Новый Зеленоград - расцвет. Книга IV
- -
- 100%
- +
Она помолчала. Полезла в карман пуховика — на этот раз Андрей даже не напрягся. Достала тот же узелок с иконкой, развернула, посмотрела на потёртый лик.
— У меня дочь тоже. Только не четырнадцать, а семь. Она в убежище, под торговым центром. Там ещё двенадцать детей. И три женщины с ними. Мы их кормим, чем можем. Но можем — всё меньше. — Зоя подняла глаза. — Я не за себя. Я за них. Но если ты врёшь — я тебя самого закопаю. С пулемётом твоим и всей общиной. Умру, но сделаю.
— Не врёшь? — спросил Андрей.
— Не вру, — ответила Зоя. — Я, Андрей, с того дня, как мир кончился, только правду и говорю. Потому что врать уже некому и незачем.
— Тогда поехали, прямо сейчас.
— Что?
— Сейчас, говорю, поехали. Завтра — завтрашним днём. Детям ждать нельзя. Своих предупреди, собери вещи — и в машину. Остальным своим, — он кивнул в сторону моста, — скажи, чтобы ждали.
Зоя смотрела на него долго. Так смотрят на прицел перед выстрелом — проверяя, не дрогнет ли.
— Ты или дурак, — сказала она наконец, — или святой. Третьего не дано.
— Я — прагматик, — усмехнулся Андрей. — Мне нужны люди, особенно те, которые не озлоблены. И ты, судя по всему, именно такая. И не только ты. Толян твой— голодный, но готовый работать. И старики ваши — они же не просто так дожили до марта. Значит, тоже чего-то да стоят.
Зоя помолчала. Потом кивнула. Один раз. Твёрдо.
— Жди здесь. Десять минут.
Она развернулась и пошла обратно — быстро, почти бегом. Пуховик полоскался на ветру, резиновые сапоги чавкали по лужам. Андрей смотрел ей вслед и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё утром он не знал об этой женщине ничего. А теперь готов был доверить ей спину.
— Вань, — сказал он, не оборачиваясь. — Передай в общину пусть приготовятся к встрече детей. Человек на двадцать.
— Двадцать? — переспросил водитель. — Там же вроде двенадцать.
Андрей промолчал. Он смотрел на мост, где уже кипела суета: Зоя что-то втолковывала Толяну, тот кивал и размахивал руками, а из будки выбралась вторая женщина — худая, будто щепка, с такими же серыми глазами и таким же жёстким подбородком. Она слушала, потом перевела взгляд на «Тигра» — и Андрей ощутил этот взгляд кожей, даже издалека. Оценивающий. Недоверчивый. Но не злой.
— Так, ну в общем картина ясна, — прошептал Андрей, почесав затылок и переваривая услышанное. Все эти мелкие группки, пережившие лютую зиму, готовы присягнуть сильной руке. Оставалось решить вопрос с теми, кто покрупнее. А там всё гораздо запутаннее. Формально — народ не против, а вот их верхушка… Скорее всего, нет. А если и за, то только на условиях особых привилегий. И это, ни много ни мало, по пятнадцать-двадцать прихлебателей в каждой такой группе. И что с ними прикажете делать? Каждому искать начальственное кресло? Нет, тут нужны кардинальные меры — мир жёсток, значит, и решения должны быть соответствующими.
Остальные члены экипажа, не поняв о чём идёт речь, усилили наблюдение по сторонам.
— Ох, как же мне это не нравится, — снова, болтая в слух сам с собой, проговорил Андрей.
Зоя вернулась ровно через десять минут. Ни раньше, ни позже — словно секундомер в голове держала. За ней шли трое: Толян, та худая женщина с ножом и ещё один мужик, невзрачный, в очках без одной дужки, придерживавший их на носу проволокой. Очки, пуховик нараспашку, под ним — свитер, явно связанный вручную, с оленями.
— Это Кузьма, — представила Зоя. — Он у нас за инженера. Водой заведует, генератор чинил. Пока не сдох окончательно.
— Не сдох, — поправил Кузьма, тихим, но внятным голосом. — Генератор. Я живой.
— Это мы заметили, — кивнул Андрей. — Садитесь. Тесновато будет, но доедем.
«Тигр» тронулся, тяжело переваливаясь через выбоины. Внутри пахло соляркой, железом и старым потом. Толян устроился на откидном сиденье, сжимая в руках тощий рюкзак, из которого торчала буханка хлеба — чёрного, с затхлым запахом, но целого. Тощая села у окна, положив нож на колени и не выпуская его из виду. Кузьма примостился с краю, поправил очки и уставился в пол.
