- -
- 100%
- +
И вот мы с моей симпатией остаёмся вдвоём. Где-то уединяемся, хотя там — всё открыто, и спрятаться негде. Без особой какой-то надобности, просто из добропорядочности я начинаю её целовать. Целую в губы и вспоминаю, что одна коронка на зубе у меня старая, изо рта бывает плохой запах. Неудобняк. Из-за этого перехожу целовать шею и ниже. Она уже должна бы возбудиться, но как проверить? А главное, я-то сам совсем спокоен. Делаю доброе дело, как положено, и всё.
Тут атмосфера что ли такая, — все стремятся долю другого улучшить. Вот и про нас сразу узнали и решили вместе свести.
Но тут уже приходит понимание, что я теперь как бы должен на ней жениться, она этого ждёт, а ещё больше другие переживают.
И тогда я подумал: блин, я же женат. Я только подумал — а все уже как будто про это и раньше знали. Выходит теперь, что надо разводиться. А я этого не хочу. Чего же делать? Не хочется, чтобы было плохо. Но не выходит, сложная ситуация. Кому-то будет плохо. Ладно, пусть мне, только не другим. А если плохо мне, то разве будет хорошо другим? Замкнутый, блин, круг.
А надо, чтобы было всем хорошо. И все начинают делать вид, что всё хорошо. Ничего такого не случилось. Не надо никого ни на кого менять. Будет всё как есть. Так и будет. Главное, чтобы всем было приятно.
Не упомянул ещё один момент: у моей пассии есть сынок, похоже, что лет семи-восьми. Бегает везде, играет. А мне зачем-то нужно его сфотографировать. Вроде бы это она меня попросила. Или у неё попросили фотографию, а она решила, что у меня это лучше получится. Но фотографирование всё время откладывается. То одно, то другое, и не суета, но какие-то неспешные дела. То все собираются за столом что-то отмечать. Собираются, но никак не соберутся. И никого это не будоражит, всё ведь хорошо.
Появляется другая женщина, её тоже все знают — она подруга моей молодухи. Она берет руководство в свои руки. Даёт мне очень крутую, профессиональную фотокамеру. Здоровенный объектив. И ещё — вспышку на длинном штативе. Фотоаппарат надо одной рукой держать, а другой вспышку. Но не получается. Никак не могу приспособиться. И мальчишек двое уже, чьё-то дитё присоединилось, бегают туда-сюда. Мне как-то надо словить момент и оборудование не уронить.
И вот, припёр их в углу, а они спинами ко мне повернулись. Не уважили. Смотрю на них через объектив и замечаю: как-то быстро они выросли, уже не пацаны, а довольно рослые юноши. И куртки на них одинаковые, серого мышиного цвета. Навожу фотоаппарат и вижу на этих куртках бегающие красные точки лазерного прицела. Мне как-то стало не по себе. Неужто это камера такая крутая, с лазером для исключительной точности кадра? Чего-то я о таком раньше не слышал.
Но меня уже куда-то зовут. Готовится какое-то особенно торжественное застолье. Среди всех сожителей дома выделяется один мужчина, здоровый такой и представительный. Он по умолчанию пользуется авторитетом, хотя в чём его достоинства, мне совсем не известно. Он всегда в кресле, а тут я различаю, что он в кресле, похожем на самодвижущееся инвалидное. Это он, похоже, сейчас руководит. Наподобие кинорежиссёра. Даже как-то смахивает на Михалкова. А указания даёт совсем спокойно, не громогласно, может и вообще — телепатически.
Хоть никто ничего мне не говорил, но я уясняю, что мне нужно получить на верхнем этаже фильм, который будем просматривать. Наверх идёт лестница с эскалатором, а рядом стоит тележка, большущая, но необычно узкая. Для кинолент, что ли? Беру её и поднимаюсь. Мне надо будет забрать фильм и потом спуститься.
И тут я вдруг понимаю: да всё это — фильм! Я участвовал в его съёмках. Только в качестве кого? И в каких сюжетах? Кроме последних я уже других не помню. Большой фильм, раз придётся на тележке его везти. Что за просмотр ожидается, все что ли будут в просмотре участвовать? Я в кино никогда не работал и не знаю, как это всё проходит.
