Полное собрание малой прозы

Леди Хибберт тут же изменилась в лице: если раньше она казалась благодетельной кошкой, из филантропических побуждений играющей с мышью, то теперь это был настоящий зверь, представляющий серьезную опасность.

– Помни, – отрезала она, – так не может продолжаться вечно. Постарайся быть немного менее эгоистичной, моя дорогая. Даже откровенная брань не могла бы прозвучать неприятнее.

Она удалилась, а девушки посмотрели друг на друга, выразительно скривив губы.

– Я ничего не могла с собой поделать, – сказала Филлис, издав смешок. – А теперь давай передохнем. Ее светлость не захочет нас видеть до четырех.

Они поднялись в классную комнату, которая теперь была пуста, и уселись в глубокие кресла. Филлис зажгла сигарету, а Розамунда посасывала мятные леденцы, как будто те способствовали размышлениям.

– Ну, моя дорогая, – сказала наконец Филлис, – что делать-то будем? Уже июнь, а родители дали мне время только до июля; малыш Миддлтон – единственный вариант.

– Кроме… – начала Розамунда.

– Нет, даже думать о нем не стоит.

– Бедняжка Филлис! Ну, он неплохой человек.

– Порядочный, трезвый, честный, трудолюбивый. О, из нас, наверное, получилась бы образцовая пара! Ты должна жить с нами в Дербишире.

– Ты можешь найти кого-то получше, – продолжила Розамунда с важным судейским видом. – Хотя они долго ждать не будут. – Имелись в виду сэр Уильям и леди Хибберт.

– Отец вчера спросил меня, что я буду делать, если не выйду замуж. Я не нашлась, что ответить.

– Да, нас явно готовили к браку.

– Ты могла бы заняться чем-нибудь получше. А я-то дура, так что неважно.

– А я считаю, что нет ничего лучше брака, если тебе, конечно, позволено выйти за того, за кого хочется.

– О, я знаю: это чудовищно. Но от фактов никуда не денешься.

– Миддлтон, – коротко ответила Розамунда. – Сейчас он твой факт. Он хоть что-то значит для тебя?

– Ничего.

– Ты могла бы выйти за него замуж?

– Только если ее светлость меня заставит.

– И все же это какой-никакой выход из положения.

– Что думаешь о нем? – спросила Филлис, которая могла принять или отвергнуть любого мужчину, руководствуясь советом сестры. Розамунда, обладавшая проницательным и цепким умом, питала его исключительно сведениями о людских характерах, а поскольку ее наука почти не была запятнана личными предрассудками, то выводы Розамунды в целом заслуживали доверия.

– Он очень хорош, – начала сестра, – моральные качества превосходны; мозги в порядке; в жизни он, конечно, преуспеет; ни капли воображения или романтики; он будет с тобой очень справедлив.

– Короче говоря, мы были бы достойной парой, похожей на наших родителей!

– Вопрос в том, – продолжила Розамунда, – стоит ли терпеть еще один год рабства, пока не появится кто-то другой? И кто может быть следующим? Симпсон, Роджерс, [Лестер?].

При каждом имени ее сестра корчила гримасу.

– Вывод напрашивается сам собой: тяни время и поддерживай видимость.

– О, давай наслаждаться жизнью, пока есть возможность! Если бы не ты, Розамунда, я бы уже десять раз вышла замуж.

– Ага, и оказалась бы в бракоразводном суде, моя дорогая.

– Право, я слишком респектабельна для этого. Без тебя я очень слаба. А теперь давай поговорим о твоих делах.

– Мои дела подождут, – решительно заявила Розамунда. И обе молодые женщины обсуждали характеры своих друзей с некоторой проницательностью и немалым милосердием, пока не пришло время снова переодеться. Однако две особенности их разговора заслуживают внимания. Во-первых, они с большим почтением относились к интеллекту и ставили его во главу угла в своих изысканиях; во-вторых, всякий раз, когда они подозревали у кого-то несчастливую семейную жизнь или безответную привязанность, даже в самых неприглядных случаях их суждения неизменно оставались мягкими и сочувственными.

В четыре часа они с леди Хибберт отправились наносить визиты. Процесс заключался в том, что они торжественно ездили от одного дома к другому, где ужинали раньше или надеялись поужинать в будущем, и вкладывали две-три визитные карточки в руку слуги. В один из домов они зашли, выпили по чашке чая и ровно пятнадцать минут говорили о погоде. После этого они медленно ехали по парку в процессии парадных карет, которые в этот час обычно движутся мимо статуи Ахилла23 в пешем темпе. На лице леди Хибберт была неизменная улыбка.

К шести часам они вернулись домой и застали сэра Уильяма за чаем с пожилым кузеном и его женой. С этими людьми можно было не церемониться, и леди Хибберт решила прилечь, оставив дочерей расспрашивать, как поживает Джон и оправилась ли Милли от кори.

