни Збарский, ни ректор, ни Тайная канцелярия, а родной брат. Пусть он был далеко в холодной Сибири, среди алмазов и таких же старателей, как и он. Но он написал мне. Мне не написали родители, мне не написал Всеволод. Только он. Потому что я — его брат.
Я сложил письмо и спрятал в карман, рядом с дедовскими часами. Забрался под одеяло.
«Спи, хозяин, — тихо сказал Парадокс. — Завтра будет долгий день».
— Ты это каждый раз говоришь, — буркнул я в подушку.
«Потому что каждый раз так и есть».
Я не ответил. Закрыл глаза и провалился в темноту. Мне не снилась бледная женщина. Не снился Застрожный. Не снился Збарский.
Мне снился Вадим.
Первой лекцией с утра была теория контрактов. Твердохлебов появился вовремя, сегодня он рассказывал о том, что цену контракта можно изменить при заключении нового. Магу в таком случае необходимо отказаться от собственного духа. В теории это делается довольно просто, но на практике мага ждёт мощный откат, поэтому такие эксперименты запрещены студентам первого и второго курсов. К тому же смена контракта работала только в рамках того направления, в котором уже существовал маг, то есть огневик мог заключить новый контракт только с огненным духом.
— Гавриил Модестович, когда нас распределяли по факультетам, то нам был объявлен уровень, мы можем его повысить сменой контракта? — спросил один из студентов огневиков.
Я припомнил, что это Илья Богацков и уровень его контракта был одним из самых низких на факультете.
— Да, — ответил Сухарь, — но как правило не слишком сильно, молодой человек, к тому же это можно сделать и не прибегая к разрыву текущего контракта. Чем больше вы пользуетесь своими духами, тем они сильнее, правда, цена не всегда оправдана. Во время русско-турецкой войны один из турецких магов так поднял свой уровень, что просто начисто стёр своё сознание. Дух его стал очень сильным, но вот управлять он им не смог, — профессор поморщился, — он превратился в существо, которое ничего не помнило и ничего не знало, кроме того, что ему надо сражаться. Он и сражался. Уничтожил полк наших гренадёров, а потом принялся за своих. Турецкое войско понесло тогда большие потери. По меньшей мере десять магов понадобилось, чтобы успокоить экспериментатора.
Богацков помрачнел. В остальном же в лекции не было чего-то интересного. Я ждал её окончания, чтобы ещё раз попробовать поговорить с Сухарём.
— Лекция окончена, — наконец сказал профессор, сгрёб с кафедры листы, по которым читал лекцию и двинулся к выходу.
Я бросился следом. Твердохлебов говорить не хотел.
— Мне не до вас, молодой человек, все вопросы во время занятий, — отрезал он, когда я приблизился.
— Но, Гавриил Модестович.
— Не сейчас, — отрезал Гавриил Модестович, но я решил не сдаваться.
— Я знаю о проекте «Колыбель» и что я — это часть эксперимента. Может быть, я имею право узнать, в чём его суть?
Гавриил Модестович остановился, пожевал губу, нервно поправил пенсне.
— Я так и думал, что это были вы, — сказал он, — Семёныч мне сказал, что кто-то проник в архив. Ладно, пойдёмте ко мне в кабинет.
Я молча последовал за стариком. Он шёл уверенно, ни разу даже не шаркну ногой об пол. На меня Сухарь не смотрел. Его кабинет находился этажом вышел, дверь он почему-то не запирал.
— Проходите, садитесь, — он указал мне на стул с прямой спинкой, стоявший возле его рабочего стола. Стол был пуст, только чернильница с пером пристроились на самом краю.
Я сел и осмотрел кабинет, он, как и стол, был практически пуст: никаких книг, как у Збарского, полок с вещицами, как у Киреевского, один небольшой шкаф, закрытый, над столом на стене висел какой-то унылый пейзаж: степь и больше ничего.
Твердохлебов опустился в кресло напротив, снял пенсне, принялся протирать стёкла мятым платком. Долго молчал. Я терпеливо ждал.
— Вы понимаете, молодой человек, во что ввязались? — наконец спросил он, не глядя на меня.
— Не совсем, — честно признался я. — Поэтому и пришёл.