И ещё догоняю: это и не дом вовсе, это — павильон с декорациями для съёмок! Только или нет, или не видно хлопушки и камеры с оператором…
Может, это меня одного будут разбирать, мою, так сказать, роль? А потом разрешат жить с молодухой, как всем знаменитым артистам. Но мне это зачем? Кому от этого будет хорошо? Мне — не знаю. Ей — не думаю. О том, зачем это ей, вообще не думаю. Всем другим — сомневаюсь.
Странно как-то всё. О чувствах там каких-то и речи нет. И мыслей нет. Главное, чтобы было хорошо. Кому? Наверное, всем тем, кто живёт в этом доме. А как я туда попал? Кажись, не по своей воле.
А может, мне наверху остаться? Забрать свой фильм и слинять куда-нибудь ещё. А куда — не знаю. Желаний-то никаких нету.
02.09.2017
На асфальте пепел ляжет ровно
Я появляюсь в своём любимом городе на юге России. Не на самом юге, но южнее средней полосы.
Именно что появляюсь. Кто я, зачем появляюсь — это всё за кадром. Я же не буду себе объяснять, кто я такой и для чего тут болтаюсь.
Похоже, я просто наблюдаю, наблюдаю за тем, что передо мной. Но не за собой. Вроде бы меня как бы и нет. Но в то же время я иногда участвую, когда возникает сильный порыв что-то изменить. Но чаще — лень. Если что-то во мне есть, так это глаза и возникающие от увиденного мысли. То есть впечатления.
А чувства… Как-то не происходит ничего, что бы возбуждало чувства. Ничего, кроме сожаления. Потому что все мои благие порывы ничего не меняют. Однако, если есть порывы — значит, я всё-таки есть. А если без порывов — меня как бы нет, и это будет меня мучить. Я знаю.
И вот я оказываюсь возле молодых ребят. Я их откуда-то знаю, но не настолько, чтобы различать их по лицам и именам. И они меня знают, но никакого внимания мне не уделяют. Разве что из уважения, что ли, не посылают меня куда подальше.
Друг друга они знают хорошо, они дружат. Здоровые такие, рослые ребята. Хорошие вроде бы, не злые и бесхитростные. Они встретились во дворе школы. Школы, которой сейчас нет. И двора этого уже нет, там всё застроили.
Это я догнал уже потом. Вспомнил, что этот двор был в прошлом. Значит, и ребята эти из прошлого? Прошлое — это то, что раньше настоящего и ещё раньше будущего. А если всё сложить? От перемены мест слагаемых сумма не меняется.
А тогда я просто смотрел и слушал, как один из них говорил о том, что его тянет в мексиканские места. Ему туда очень нужно. Он язык будет учить и по любому пролезет туда, откуда его зашлют в Мексику.
Потом я пошёл с двумя парнями в дом, где они живут. Там — разваливающаяся хибара, обитая кусками старой, крашеной разными красками жести. Забор тоже из старой жести, некоторые листы плохо прибиты и болтаются. Кругом — жесть, только на земле грязь. Но необычная грязь. И всё вокруг какого-то необычного цвета. Серое и блёклое. Как будто посыпано всё пеплом. И грязь посыпана, она какая-то белёсая, а лужи — блестят ртутью.
Живут они с дедом, а для меня он — дядька. Но не родственник. Или может родственник, но очень дальний. У него юбилей. Мне надо поучаствовать в выборе подарка. Они собираются пригнать машину и ехать в магазин затариться, ну и заодно взять подарок. Я не хочу ждать машину, меня тянет пройтись. И я пошёл задами по улице, по которой ходят только знающие эту улицу. Не все даже живущие в городе её знают. Она параллельна главной улице, весь променад — по главной, а по этой ходят только знающие.
И там я встречаю двоих мексиканцев! В чёрном пончо и чёрном сомбреро с широченными полями и высоченной тульей кумполом. Они похожи друг на друга, как две капли. Они радостно и возбуждённо о чём-то беседуют. И что-то из себя воображают, как без этого.
Смотрю, а это тот самый фанат всего мексиканского. Быстро же он преобразился, и ещё одного ведь прихватил! Прохожу мимо, приветствую.
Захожу в магазин, а ребята уже там, смотрят подарки. Магазин странный какой-то, скорее это выставка-продажа каких-то кустарных поделок из глины весьма сомнительного качества. Разные фигурки типа кошечек, посуда, вазы, сундуки и столики. Все одного вида и одинаковой отделки, украшены мелкой мозаикой зеленоватого цвета.