– Уильям, не забудь, что в восемь мы ужинаем не здесь, – сказала она, выходя из комнаты.

Филлис поехала с ними; прием устраивал уважаемый судья, и ей предстояло развлекать респектабельного королевского адвоката; по крайней мере в одном отношении она могла ослабить старания, а мать смотрела на нее безразлично. Разговор с умным пожилым человеком на отвлеченные темы, думала Филлис, подобен глотку прохладной родниковой воды. Они не углублялись в теории: он сообщал Филлис факты, а она была рада почувствовать, что мир полон реальных, далеких от ее жизни вещей.

Когда они собрались уходить, Филлис сказала матери, что поедет к Тристрамам и встретится там с Розамундой. Леди Хибберт поджала губы, пожала плечами и сказала «ну хорошо», словно могла бы и возразить, найдись у нее на то достаточно веский аргумент. Однако сэр Уильям заждался, и его хмурый взгляд был более весомым аргументом.

Итак, Филлис отправилась одна в отдаленный и нефешенебельный квартал Лондона, где жили Тристрамы. Хоть в чем-то им можно было позавидовать. Лепные фасады, безупречные улицы Белгравии и Южного Кенсингтона казались Филлис воплощением ее участи – жизни, вынужденной развиваться по уродливым традиционным образцам, чтобы не отличаться от остальных. «Но если жить здесь, в Блумсбери, – начала рассуждать она, взмахнув рукой, пока ее кэб ехал по большим тихим площадям под бледно-зелеными кронами деревьев, – можно стать кем захочется». Здесь было просторно и свободно, а в грохоте и великолепии Стрэнда она ощущала реальность жизни, от которой лепнина и колонны надежно защищали ее.

Кэб Филлис остановился под несколькими освещенными окнами, которые, будучи открытыми летним вечером, позволяли разговорам и жизни внутри выплескиваться на тротуар. Филлис с нетерпением ждала, когда ей откроют дверь, чтобы войти и присоединиться. Но, оказавшись в комнате, она поняла, как выглядит, ибо точно знала, что в таких ситуациях ее внешний вид напоминает дам с картин Ромни24. Она увидела себя входящей в прокуренную комнату, где люди сидели на полу, и хозяйку, одетую в охотничью куртку, с высоко поднятой маленькой головой и поджатыми губами, словно позирующую для шаржа. Белый шелк и вишневого цвета ленты заметно выделяли ее. Чувствуя разницу между собой и остальными, Филлис сидела молча, почти не пользуясь паузами, отведенными для нее в разговоре. Она то и дело оглядывала дюжину сидевших рядом людей, испытывая недоумение. Разговор шел о какой-то выставке, а достоинства картин обсуждались с технической точки зрения. Как Филлис вступить в беседу? Картины она видела, но знала, что ее банальные суждения не выдержат испытания вопросами и критикой, которым они подвергнутся. К тому же она знала, что здесь нет места женским штучкам, которые многое могут прикрыть. Время шло, а поскольку дискуссия была жаркой и серьезной, никто из участников не хотел, чтобы его сбили с толку нелогичными аргументами. Поэтому она сидела и наблюдала, чувствуя себя птицей с подрезанными крыльями, и ей было очень горько, ведь она никогда не чувствовала себя так неуютно ни на балу, ни в театре. Филлис повторяла про себя горькую аксиому о том, что она оказалась между двух стульев, а тем временем старалась трезво осмыслить услышанное. Розамунда намекнула с другого конца комнаты, что она в таком же затруднительном положении.

Наконец спорщики разошлись, и разговор снова стал общим, но никто не извинился за ту напряженность, а общий разговор, по мнению девиц Хибберт, если и касался тривиальных тем, то, как правило, выражал презрение к обыденности, и никто этого не стеснялся. Но было интересно, и Розамунда достойно выступила в обсуждении какой-то черты характера, о которой зашла речь, хотя с удивлением обнаружила, что ее важнейшие открытия были взяты за отправную точку для дальнейшего обсуждения и не считались окончательными выводами.

Более того, девицы Хибберт с удивлением и даже ужасом обнаружили, как сильно повлияло на них воспитание. В какой-то момент Филлис готова была выпороть себя за инстинктивное неодобрение очередной шутки над христианством, которую Тристрамы отпустили и встретили легкими аплодисментами, словно религия – это пустяк.