Зоя села напротив Андрея. Смотрела в упор, не моргая.
— Есть вопросы? — спросила она.
— Есть, — Андрей достал вторую сигарету, но закуривать не стал — вертел в пальцах. — Почему вы от «савёлкинских» отпочковались? Ты сказала — худо стало. Что значит «худо»?
Зоя скосила глаза на женщину. Та едва заметно кивнула.
— Абрамич, — начала Зоя негромко, — мужик был нормальный. Инженер с завода. Организовал общину, когда всё рухнуло. Порядок навёл, патрули, распределение еды и так далее. А к зиме его кто-то зарезал. Говорили — свои же. — Она помолчала. — После него власть перехватил Молот. Кличка такая. Бывший мент, или охранник, или ещё кто — не знаю. Но жёсткий. И главное — алчный. Он быстро понял, еды на всех не хватит, и решил, что лишние — это старики и дети.
— И что сделал? — спросил Андрей, хотя догадывался.
— Сначала просто не давал пайки. Потом выгнал в холодные подвалы. А под Новый год… — Зоя сжала кулаки, и Андрей заметил, как побелели её костяшки. — Под Новый год велел отвести в промзону и оставить. Сказал — пусть сами выживают, не маленькие. И мы пошли. Я, Вера, Кузьма, Толян, ещё несколько человек. Забрали стариков и детей — всех, кого смогли. И ушли.
— А Молот?
— Сидит в «савёлкинских» подвалах. У него человек триста, почти все с оружием. Патронов, правда, мало, но это их не останавливает. Они набеги делают — на одиночек, на мелкие группы. Забирают еду, тёплые вещи. Людей — иногда. Мы отбились два раза, но в третий… не знаю.
— В третий не отобьётесь, — закончил за неё Андрей.
— В третий не отобьёмся, — подтвердила Зоя. — Поэтому я и согласилась. Не потому, что ты красивый, Андрей. А потому, что мы просто не переживём ещё одну зиму. Никто из нас. А дети — тем более.
Машина катила по разбитой дороге. Хоть до торгового центра было недалеко, но пришлось в объезд. Местные постарались, перегородили прямые проезды. За окном тянулись пустые кварталы, иногда мелькали люди — смотрели вслед, прятались за углами, провожали взглядом бронированную громадину. А Андрей думал. О Молоте, о «савёлкинских», о том, что объединять придётся не только голодных и слабых, но и тех, кто привык брать силой. И это будет сложнее всего.
— А Молот — он переговороспособен? — спросил он наконец.
Толян хмыкнул, но промолчал. Вера сжала нож. Кузьма поправил очки и сказал:
— Молот слушает только один язык. Язык, которым говорит ствол. Причём калибром побольше, чем у него.
— Понятно, — Андрей отложил сигарету. — Значит, будем разговаривать. Но позже. Сначала — дети.
Они въехали на небольшую огороженную парковку. «Тигр» затормозил у двухэтажного здания бывшего детского сада. Окна заколочены фанерой, но у входа — пост. Двое в камуфляже, с автоматами, ощетинились, но завидев Зою кивнули, пропуская.
— «Не доверяют, — промелькнула мысль у Андрея, — разговор был о торговом центре. Ладно, разберёмся по ходу».
— Приехали, — сказала Зоя, спрыгнув первой. — Прошу.
Андрей первое время даже не въехал, куда его тащат. Дверь в бывший детский сад с почти отвалившейся вывеской «Милый домовёнок» подпирал стеллаж с пластиковыми огрызками игрушек, а поверх него натянули пуленепробиваемую стойку из ювелирного — притащили сюда из торгового центра, не иначе. На полу: картон в шесть слоёв, на нём ковры, на коврах спальники. В каждом спальнике — по двое детей. Так больше тепла.
Но дети всё равно лежали в пуховиках, капюшоны затянуты до глаз — одни щёлки торчат. По одежде видно: они уже забыли, как это — спать без всего. Для них сейчас расстегнутая куртка — слабость. И смерть.
Андрея проняло. На стене надпись гвоздём:
1. Не кричать. Эхо убьёт.
2. Чужой — лежать молча, не дышать.
3. Света нет. Фонари — только красный режим.
4. Маленьких не бить. Выгонят на склад.