Ребята выбирают, крутят в руках то одно, то другое. Я хочу им сказать, что это полный отстой, но соображаю, что другого магазина просто нет. Хочу посоветовать, что взять, но понимаю, что они не станут меня слушать.
И они выбирают большую вазу. С такой же крупной мозаикой. Такую, какая и даром никому не нужна. Грубо сработана, кривая.
А сам-то я почему не могу выбрать и что-то подарить? Ага, я же только наблюдаю… Но когда мы возвращаемся в тот же дом, дед мне рассказывает, как тяжело жить. Не то чтобы тяжело, а невмоготу.
Значит, я проявляюсь, как обычный человек? Может, это только для него? И я ему сочувствую, но зачем-то говорю о том, что нельзя вот так опускаться. Я говорю о беспорядке, о грязи, о жести. У тебя, мол, ребята есть, тебе помогут, если уж так всё плохо и всё не так.
А он мне: ты что, не видишь, что творится? Кому это всё сейчас надо? А ребята пусть потешатся, пока не пришёл полный… Ну этот, вы понимаете…
За болтающейся и гремящей на ветру жестью кипит работа. Ребята тащат шланг с большим красным раструбом от установки для пенотушения. Возле сопла вставлена дымовая шашка. Затейливо придумано. Вместо воды по шлангу дунут воздух — и будет много дыма. Ветра нет и всё будет в дыму. А этот дым будут подсвечивать прожекторами. Я не знаю, где прожекторы, но знаю, что будут! И представляю, как это будет прикольно. А потом ещё фейерверк! А как же без фейерверка!
В небе — светящийся туман или дым. Букеты и брызги сверкающих искр. Вспыхивают и гаснут отблески в множестве маленьких луж между бугорками грязи. По бокам — лоскуты болтающейся жести на заборе. За забором — темнота. И сыпется пепел.
И это — ещё не полный…?! Ну этот, вы понимаете…
Ещё не полный. Есть шанс всё закатать щебёнкой, пропитанной битумом. На этом, типа, асфальте пепел ляжет ровно.
13.09.2017
Блаженство предвкушения перед обломом
Я в трепетном предвкушении. Я получил книгу, которую долго ждал. Книгу, которая ответит на все мои вопросы.
Эти вопросы не дают спокойно жить. Они будоражат, вызывают ощущение тревоги. Нагнетают страх и жалость к себе, да ещё жалость к другим, правда, не ко всем.
Мне теперь ничего не надо — только бы быстрее прочитать. И я узнаю всё!
Только по-быстрому не получится. Требуется время. Надо раскрывать то, что зашифровано простыми буквами в обычных словах. А из слов должен сложиться смысл всего! Какой это будет приятный процесс, я уже предчувствую, и всё во мне дрожит…
Я искал эту книгу, я за ней охотился. Сколько раз казалось — вот, нашёл! Но каждый раз было не то, не складывался смысл всего. А теперь вот предчувствую — сложится! Это та книга. Она не из магазина. Её мне ПЕРЕДАЛИ.
Но мне не дают читать! Я — в училище, занятия по расписанию. После занятий всё время кто-то мешает, кто-то постоянно рядом. В моей комнате со мной живут другие. Нормальные ребята, но у них на уме другое.
Я освобождаюсь от каких-то занятий, отказываюсь от каких-то спортивных тренировок. И вот наконец все разъезжаются. Будет несколько дней, когда я останусь один, и никто не будет мне мешать наполняться. Это очень радует! Я уже в предвкушении: вот сейчас я возьму книгу, прилягу на койку…
И тут приходит начальник курса. И начинает увещевать: у тебя же способности, у тебя есть перспективы. Можешь занять место на соревнованиях, а ты от них отказался. И занимаешься всякой хе… ерундой. Ты думай, что тебе в службе и карьере пригодится!
Я молчу. Жду, когда выговорится и уйдёт.
И тут прибегает мой однокурсник, тот, который всегда опаздывает. И сейчас не успел вместе со всеми. Начинает бросать в сумку свои вещи. Начальник уходит. А следом за ним бежит этот разгильдяй, теперь он опаздывает к чему-то другому.