— Зря, — старик вздохнул и водрузил пенсне обратно. — Зря вы вообще полезли в архив. Зря нашли эти письма. Зря сейчас сидите здесь. Это очень опасное занятие.
— Вы хотите сказать, что лучше было ничего не знать, а быть жертвой ваших зверских экспериментов?
Сухарь перестал протирать пенсне и пристально посмотрел на меня:
— С чего вы вообще взяли, что он зверский? Наоборот, юноша, мы делаем всё для вашего блага. Или вы предпочли бы остаться пустышкой и отправиться в родовое имение? — в голосе Твердохлебова послышалась ирония, он прекрасно знал, что никакого родового имения у моей семьи давно нет.
Я молчал.
— Конечно, лучше было бы, если бы сфера никогда не существовала. Но она есть. И ваша задача, молодой человек, получать образование. Учитесь, получите диплом, женитесь на какой-нибудь богатой наследнице — и забудьте всё, что узнали.
— А как же Тионика?
Твердохлебов нахмурился:
— Я же сказал вам, что Тионики нет, она развоплотилась в имении Лисового, а если и нет, то как бы она добралась до академии, на своих двоих?
— А что если она присосалась к Збарскому?
— Чушь! — отмахнулся Твердохлебов, — духи такого не могут, к тому же у Збарского есть свой дух, а это научно доказано, что у одного мага не может быть двух духов. Понимаете?
Я упрямо поджал губы.
— А кто мне тогда снится? — прямо спросил я, — высокая некрасивая женщина, она говорит, что я во всём виноват.
— Не получится, — сказал я. — Тионика убивает. Она уже убила менталиста, Застрожный стал пустышкой, на руке Ланского — метка. И мне она является во сне.
Твердохлебов поморщился.
— Во сне?
— Да. Бледная женщина. Называет меня наследником. И требует, чтобы я умер.
— Наследник? — тут лицо Сухаря начало меняться, — вы уверены?
— Да.
Он нахмурился ещё больше, брови сошлись к переносице. Он какое-то время размышлял.
— Всеслав, а вы знаете Иду Волконскую?
Я насторожился.
— Да, а что?
— Она ничего не говорила вам об этом? — он покрутил пальцем, как бы показывая на всё сразу.
— Говорила, — честно сказал я, — ей тоже снятся такие сны.
— Понятно, — он снова погрузился в задумчивость и на этот раз молчал довольно долго.
Твердохлебов пожевал губу, потом резко встал и заходил по кабинету. Пенсне на его носу подпрыгивало, пальцы нервно теребили борта сюртука.
— Наследница, — повторил он. — Наследник. Значит, она выбрала вас двоих.
— Кто выбрал? Тионика?
Старик остановился, посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом.
— Не только. То, что вы видели во сне — это не сама Тионика. Это… отражение. Голос Колыбели. Или, точнее, тех, кто в ней заперт. Тионика — лишь одно из многих существ, рвущихся наружу. Но она — самое сильное и самое злое. А вы с княжной Волконской — потомки тех, кто создавал Колыбель. Ваша кровь это — ключь. Вы — наследники, потому что ваши предки запечатали духов внутри.
— Моя семья? — переспросил я. — Я знаю, что прадед Феофан был консультантом. А Ида?
— Волконские были среди основателей академии, — Твердохлебов подошёл к шкафу, достал ключ и отпер дверцу. — Её предок, князь Михаил Волконский, пожертвовал собственного духа, чтобы создать сферу. С тех пор кровь Волконских — это якорь для артефакта. А кровь Соколовых — это ключ, открывающий и закрывающий доступ к духам. Мне надо поговорить с ректором. Кажется, вы правы, и в академии что-то происходит.
— И это всё? Вы не скажете мне больше ничего? Ни про ритуал, ни про медальон, ни про то, как заточить Тионику?
Старик посмотрел на меня долгим, усталым взглядом.
— А что вы хотите услышать, молодой человек? Я был уверен, что сфера под контролем, а те неприятности, что периодически происходят в академии мы списывали на незавершённость защиты и ваше близкое присутствие, но мы усилили сферу, никто не должен выбраться. А амулет, о котором вы говорите — это не панацея, у молодого Збарского и Лисового ничего не получилось, вот он амулет.
Твердохлебов открыл ящик стола, порылся в нём и извлёк на свет какой-то брелок на истёршемся шнурке.