5. Заболел — скажи старшему. Не скрывай.
— Так, — Андрей не выдержал этой картины: воевать, стрелять в таких же, как он, — это одно, а дети… совсем другое. — Кто хочет в гости? Туда, где тепло и вкусно.
Тишина навалилась. Густая — аж уши заложило. Никто не осмеливался даже пошевелиться, настолько его предложения повергло в шок присутствующих.
— Дядя, а ты не врёшь? — маленькая девчонка, лет семи, всё же решилась шагнуть к Андрею. Лицом — вылитая Зоя.
— А тебя как зовут?
— Алёнка, — шмыгнула носом та, и ни капли страха перед чужим мужиком.
— Запомни, Алёнка. Дядя Андрей никогда не врёт, — а затем улыбнувшись добавил, — Поедешь со мной?
Девчонка не ответила. Только кивнула, широко улыбнулась, подхватила замызганную куклу и пошла к главе новозеленоградской общины. Глядя на неё, потянулись и остальные.
— «Максимум неделя, — подумал Андрей. — Или никогда».
Короткий весенний день клонился к закату, но обещал ещё много таких же — сырых, горьковатых, живых.
Город не умер. Город ждал, когда кто-то возьмёт его в свои руки и приведёт в порядок.
Глава 4
Одичалые
Кость, брошенная собаке, не есть милосердие; милосердие — это кость, поделённая с собакой,
когда ты голоден не меньше её
(Джек Лондон)
Андрей расслабленно откинулся в кресле, вытянул гудящие ноги и потягивал горячий крепкий чай, наслаждаясь покоем — таким редким в последнее время. Изредка он косился в окно на темнеющее небо и старался ни о чём не думать, но мысли, по своей дурацкой привычке, то и дело врывались в уставший от вечных забот разум. Прорвавшиеся думы радости не добавляли. Всё навалилось разом — и много, и по нарастающей. Тут и предстоящая война в степи, и бандиты митинские, чтоб их черти драли. И люди, которые рано или поздно станут его головной болью — их же кормить, обувать, одевать и пристраивать надо. С жильём, конечно, вопрос ещё как-то решаемый — вокруг полно зданий, нужно лишь затратить усилия на восстановление приемлемых условий проживания и организацию защиты, причём руками самих желающих вступить в общину.
— «Может, пора переименовываться? — Андрей поднял глаза к потолку, но не обнаружив там ни одной подсказки, перевёл взгляд на окно, продолжая размышлять, — страна… держава… княжество… Чёрт! Режут слух старые заезженные названия. Стоп! — мелькнула мысль в его голове, основанная на опыте последних лет, — может Содружество или всё же Альянс? М-м-м, а что, звучит неплохо».
Объединяться они задумали именно ранней весной. Тут несколько факторов сыграло. Во-первых, в общине ресурсов — кот наплакал: ни еды лишней, ни зимней одежды. Нет у них на территории ни швейных цехов, ни тем более складов с тканями. Во-вторых, кто зиму переживёт — тот сговорчивее будет. Жёстко? Наверное. Но тут не до жиру — всех приютить они не в силах. Да и по осени многие не хотели, надеясь непонятно на что. Ждали, может всё наладится?! Не дождались. И в-третьих — весна, начало сельхозсезона. Так что чем больше целины поднимут, тем больше осенью урожай снимут. Тем более новый климат позволяет. Он, примерно, как под южным Воронежьем или на северной Ростовщине, если сравнивать с прошлым. А запасы семян у них имеются, только вот чем сеять, и особенно кем — этого точно нет.
— «М-да… И саамцы, по докладам от ЭНИИС, притихли… Что странно. Да, наскоро собранную их армию мы разбили, ещё часть под когтями и зубами бесконтрольных ящеров полегла. Однако погибли не все и вскоре взяли под контроль большую часть своих бывших территории. Чего же медлят? Или смирились? Не верю! — припомнил Андрей, а затем его вновь кинуло в другую сторону. — И что интересно — остальные группировки в городе ни малейших попыток к объединению не проявляют. Неужели никто не понимает, что поодиночке не выжить? Можно и обождать. Но, с другой стороны, смотреть, как гибнут немногочисленные выжившие, мне не хочется. И это — лишь малая толика основных проблем. Есть ещё целая куча мелких, требующих внимания ничуть не меньше. И пока они не превратились в большие, их надо или сразу решать, или готовиться, чтобы, когда ситуация назреет, не рвануло».