Смотрю — остались чьи-то грязные махровые халаты. Два одинаковых и одинаково грязных. Они висят на дверце стенного шкафа, в десятки слоёв крашеной казёнными белилами. Грязные халаты меня раздражают, но я брезгую их убрать.
Может погулять, подышать свежим воздухом? Нет, пусть погода станет плохой и идёт дождь!
Купить же надо чего-нибудь поесть? Нет, всё потом! Пропитание не волнует. Мне другое надо!
Чтобы ничего больше не мешало, я закрываю дверь комнаты и задёргиваю шторы. Шторы чёрно-синие и очень плотные. Такие нужны для светомаскировки. И сразу становится темно. Придётся включить свет.
Я ищу выключатель и вдруг понимаю, что всё напрасно. Я не получу ответа на вопросы. Потому что никаких вопросов больше нет! Я от всего освободился: от занятий, соревнований, сожителей. От воздуха и от света тоже освободился. Ничего, что вызывало вопросы, уже нет.
А ещё я понял, что из слов складывается только то, что уже и было, и есть. Слова могут лишь приоткрыть, пусть даже открыть один вариантик из множества. Но всё остальное — в жизни и через проживание-переживание. Смысл — он не складывается в книги. Он не подлежит складированию и хранению.
В книге могут быть только подсказки. Таких книг, в которых есть подсказки, совсем мало. И есть ещё проблема: умом они не воспринимаются. Они проникают — или не проникают. Через вызываемые ощущения. Чаще всего — через жопу, то есть через битиЁ. Для проникновения другим способом требуется другой канал. Или такая волна, которая проникает.
И что, я всё это понял в тёмной комнате без света? Прямо тем самым предвкушающим умом? Нет. Ум только расстроился. А как и откуда?
Ну, так это… немного пожил. Без жизни не поймёшь ничего.
25.09.2017
Дежурство с отделкой под руководством Самого
Сегодня у меня дежурство. Дежурство не рядовое, а из ряда вон. Праздничное. Большой хороший праздник — новый год.
Сменить я должен Владимира Владимировича. Того самого. Но надо понимать, не сейчас… Значит, это не совсем он, а уже прошедший.
Мы выходим дежурить небольшой бригадой. Объектов много, и везде требуется уследить.
Собираемся возле дежурки. Стучусь в дверь — не открывают. Ясное дело — спят! Мне предлагают тревожную кнопочку нажать, так, для смеха. Шуму будет!
Но я говорю: нельзя. Владимир Владимирович этого не оценит. А может, и осудит. Он последнее время с большим рвением служит. Поэтому и устаёт. От усталости тянет поспать. С кем не бывает.
Заглядываю в окошко, а оно запотевшее изнутри. Ничего не видно. Но раз запотело — значит все живые. Только спят.
А пока они там спят, впору затариться. Праздник-то какой! Вечером полагается посидеть, старый год проводить, а новый встретить. Это знают все. Типа, новый год, новая жизнь, новое счастье… Хотя всё остаётся старое, и это тоже все знают. Но хочется же — нового!
И только мы всё прикупленное занесли в кладовочку и дверь прикрыли, как в сторожке начался шум, телефоны зазвонили, мониторы замелькали. Вышел Владимир Владимирович и говорит: вы тут дежурьте, а я буду тут работать. Мне поручено руководить другими делами — отделочными. Важнее этих дел сейчас нет.
Ну, думаю, кем только не пришлось под его началом побывать, а теперь вот — отделочником! Хорошо, что пока на дежурстве, а после дежурства ещё и отдых положен. После этого только стану отделочником. Кого отделать?
— Не кого, а что. Стену вот построили, и надо её отделать наилучшим образом. Профессионально.
Я смотрю — что-то пока всё коряво. Человек пять таджиков, один раствор месит, остальные мастерками работают: кидают и размазывают. И всё как-то неровно, раствор бугорками застывает, затирать не успевают. Стена грандиозная и очень высокая. Между бугорками потом ещё кидают, вроде как ровнее получается, но только в некоторых местах. Всё остальное — обляпано. А они всё это должны выровнять. Но не получится ведь с такими работничками, ну никак!
Говорю: праздник же, может, уже отметим? У нас есть чем.
— Так, а где есть?
— Да вон — в кладовочке!
— Так, коллеги, кладовку — закрыть! До тех пор, пока всё не сделаем. Вам бы всё праздновать!