— А как же сотрудник Тайной Канцелярии? — я зачаровано смотрел на амулет.
— А разве не ваш дух его убил? — Твердохлебов бросил амулет обратно в ящик.
Я удивлённо смотрел на профессора, такого поворота я никак не ожидал.
— Вы считаете, что Парадокс в этом виновен?
— У нас были такие предположения, — спокойно сказал Гавриил Модестович, — разве это не так?
Я покачал головой.
— Хм, — он задумался, потом хлопнул своей сухой ладонью по столу и решительно сказал, — ждите меня здесь Всеслав, мне надо поговорить с ректором и с другими причастными, никуда не выходите, на занятия можете не ходить, я предупрежу тех, кого надо.
— Но…
Но Твердохлебов уже вышел из кабинета и я услышал, как снаружи запирается замок.
«Заперли. Как мышь в мышеловке. И что теперь, хозяин? Предлагаю хватать амулет и выносить дверь».
Я размышлял.
Cest bien — Хорошо (фр.)
Глава 16
Твердохлебов не появлялся и терпение моё подходило к концу. Я решил действовать.
Первым делом я открыл ящик стола, в котором лежал амулет. В моём представлении это должно было быть что-то очень серьёзное или красивое. Я взял его в руки и рассмотрел. Обычный медный брелок в виде лисы. На обороте была гравировка — Б. Л. ОТ самого амулета не исходило никакой силы, он был холодный, уже местами покрывшийся патиной.
— Теперь надо выбираться из кабинета.
«Выносим дверь?» — тут же отозвался Парадокс.
— Да, но я попробую справиться сам.
Мне не хотелось вновь испытать боль от применения сил. Хотя маг и должен быть готов к боли, особенно маги боевые, связанные с огнём, но мне этого сильно не хотелось. Поэтому я просто подошёл к двери и со всей силы ударил ногой в замок. Дверь жалобно взвизгнула, но замок выдержал. Я ударил ещё раз и ещё, наконец раздался треск и дверь вылетала наружу, громко стукнувшись о стенку.
Я выглянул в коридор. Возле самой двери стоял студент-старшекурсник. Он с интересом посмотрел на меня.
— Сударь, вам за это грозят неприятности, — предупредил он меня, но я уже не слушал, а мчался по направлению к кабинету ректора.
Я бежал, но внезапно в моей голове созрела мысль и я резко сменил направление. Ботинки гулко стучали по каменным плитам. Светильники в коридоре горели через один, отбрасывая длинные тени. Где-то за спиной звучало эхо моих шагов.
— Куда бежишь, хозяин? — Парадокс заворочался в голове. — К ректору?
— Нет, — ответил я, сворачивая в главную галерею. — К сфере.
«Разумно. Старик тебе не поможет. А сфера — это хорошо, думаешь, старикашка пошёл к ней?»
Я не стал ничего говорить, стараясь сберечь дыхание.
Главный зал был пуст. Только сфера слабо мерцала и мне показалось, что под её стеклянной оболочкой что-то шевелится. Я медленно подошёл к ней, и в нос мне ударил неприятный, сладковатый запах. Я прислушался к своим ощущениям и почувствовал гул. Гудела сфера: тихая вибрация то нарастала, то затихала. А ещё она начинала светиться. Сначала мерцание было едва заметным, но я понял, что оно усиливается.
— Парадокс, что делать?
Парадокс не отвечал. Я мысленно нащупал духа где-то в глубине своего разума и понял, что тот в ужасе. Такая волна страха выкатилась из моего сознания, что меня едва не стошнило. Голова закружилась.
— Парадокс! — почти закричал я, — что делать?
«Кровь, твоя кровь — это ключ, который отпирает и запирает сферу, сейчас она почти раскрылась, если ты ничего не сделаешь, то духи вырвутся, а они не очень довольны».
— А что если моя кровь сделает всё только хуже?
Парадокс промолчал.
Я медленно обошёл сферу по кругу и внезапно увидел Твердохлебова, вернее то, что осталось от старого профессора. Обугленное тело с вытянутой к сфере рукой. Мой организм сдался и меня вытошнило.