Понимал ли это Андрей. Однозначно. Вот и катал мысли, пока было время. Чего, чего, а его точно в обрез.
— «Ещё этот Дар: магия, колдовство, псионика, экстрасенсорика… Как только люди не изгаляются, обзывая проявившиеся и до сих пор проявляющиеся у некоторых общинников способности. Иной раз на почве изучения нового для человечества направления такие казусы случаются — диву даёшься. Лично у меня от открывшихся возможностей и перспектив дух захватывает. Да и изучение собственного Дара манит мощным магнитом и стало наваждением.
А наследие этих непонятных инопланетян на базе…».
— Мур-мур-мур…
Андрей вздрогнул от неожиданности, когда Оксана зашептала ему в ухо и тут же плюхнулась на колени. Сегодня вечером она сменила повседневный камуфляж, прикрытый белым халатом, на короткий лёгкий сарафанчик небесно-голубого цвета. Тонкие бретельки каким-то чудом удерживали наряд от сползания с прекрасных обнажённых плеч.
Андрей поставил чашку на журнальный столик и, не придумав, куда деть освободившуюся руку, запросто по-свойски положил её на обнажённую ножку женщины.
— Чем мой котик занят? Загадки мироздания покоя не дают?
— Как ты подкралась? Заикой ведь сделаешь, — вместо ответа сказал Андрей, чувствуя, как её попка всё ближе и ближе перебирается по нему, ерзая, отчего он начал потихоньку приятно заводиться.
— Не заикой, а зайкой, — весело рассмеялась та. Он тоже не удержался от улыбки.
А девушка меж тем, сделав вид посерьёзней, начала издалека:
— Как съездил? Как там город?
— Нормально съездил. Потихоньку разваливается, — Андрей не стал вдаваться в подробности. Да и неинтересно ей, по глазам видно — другое задумала. — Рассказывай, чего замыслила?
— Я вот тут подумала… Раз я единственная любимая женщина самого главы общины… Я же у тебя единственная? — и дождавшись кивка, удовлетворённо продолжила, — а раз так, то могу рассчитывать, как Первая леди, причём самой крупной и организованной местной общины, на лучшие условия проживания? — и тут же сменила требовательный тон на просящий. — Ну, Андрюшенька, сколько можно в этой крохотной комнатушке? Пора менять обстановку и искать жильё, подходящее нашему статусу. Тут даже ужин романтический тебе не приготовить. И потом… Мы не самые последние одарённые, можно сказать, творческие люди. Нам, чтобы магию творить и о вечном думать, простор нужен.
— Для творчества школа Константина есть, — буркнул он, — но я подумаю, — тут же добавил, стоило ему увидеть, как Оксана наморщила нос.
— «Сговорились они все, что ли? Ведь знает — всё людьми забито до предела», — с лёгким недовольством, но всё же понимая и принимая правоту любимой, подумал Андрей, но промолчал, чтобы не давать пустых обещаний.
— Ах так! Тогда оставлю тебя без сладкого, — Оксана вскочила, отпихнув с коленки его руку, и, покачивая бёдрами, направилась к кровати, где и умостилась, соблазнительно изогнувшись своим красивым полуобнажённым телом. Бретелька с левого плеча соскользнула, перестав удерживать верх сарафана, чуть оголив упругую грудь.
— Пожалуй, оставлю тебя без сладкого… завтра, — махнула она рукой и призывно улыбнулась.
— «Вот же зараза…, — Андрей поднялся и шагнул навстречу. — О неразрешимых проблемах можно будет подумать и потом».
Андрей, уже сделавший шаг навстречу Оксане, вдруг на секунду замер. Он поймал себя на мысли, что за последний месяц это был, пожалуй, самый длинный и спокойный вечер. Да, утро и день выдались ещё теми, но вот вечер… Без взрывов, без докладов от разведки, без воплей о помощи. И именно в этот момент в голову лезут глобальные планы на месяцы вперёд. Словно кто-то нарочно подкидывает иллюзию контроля, чтобы потом было больнее падать.
— Ты чего застыл? — Оксана приподнялась на локте, и бретелька окончательно сползла с плеча. — Передумал? Или не нравлюсь?
— Да нет, — Андрей мотнул головой, прогоняя лишние мысли. — Это я с богами мысленно спорю. Они там свои планы строят, я — свои. Посмотрим, чья возьмёт.