Да, недооценили мы важность дела. Погорячились. Придётся теперь помогать, иначе гавкнут медным тазом все наши приготовления с отмечаниями. Чем заняться? Месить, кидать, размазывать или затирать? Придётся пробовать, что лучше получится.
Но тут вижу — а запертая дверь кладовки уже приоткрыта! Как пить дать, уже кто-то крысятничает! Но опасаюсь туда заходить. Ну его на фиг. Мало ли что.
Иду к Владимиру Владимировичу, а он уже и сам работает — размазывает и затирает. И хорошо у него это получается! Говорит: вот людей нет! Званных и посланных много, а работников нет.
Не знаю, говорю, кто, — званные, посланные, или работнички, — уже вон заготовленное тырят!
А он: они за это поплатятся!
Как я понимаю, Бог их накажет. Бог накажет, а свинья всё съест. Минуточку, а если Бог не накажет — свинья не съест? Съест всё равно. Значит, свинья поплатится, когда из неё хамон или карбонат будут делать.
Не собирался я возражать, но всё-таки заикнулся: что за срочность? Впереди — праздники, глаза у всех уже залиты, кто чего смотреть будет?
А он мне показывает на дом, который через дорогу. Посередине дороги — красивая аллея, с деревцами. Дом весь такой монументальный, из монументальной эпохи. Фасад его, этажа так до четвёртого-пятого, отделан панелями. Вот, говорит, — эту стенку надо так же отделать, чтобы не было разницы. Не должно отличаться то, что справа этой столбовой дороги от того, что слева.
Я говорю: так это же навесные панели, под них и не надо стену так тщательно равнять!
А он: а ты глаза пошире раскрой!
Надеваю очки, которых раньше не одевал, вижу: да, не панели это! Похоже издалека на панели, а если приглядеться — это лепка, выложенная мелкой мозаикой. Мозаика блестит и отсветами подмигивает. Красиво. И солидно.
И такое он хочет сейчас вот, с этими вот, сваять?! Ну, вот тебе и новый год! С празднованием — жопа. Когда теперь отмечать, после дежурства что ли? В выходной день да ещё после дежурства оставаться, чтобы с мужиками отметить-посидеть?
Не добро жалко, если оно там, в кладовке, осталось. Хочется ведь, чтобы душевно. Развернуть заплеснувшую душу. Высказать, что наболело, и поговорить. Пусть и ни о чём, но по душам.
26.09.2017
Массовое предательство
Что я здесь делаю?! Как я здесь оказался?!
Здесь везде знакомые мне люди, но я не знаю, кто они. Есть и незнакомые, и их я тоже не знаю. И как-то нет разницы между знакомыми и незнакомыми. Ведь всё равно не знаю, кто они.
И нечего удивляться. Я вот родственников своих всех знаю, а встречу — не всех узнаю. Знать и узнать как-то не всегда соприкасаются.
Все мы вроде как в подвале какого-то огромного старого замка. Полукруглые каменные своды, где высокие, а где прямо нависающие над головой.
Один низкий свод хорошо освещён, он бледно-абрикосового цвета. Под ним стоят люди, человек пять, у них на головах надеты мешки. Кто они, я не знаю. То есть, может и знаю, но я же лиц их не вижу. По умолчанию известно, что их сейчас будут казнить. А я должен смотреть. И не только смотреть, я должен с этим согласиться. Я должен это принять, и не должен возражать.
А я внутри не принимаю и не соглашаюсь, но молчу. Потому что знаю. Если скажу, что я против, то мне тоже наденут на голову мешок и поставят рядом. А те, кого я знаю, и те, кто меня знает, будут молчать.
И я молчу. Только незаметно отворачиваю голову, чтобы на это не смотреть. Мне не хочется видеть. А как только представилась возможность незаметно отойти, я ухожу. Я так и не увидел, как их казнили. Может, головы рубили. Или расстреливали. Или удушили. Мне, конечно, интересно, но я не хочу этого знать. Зачем? Результат ведь один.
Я хожу под сводами и не знаю, куда идти. Снова смотрю — стоят с мешками на головах, а вокруг люди. Люди уже другие, и своды другие, с голубой подсветкой. Я тут никого не знаю. И они на меня не обращают никакого внимания. Слушают такого эпатажного мужичка, жёлто-рыжего с чубом. Он очень пафосно выступает, кого-то клеймит. На карточного шулера похож, но не наш рыжий бестия.