Но еще более удивительным для девиц Хибберт стало то, как обсуждались близкие им темы, ведь они думали, что даже в этой странной атмосфере «жизненные вопросы» очень важны. Мисс Тристрам, молодая красавица и многообещающая художница, обсуждала замужество с джентльменом, который, похоже, был лично заинтересован в данном вопросе. Однако свобода и откровенность, с которой оба они излагали свои взгляды и теории по поводу темы любви и брака, казалось, выставляли все это в новом и поразительном свете. Это очаровало юных леди больше, чем все, что они когда-либо видели и слышали. Они определенно льстили себе, считая, будто все взгляды и точки зрения на данный вопрос им известны, но это было нечто не только новое, но и несомненно истинное.

– Мне еще ни разу не делали предложения; интересно, каково это, – откровенно и задумчиво произнесла младшая мисс Тристрам, и Филлис с Розамундой почувствовали, что им следует поделиться своим опытом со всеми. Но ведь они не могли так быстро приспособиться к новому для них способу мышления, да и опыт их был совершенно другим. Любовь для девиц Хибберт являлась следствием определенных расчетливых действий; ее лелеяли в бальных залах и благоухающих оранжереях особыми взглядами, взмахами веера и робкими заигрывающими интонациями. Здесь же любовь была крепкой бесхитростной штукой, которая выставлялась напоказ, обнаженная и объемная, чтобы ее щупали и изучали, кому и как заблагорассудится. Даже если бы Филлис и Розамунда были вольны любить по-своему, они очень сомневались, что смогут любить так. В стремительном порыве юности они осудили себя и решили, что все попытки вырваться на свободу тщетны: долгое заточение развратило их как изнутри, так и снаружи.

Так они и сидели, не осознавая причин своего молчания, будто люди, которых холод и ветер не пускают на праздник и которых не видят пирующие в тепле. Но на самом деле присутствие этих двух молчаливых молодых женщин с жаждущими общения глазами угнетало всех, хотя люди и не понимали, почему именно; думали, что, может, им просто скучно. Девицы Тристрам, однако, чувствовали свою ответственность, и мисс Сильвия Тристрам, младшая, после короткого шепота с сестрой завела с Филлис разговор наедине. Филлис вцепилась в него, как собака в кость; на лице ее появилось хищное выражение, ибо она чувствовала, что время летит, а суть этого странного вечера остается для нее непостижимой. Пускай она не могла полностью открыться, зато могла попытаться объяснить, что именно ей мешает. Ей страстно хотелось доказать себе, что у ее молчания есть веские причины, и если она почувствует, что мисс Сильвия – цельная женщина, несмотря на ее безличные обобщения, то появится надежда, что однажды они смогут найти общий язык. Когда Филлис наклонялась вперед, чтобы заговорить, у нее возникало странное чувство, будто она лихорадочно ищет в массе фальши и легкомыслия ту цельную частицу подлинного «Я», которая, как она полагала, где-то спрятана.

– О, мисс Тристрам, – начала она, – вы все такие замечательные, что мне действительно не по себе.

– Смеетесь над нами? – спросила Сильвия.

– С чего бы мне смеяться? Разве вы не видите, какой дурой я себя чувствую?

Сильвия начала понимать, и это ее заинтересовало.

– Ваша жизнь так удивительна и так странна для нас.

Сильвия, которая имела писательский опыт и получала литературное удовольствие от того, что видела свое отражение в чужих зеркалах, и от того, что отражала в собственном зеркале жизнь других людей, с энтузиазмом принялась за дело. Раньше она никогда не считала Хиббертов личностями, а называла их «юными леди». Теперь она уж точно была готова исправить свою ошибку как из тщеславия, так и из подлинного любопытства.

– Чем вы занимаетесь? – вдруг спросила она, беря быка за рога.

– Чем я занимаюсь? – эхом отозвалась Филлис. – О, я заказываю ужин и расставляю цветы.

– Да, но чем вы занимаетесь? – настаивала Сильвия, которая была полна решимости не дать сбить себя с толку общими ответами.

– Это и есть мое дело; хотела бы я, чтобы это было не так! В самом деле, мисс Тристрам, не нужно забывать, что большинство молодых женщин – рабыни; и не стоит оскорблять меня лишь потому, что вам посчастливилось быть свободной.

– Умоляю вас, – вспыхнула Сильвия, – что вы хотите этим сказать? Я хочу знать. Мне нравится разбираться в людях. В конце концов, вы же знаете, что человеческая душа – это самое важное.

– Да, – сказала Филлис, стараясь держаться подальше от философствования. – Но наша жизнь проста и заурядна. Вы, должно быть, знаете десятки таких, как мы.

– Я узнаю вас по вечерним платьям, – сказала Сильвия, – и вижу, как на приемах вы проходите передо мной красивыми процессиями, но я ни разу не слышала, чтобы вы говорили. Вы и внутри такие же настоящие? – Ей показалось, что она задела Филлис, и она решила сменить тон: – Рискну предположить, что мы с вами сестры. Но почему же мы с виду такие разные?