— Вот же дурной, — ласково рассмеялась девушка. — У них планы, у тебя планы... А у меня, между прочим тоже план на сегодня, только гораздо интереснее. И он не требует ни весны, ни целины, ни согласия митинских бандитов.
— И что за план? — Андрей сделал второй шаг, чувствуя, как напряжение уходит куда-то вниз.
— Иди сюда — покажу, — она призывно похлопала ладонью по кровати рядом с собой. — Гарантия — одна ночь. Без обязательств перед человечеством.
— «Вот чёрт, — подумал Андрей, теряя остатки серьёзности, — а ведь мудрость-то права. Построил планы на весну — получи локтем в бок от собственной женщины. Расширение… И что с этим делать? Да, в общем-то, ничего. Снимать штаны и… к любимой женщине».
Он перестал думать. Совсем. Даже про бога, который, возможно, сейчас давился от хохота где-то над их маленькой комнатой.
***
Поговаривают, что планы — это излюбленная шутка высших сил. Глава общины с утра сам с иронией подумал об этом, вспоминая свои вчерашние радужные расклады:
— «И ведь точно, — усмехнулся он про себя, выслушав доклад Николая, — размечтался, раскидал всё по полочкам: скоро объединимся, землю подымем, младшего арахраканца прищучим... а там, глядишь, и жильё для Первой леди найдётся. Заживём в общем. Боги, небось, сейчас животики надрывают, глядя сверху на мои расклады».
Как оказалось, второе утро подряд к ним пожаловали нежданные гости. Причём не соизволив согласовать это с ним, несмотря на его планы.
— Да чтоб тебя через колено! — выругался Андрей, узнав про «одичалых».
Это была их внутренняя шутка над жителями ближайших посёлков и дачных участков. Прозвище возникло после одного из рейдов, когда Матвей, чертяка такой, видя, как перед ними захлопываются двери, опускаются шторы и даже голодные псы замолкают на улицах, обронил, что чувствуешь себя как в диких землях. А ведь совсем недавно эти люди владели почти элитными участками, а теперь превратились в затворников. Короче — «одичали малость». С того момента Андрей и сам перестал брать их в свои расчёты, а тут на тебе — незапланированную демонстрацию устроили.
Когда они вместе с Николаем стали подходить к воротам, чтобы подняться на стену и увидеть всё воочию, раздался странный звук. Кто-то пел. Негромко, хрипло, но вполне осмысленно. Старую песню. Про то, как «трава у дома».
— Это что ещё за концерт по заявкам? — спросил Николай.
Андрей замер, прислушался, и вдруг — впервые за два дня — по-настоящему улыбнулся.
— Похоже, — сказал он под недоумевающим взглядом помощника, — наш Матвеюшка развлекает одичалых. Те припёрлись сами, как та трава у дома — ни спросились, ни позвонили. Короче, Вселенная бьёт в ладоши. Иду раскланиваться, — добавил глава общины о своём, ещё более озадачив зама.
Поднявшись, они увидели картину, достойную кисти безумного импрессиониста. Матвей сидел на парапете, свесив ноги, и, аккомпанируя себе на грязной консервной банке, исполнял песню перед группой «одичалых». Те стояли человек пятьсот, может слегка больше: в разномастной одежде, резиновых сапогах и с такими лицами, будто пришли не на переговоры, а на бесплатный сеанс психотерапии. Одна женщина даже плакала.
— Матвей! — рявкнул Андрей, но тот лишь отмахнулся.
— Сейчас, сейчас, припев доделаю — у них культурный шок, им надо малость разрядиться.
Однако поняв, что перед ним не дежурный офицер, а сам глава общины, мгновенно ретировался под ухмылки остальных.
Андрей меж тем, не обращая на это совершенно никакого внимания, стоял на самодельной крепостной стене и вглядывался в толпу, которая росла на глазах — люди всё шли и шли. Выяснилось: зима выскребла их припасы под ноль, детей кормить стало нечем. Люди — на грани отчаяния, просятся к ним. Куда расселять такую ораву, никто пока не представлял, но, если учесть последние новости, жителей Брёхово, Рузино, Ладушкино, а может, и ещё кое-каких деревенек можно было понять. Слух о том, что новозеленоградская община решила взять всех под крыло, разлетелся по городу и округе словно пожар, устроив настоящий переполох. Правда такой реакции никто не ждал. Все думали: люди, привычные к лишениям, отнесутся к грядущему объединению спокойнее. Сначала переговоры, потом договорённости и лишь после объединения. А вот поди ж ты… побоялись, что примут не всех, а только первых счастливчиков. При этом, как выяснилось при беглом осмотре, ни одного городского в толпе не наблюдалось. Только «одичалые».