А сфера тем временем пульсировала всё сильнее. Чёрная гладь её поверхности больше не была гладкой — она шла рябью, словно вода в ветренный день. Внутри неё, в самой глубине, шевелились тени. Сотни теней. Они бились о невидимую стену, пытаясь прорваться наружу.
И я их услышал. Безумный смех, крики и ненависть.
— Выпусти нас! — шептали тени, — мы хотим на свободу!
Разумные духи, такие же как Парадокс, только очень злые, за годы обезумевшие.
А где-то за этим многоголосым хором звучал один голос. Тихий, женский, холодный. Он не просил. Он приказывал.
«Ты — наследник, Всеслав. Открой дверь. Ты же знаешь, что должен это сделать».
Я стиснул зубы и сделал шаг к сфере.
— Что мне делать? — спросил я вслух, понимая, что Парадокс всё равно слышит.
«Кровь. Твоя кровь — ключ. Прикоснись к сфере и дай ей свою кровь. Но будь осторожен… если ты дашь ей слишком много…»
— Что будет?
«Ты станешь одним из них».
Я не стал думать. Разрезать руку было нечем и потому я просто укусил себя за запястье. Солоноватая жидкость попала в рот, боли я практически не чувствовал.
— Ты поможешь мне?
— Да, — голос Парадокса звучал уже не в моей голове, а где-то за плечом.
Я обернулся и увидел его. Бестелесное существо зависло надо мной, оно было огромным, чёрно-синие вихри клубились вокруг него, огромное человекоподобное лицо обратилось ко мне, в глазах у него мелькали искры.
— Я рядом, Всеслав, ты должен справиться.
— Да, он справится, — на этот раз прозвучал женский голос, и я увидел Тионику.
Она оказалась больше Парадокса в несколько раз. Вокруг засверкали молнии, я почувствовал, как волосы мои наэлектризовываются и встают дыбом.
Я замер, глядя на два огромных призрачных существа, зависших в воздухе над сферой. Парадокс — чёрно-синий, клубящийся, с искрами в глазах. И Тионика — серая, холодная, в несколько раз больше, с молниями, танцующими вокруг её бестелесного тела.
Она улыбнулась. У неё не было рта в привычном смысле, но я знал — она улыбнулась.
«Всеслав, — голос её проникал прямо в мозг, обволакивая, усыпляя волю. — Мы так долго ждали тебя. Ты — ключ. Ты — тот, кто откроет дверь. Ты — наследник».
— Я не открою! — крикнул я, чувствуя, как голос срывается.
Тионика засмеялась, загремел гром, молнии начали сверкать сильнее, я на мгновение ослеп.
«Глупый мальчик. Колыбель была создана, чтобы держать нас взаперти, но она уже не сможет этого сделать. А ты — свежая кровь. Твоя сила — это наша сила. Открой дверь, и ты станешь великим. Ты станешь повелителем духов».
— Не слушай её, Всеслав! — гремел голос Парадокса, и давление Тионики постепенно отступало.
Кровь всё ещё сочилась из моего запястья, капая на каменный пол. Сфера пульсировала всё сильнее, и тени внутри неё бились о стенки, когда-то идеально ровные, они изгибались под этими ударами, но всё ещё держались.
— Что ты хочешь, Тионика? — спросил я.
«Я хочу свободы, — ответила она, — Я хочу дышать. Я хочу чувствовать. Ты не представляешь, что такое быть запертой в этой темноте годы, лишь моя сила позволяла мне иногда вырываться. Ах, бедный Богдан, он хотел спасти меня, и у него это почти получилось. Если бы не…»
Она умолкла.
— Ты убивала людей, — сказал я. — Ты разрывала их контракты. Ты делала их пустышками.
«Я делала то, что должна была делать, чтобы выжить, — ответила она. — Ты бы поступил так же. Каждый поступил бы так же. Ты — человек. Ты убиваешь, чтобы есть. Ты убиваешь, чтобы жить. Чем я отличаюсь от тебя?»
Я задумался. На мгновение.
«Не слушай её, хозяин, — голос Парадокса звучал рядом. — Она пытается сбить тебя с толку. Она не хочет свободы. Она хочет мести и безудержной силы. Никто не сможет её остановить, если она полностью вырвется».
Парадокс проревел:
— Да! Я помогу тебе. Коснись сферы!
В это мгновение раздался очередной раскат грома, и Тионика бросилась на Парадокса.