– О нет, мы не сестры, – с горечью сказала Филлис, – по крайней мере, мне будет жаль вас, если это так. Видите ли, нас готовили лишь к вечерним приемам и произнесению красивых речей, и к замужеству, я полагаю, и мы, конечно, могли бы поступить в колледж, если бы захотели, но поскольку не сделали этого, то мы всего лишь благовоспитанные барышни со светскими навыками.

– Мы не ходили в колледж, – сказала Сильвия.

– Но ведь вы не просто благовоспитанные барышни? Конечно, вы и ваша сестра настоящие, а мы с Розамундой – обманщицы, по крайней мере я. Но разве это не очевидно теперь, разве вы не видите, насколько идеальная у вас жизнь?

– Я не вижу причин, почему бы вам не делать то, что нравится, как это делаем мы, – сказала Сильвия, оглядывая комнату.

– Думаете, мы можем принимать у себя таких людей? Мы и подругу-то пригласить не смеем, если только родители не в отъезде.

– Почему нет?

– Во-первых, у нас нет своих комнат; во-вторых, нам никогда не позволят этого сделать. Мы всего лишь дочери, пока не станем замужними женщинами.

Сильвия угрюмо смотрела на Филлис, а та поняла, что говорила о любви с неподобающей откровенностью.

– Вы хотите выйти замуж? – спросила Сильвия.

– Еще спрашиваете?! Невинное юное создание! Но вы, конечно, абсолютно правы: брак должен быть по любви и все такое. Однако, – продолжала Филлис, – мы не можем думать об этом в таком ключе, как вы. Нам нужно от брака так много, что мы никогда не можем видеть его отдельно от всего прочего – таким, каков он есть или должен быть. К нему всегда примешано множество других вещей. Это и свобода, и друзья, и собственный дом, и все то, что у вас уже есть! Вам это не кажется ужасным и меркантильным?

– Звучит действительно ужасно, но не меркантильно. На вашем месте я бы занялась писательством.

– Ну вот, опять вы за свое, мисс Тристрам! – воскликнула Филлис в комичном отчаянии. – Я не могу донести до вас, что, во-первых, у нас нет мозгов, а во-вторых, если бы они у нас были, мы бы не смогли ими воспользоваться. Господь милосердный создал нас под стать нашему положению. Вот Розамунда могла бы чего-то добиться, но она уже слишком стара.

– Боже мой! – воскликнула Сильвия. – Что за Безысходность! Я бы бросилась в огонь, застрелилась или выпрыгнула из окна – хоть что-то бы сделала!

– Что? – язвительно спросила Филлис. – Может, вы на нашем месте и смогли бы, но лично я в этом сомневаюсь. Нет, – продолжила она более спокойным и циничным тоном, – такова наша жизнь, и мы должны извлечь из нее максимум пользы. Только я хочу, чтобы вы поняли, почему мы пришли сюда и сидим молча. Видите ли, мы бы хотели вести такую жизнь, как у вас, но теперь сомневаемся, что смогли бы. Все вы, – обвела она рукой комнату, – считаете нас кокетливыми модницами; в сущности, так оно и есть. И все же мы бы могли быть кем-то большим. Звучит, наверное, жалко? – тут она сухонько рассмеялась. – Пообещайте мне одну вещь, мисс Тристрам: что будете навещать нас и позволите иногда приходить к вам. А теперь, Розамунда, нам и правда пора.

Они уехали, и уже в кэбе Филлис удивлялась своей вспышке, но чувствовала, что ей это понравилось. Обе девушки были несколько взволнованы – им не терпелось проанализировать свой дискомфорт и выяснить, что он означает. Накануне вечером в этот же час они возвращались домой более угрюмые и одновременно довольные собой; им наскучило то, чем они занимались, но они знали, что хорошо со всем справились. Им грела душу мысль о том, что они способны на нечто гораздо большее. В этот же вечер им не было скучно, однако они не чувствовали, что хорошо справились со своей задачей, когда им выпала такая возможность. Обсуждение в спальне прошло немного уныло; погружаясь в свое истинное «Я», Филлис впустила в это сокровенное место порыв холодного воздуха. Она спрашивала себя, чего именно хочет на самом деле и на что годится?! Критиковать оба мира и чувствовать, что ни один из них не дает ей того, в чем она действительно нуждается. Филлис и правда была слишком подавлена, чтобы рассказать о случившемся сестре, а приступ откровенности и вовсе убедил ее, что разговоры до добра не доводят, но если она и может что-то сделать, то должна сделать это сама. Перед сном Филлис успела подумать о том, какое же это облегчение, что леди Хибберт распланировала для них весь завтрашний день; во всяком случае, ей не придется думать самостоятельно, а речные прогулки всегда занимательны.