Глава тяжело вздохнул.
— И сколько их тут набилось? — спросил он у Игоря с Алексеем, что уже стояли рядом. Но за всех ответил завхоз, он же «товарищ прапорщик» (как его за глаза окрестили в общине), который крутил между пальцев очередную сигарету — прикидывал, закурить или нет. Кажется, судя по брошенным окуркам вокруг, это будет третья подряд.
— Приблизительно могу сказать, Андрей Николаевич. В общине сейчас уже за шесть тысяч. Вместе с людьми Зои и Беляева — а это около двухсот пятидесяти, стало ещё больше. При нынешнем расходе провизии нам хватит на пару месяцев. До урожая точно не дотянем. Сами помните, запасы делали из расчёта на две-три тысячи максимум… А тут… Добавлю ещё: у мжкашников, по словам Алексея, тоже не фонтан. Полторы тысячи они подобрали. Еды у них, правда, месяцев на шесть — под боком торговый центр Zеленопарк. Но тоже скоро взвоют. А савёлкинцы вообще в заднице. Но это вы вчера сами узнали, — Петрович всё-таки прикурил, понимая, что основная нагрузка ляжет на его плечи.
Алексей, почёсывая затылок, всё же решил добавить:
— По группировкам, что засели в Андреевке, Голубом и Жилино расклад такой. Сейчас они крепко задумались о своём будущем. По моим данным, их главари пытаются договориться между собой. По уму их бы к объединению привлечь — и в первых рядах. Они прямо на торговых путях со степняками расположились. Первый налёт орды их изрядно потрепал, но народу там ещё прилично. Только вот не верю я им. Ядро этих групп, за редким исключением, — бандиты, которые город всю зиму терроризировали. Так что лучше от таких соседей избавиться, пусть и способом не очень благородным. По крайней мере, с их верхушкой я бы договариваться не советовал — проблем огребать потом до конца дней будем. А вот община МЖК — готова. И глава у них мужик адекватный. Они даже готовы припасами поделиться, в счёт объединения и защиты. Ещё есть ответная реакция от панфиловцев. Они подмяли под себя большую часть Алабушево, а там в своё время была создана большая промышленная зона и нам она не помешает, но у них с продуктами полный alles.
— Интересно, сколько вообще людей осталось? — задал Андрей вопрос в пустоту, не отрывая взгляда от столпотворения у ворот. Все промолчали: Игорь пожал плечами, Петрович задумчиво повертел в пальцах дымящуюся сигарету. Глава ответа и не ждал. Вопрос был риторическим. Кто ж знает, сколько погибло при переносе в этот мир, сколько почти за неполных восемь месяцев скосила болезнь, голод, чьи-то злые руки, стычки со степняками и зверьём. О потерях оставалось только гадать.
— А бог его знает, — снова подал голос Алексей. — До переноса в городских районах жило тысяч двести шестьдесят — двести семьдесят. В Митино — около ста тридцати, в Химках — чуть за двести, в Лобне — примерно сотня, да по посёлкам — не меньше полутора сотен. После зимы, набега и всех мытарств уцелело, думаю, процентов пятьдесят-шестьдесят. Вряд ли больше…
— Немало… Нужно что-то делать с наплывом людей. И поскорее.
— Нужно, — согласился Петрович.
Что-то делать действительно было необходимо, и все члены Совета в последнее время головы ломали, стараясь решить множество навалившихся проблем. Тут и подготовка к предстоящему к сезону, от исхода которого зависела ни много, ни мало судьба людей, очутившихся в новом мире. И настоятельная потребность решить бытовые вопросы. Теперь ещё навалившиеся проблемы по возведению блокпостов и превращению зданий в форты. Без этого никуда.
— По совести говоря, сердце кровью обливается, глядя на них. Ожесточились мы не в меру. Нехорошо это, — посетовал подошедший Елисей Павлович.
— И что же вы предлагаете? Знаете ведь, что не можем мы прокормить каждого страждущего. Сами голодными останемся. И оружия всем прибывшим не хватит. Даже самодельными арбалетами мы обеспечить их не в состоянии. Нет у нас производственных мощностей для этого. Если бы механический завод с его станками перенёсся, тогда другое дело… Ай, зачем думать о несбыточном? — кто о чём, а Петрович о припасах.