Я успел заметить только вспышку. Тионика обрушилась на Парадокса, духи сплелись в один невообразимый клубок силы. Серо-белая масса её тела ударила в чёрно-синий вихрь, и зал наполнился воем. Загромыхали стёкла витражей. Боль в голове стала почти нестерпимой.
Парадокс отшатнулся. Его огромное лицо исказилось от ярости.
«Ты забыла, кто я, сестра!» — голос его прозвучал не в голове, а в каждой точке пространства. Чёрно-синие вихри вокруг него сгустились, превращаясь в подобие рук.
Тионика рассмеялась. Гром ударил снова, и я почувствовал, как пол под ногами дрожит.
«Сестра? — голос её был ледяным, издевательским. — Нет, ты мне не брат, ты — просто ошибка. Ты родился из моей тени, предатель, и в эту тень я отправлю тебя».
Молнии отделились от её призрачного тела и ударили в Парадокса. Тот завыл, уменьшаясь в размерах. Чёрно-синяя туча его тела разорвалась, но тут же схлопнулась обратно. Он устоял.
— Я не копия, — голос Парадокса упал почти до шёпота, но в нём звучала сталь. — Я — твой тюремщик. И я не позволю тебе выйти. Всеслав, закрывай!
Они столкнулись.
Я не мог смотреть на это прямо — слишком ярко, слишком больно для глаз. Вспышки света вырывали из темноты фрагменты: руку Парадокса, сжимающую горло Тионики; молнии, обвивающие его тело, как змеи; их лица, искажённые ненавистью.
Я стоял у сферы. Кровь всё ещё текла из моего запястья, и я чувствовал, как сфера впитывает её, я почувствовал, как силы постепенно меня покидают, муть застилала глаза.
— Что делать? — крикнул я, не зная, кого из них спрашиваю.
«Коснись сферы!» — заорал Парадокс, уклоняясь от очередного удара. — «Всей ладонью! Представь, что ты закрываешь дверь! Только ты можешь это сделать!»
«Не смей!» — голос Тионики пронзил череп. — «Если ты закроешь её сейчас, я буду мучить тебя всю оставшуюся жизнь! Я найду способ вырваться! Я убью всех, кого ты любишь! Я сделаю так, что ты будешь молить о смерти!»
Я поднёс руку к сфере. Ладонь дрожала. Я слышал голоса теней, умоляющих меня открыть дверь. И голос Тионики, который обещал мне ад.
— Я не боюсь тебя, — сказал я и прижал ладонь к чёрной глади.
Сфера вздрогнула. Пульсация остановилась на мгновение, а потом началась обратная. Я чувствовал это — как сфера затягивает мою силу и меня самого, ощутил как тени внутри неё перестают биться о стенки, как шёпот затихает. Тионика закричала. Она рванулась ко мне, но Парадокс перехватил её. Я видел, как он обхватил её своей тенью, прижимая к себе, не давая добраться до меня.
«Закрывай! — кричал он. — Я держу её!»
Я прижал ладонь сильнее. Кровь из запястья смешалась с поверхностью сферы, и я почувствовал, как она начинает затвердевать, запечатываясь. Чёрная гладь перестала быть подвижной, превращаясь в твёрдую, непроницаемую стену.
Но я чувствовал и другое. Холод, который поднимался по моей руке, проникая в кровь, болело всё — мышцы, кости, тело, душа. Это Тионика пыталась ударить меня, разорвать на части, но у неё ничего не вышло. Сфера засветилось белым светом, и внезапно всё кончилось. Тоника исчезла.
«Ты заплатишь, — голос её был слабее, но всё ещё отчётлив. — Ты заплатишь за это. Я вырвусь. И тогда…»
Я оторвал ладонь от сферы и отшатнулся.
Сфера была спокойна. Тени внутри неё застыли, и я не слышал больше ни шёпота, ни смеха.
Парадокс отпустил Тионику. Та исчезла, растворилась в воздухе, но я знал — она внутри. Она ждала.
— Я закрыл её, — сказал я, падая на колени. Голова кружилась, перед глазами плыло. — Я закрыл…
И потерял сознание.
Очнулся я на холодном полу. Надо мной склонились Ида и Ланской.
— Жив, — сказал Ланской, отпуская мою руку. — Идиот. Ты что, решил проверить сферу на прочность?