И я начинаю понимать, что тут другой суд. Тут не те, кто за, казнят тех, кто против, а те, кто против будут казнить тех, кто за. И я должен согласиться с тем, что нужно быть против, а если по-другому — мешок на голову. Или достаточно будет просто молчать?
Очень хреново на душе-то. Я предаю одних своих, чтобы другие свои были довольны. Я предаю чужих, чтобы другие чужие были довольны. Куда ни крутанись — везде лучше молчать.
И как же быть? Я ж знаю, что среди тех, кто за, есть много тех, кто против. И среди тех, кто против, есть те, кто за. Значит, все, поголовно все — притворяются?!
Но не только ведь я знаю. И другие — знают. Все знают, что все притворяются. И всех ведь можно понять — все жить хотят. Ценой жизни тех, кого казнят.
Может, лучше примем еврейскую традицию агнцев резать и жечь? Чтобы своих хотя бы не резать? Но ведь это не спасло тех, кто чужой евреям, да и их самих — тоже.
И тут я узнаю. Откуда узнаю, не спрашивайте, — сам не знаю. Если под сводами борьбы с несогласными не находят несогласных, то их назначают. Всё равно нужно вывести человек пять, с мешками на головах. А если под сводами борьбы с согласными не выявляют на всё согласных, то поставят своих, несогласных. А чтобы не видно было, что свои — мешок на голову.
Когда мешок на голове — кто разберёт, согласная там голова или несогласная? А хоть кто и разберёт — всё равно лучше молчать. Все молчат.
Я всё-таки увидел своды, под которыми никого не было. Но там было всё засрано. Только сами своды были чистые, с побелкой, с подсветкой. Своды трудно засрать, можно только вымазать. А потом замазать. Но если останешься под такими чистыми сводами, то всё равно будешь в говне.
27.09.2017
Комментарий читателя:
Очень глубоко! Страшный сон, без света в конце туннеля. Соответствует моему видению мира, когда каждый ждёт манны небесной от кого-то из вне, а свою роль Сотворца потерял. Мир — зеркало, в котором мы видим себя и мало кто знает, что всё лишь творение нашего ума.
Мне видится здесь наш мир, наполненный людьми, которые ничего не знают и от этого мучаются в своём выборе. Есть, однако небольшая часть людей, думающих, что всё знают и они вершат суды, хотя понятно, что они тоже ничего не знают.
Замечательно! Всех благ, протоиерей Пётр Шубин
Оголение
Когда пришла мысль всё это записать, я её отверг. Глупости записывать — к чему? А потом решил: да даже если ни к чему — пусть будет. Даже если глупость — глупость кормить или удобрять не надо, она и так разрастается.
Собрались мы что-то отметить. Что — не припомню. Мало ли поводов собраться одноклассникам?
Вообще-то мало. Даже у тех одноклассников, у которых поводы всегда есть.
Главное чудо в том, что собрались. При этом не где-нибудь, а за городом. Вдали от суеты, в большом каком-то деревянном доме, похожем на заброшенный сарай. Но внутри оказалось вполне комфортно. Был стол и удобные скамейки со спинками. Если скамейки без спинок, то с непривычки можно и упасть — прям на спину. А на этих можно и откинуться.
Но вот для душевного застолья как-то ничего серьёзного не предусмотрели. Примечательно то, что никто по этому поводу ни сожалений, ни упрёков не высказал. Наверное, многим предельно надоело всё предусмотренное.
И естественным образом, раз сидеть не с чем, пришла идея: пойти погулять. Хорошая идея, ведь вокруг — природа. Даже в маленьком оконце виден лес и виден мостик, — значит, там и речка есть. К воде всегда тянет, даже когда её не видно.
Но тут оказалось, что надо раздеваться. Не в воду чтобы лезть. Для того чтобы пойти погулять надо раздеваться! Совсем! Догола!
К этому положительно отнеслись, судя по результату, только трое: Мишка, Танька и я. Положили на все условности. И никакой тут эротики! И никакого нудизма! Потому как возраст — уже пенсионный. Отработали своё. Но прониклись идеей единения с природой. Оголиться до непорочности! Или от беспорочности? С таким грузом всякого разного прожитого и пережитого это даже не смешно.