— Она… — я попытался подняться. — Тионика… она была здесь. Она практически выбралась.
— Мы знаем, — Ида помогла мне сесть. — Мы видели. Ты стоял у сферы, и молнии били вокруг тебя. Мы не могли подойти.
— А Твердохлебов?
Ида покачала головой.
— Мёртв. Мы нашли его у сферы.
— Нам надо провести ритуал, моя кровь долго не удержит её. Она чудовищна.
Никто мне больше ничего не сказал. В зал уже влетели преподаватели и люди в чёрных сюртуках.
Я закрыл глаза. Тело болело. Внутри, там, где жил Парадокс, было тихо, но я чувствовал его, он был жив и не попал в сферу, а ещё я чувствовал, что мне очень холодно.
— Милсдарь, вы в порядке? — ко мне приближался незнакомый мужчина в строгом чёрном сюртуке с золотым шитьём на воротнике. Сотрудник Тайной канцелярии. Я узнал эту форму — такие же носил Зимин.
— Жив, — ответил я, хотя сам не был в этом уверен.
Мужчина нахмурился, окинул взглядом моё лицо, руки, остановился на запястье, которое всё ещё кровоточило.
— Что здесь произошло? — спросил он. Голос был ровным, официальным, но я чувствовал — он тоже испуган. Все испуганы.
— Сфера, — сказал я, пытаясь подняться. — Она… была нестабильна. Твердохлебов… он пытался её успокоить. Но не успел.
Я не стал говорить про Тионику.
Мужчина переглянулся с кем-то за моей спиной. Потом кивнул.
— Мы заберём тело профессора. А вас, милсдарь, попрошу пройти с нами. Нужно вас допросить. Господин Зимин уже извещён и он едет сюда. Вы задержаны до выяснения обстоятельств этого дела.
— Он никуда не пойдёт, — голос Иды прозвучал твёрже, чем я ожидал. Она шагнула вперёд, заслоняя меня собой. — Вы видите, в каком он состоянии? Ему нужен целитель, а не допрос.
— Госпожа — мужчина приподнял бровь, — это дело государственной важности. Студент Соколов находился в центре событий. Нам нужно понять, что случилось и тогда мы будем думать, выдвигать ли обвинения.
— Завтра, — сказал я, поднимаясь на ноги. — Я приду завтра утром. Даю слово.
Сотрудник канцелярии смотрел на меня недоверчиво. Его пальцы теребили золотое шитьё на рукаве. Зимин, скорее всего, даже слушать бы не стал меня, а тут же потащил бы на допрос или сразу в скит.
— Вы понимаете, милсдарь, что если вы не явитесь…
— Я явлюсь, — перебил я. — Сейчас, правда, не до допросов. Мне надо отдохнуть и перебинтовать руку.
Это была правда, хоть кровь остановилась сама, но мне не хотелось, чтобы рана открылась снова.
Молодой следователь помедлил. Потом перевёл взгляд на Иду, на Ланского, снова на меня. Видимо, что-то в моём лице — или в лице князя, стоящего рядом со мной с каменным выражением, — заставило его отступить.
— До девяти утра, — сказал он. — Если вас не будет, мы найдём вас и отправим в тюрьму, будем вести допросы там.
— Я приду.
Он кивнул, развернулся и ушёл, отдавая приказы своим людям. Тело Твердохлебова уже унесли. На полу осталось только тёмное пятно — и запах гари, который я не хотел исчезать.
— Идём, — сказал я Иде и Ланскому. — У нас мало времени.
Мы вышли из главного зала, и я почувствовал, как ноги подкашиваются. Ида подхватила меня с одной стороны, с другой поддерживал Ланской. Он был на удивление услужлив.
— Ты едва стоишь на ногах, — сказала она, — что там произошло?
— Духи едва не вырвались из сферы, Парадокс дрался с Тионикой, а я запечатывал её.
— Значит всё в порядке? Сфера больше не опасна?
Я покачал головой:
— Боюсь, что нет. Это лишь временное решение и у меня складывается ощущение, что очень временное.
Я поёжился, откуда-то из глубины коридора потянуло холодом.
— Что ты задумал, Соколов? — спросил Ланской, шагая рядом. Он был бледен, но держался ровно.