Полное собрание малой прозы

Спросив моего разрешения, он раскурил трубку и начал пускать большие клубы дыма, раскладывая тома перед собой по порядку. Но я продолжала держать в руках первую книгу, пачку пергаментных листов, и он, казалось, не замечал ее отсутствия.

– Полагаю, вам было бы жаль расстаться хоть с чем-то из этих бумаг? – рискнула спросить я, прикрыв свое истинное желание смешком.

– Расстаться? – повторил он. – С чего бы мне расставаться? – Мистер Мартин, очевидно, не понял намека, а мой вопрос не вызвал у него подозрений, чего я так боялась. – Нет-нет, – продолжал он, – я нахожу их слишком ценными. Мисс, эти старые бумаги раньше помогали мне отстаивать свои права в суде; кроме того, людям нравится, чтобы рядом была семья; я бы чувствовал себя, ну, вы понимаете, немного одиноким без дедушек и бабушек, дядей и тетушек, – он говорил так, словно признавался в своей слабости.

– Вполне вас понимаю, – сказала я.

– Осмелюсь предположить, мисс, что и вам знакомо это чувство, а здесь, в столь уединенном месте, родня ценится гораздо выше, чем вы можете себе представить. Я часто думаю о том, что без своих родственников и знать не знал бы, как скоротать время.

Ни мои, ни его слова, которые я пытаюсь процитировать, не могут в полной мере передать то странное ощущение от его рассказа: будто все эти родственники – дедушки времен Елизаветы40, а то и бабушки времен Эдуарда IV41 – так сказать, просто притаились за углом. В его голосе, однако, не было ни капли гордости за своих предков – только личная привязанность сына к родителям. Все поколения, казалось, представали в его сознании в одном и том же чистом свете. Это был не совсем свет сегодняшнего дня, но и не тот, что мы обычно называем светом прошлого. Никакой романтики – только здравомыслие и свет, в котором фигуры прошлого казались солидными, основательными и, пожалуй, очень похожими на то, какими они были при жизни.

Нетрудно вообразить, как Джаспер Мартин возвращается с фермы и с полей и уединяется здесь ради общения со своими предками; как он слышит их голоса почти так же, как голоса рабочих, доносящиеся с полей через открытое окно в жаркий солнечный день.

Теперь, вспоминая свое первоначальное намерение спросить, не продаст ли он эти бумаги, я почти краснела: настолько это казалось неуместным и дерзким. К тому же, как ни странно, на время меня оставил привычный антикварный пыл. Вся моя тяга к старинным вещам, ко всем этим мелким приметам возраста, исчезла, потому что они вдруг показались мне случайными, пустяковыми и совершенно несущественными по сравнению с тем, что стояло за ними на самом деле. В случае с предками мистера Мартина антиквару просто нечего было делать – ровно так же, как и не нужен был сам антиквар для того, чтобы изложить историю этого человека.

Они, сказал бы он мне, такие же люди из плоти и крови, как и я, а тот факт, что они мертвы уже пять столетий, меняет их не больше, чем стекло, которым вы накрываете холст, меняет картину под ним.

И если предложение о покупке было дерзостью, то просьба одолжить казалась вполне естественной, пускай и глуповатой.

– Что же, мистер Мартин, – сказала я с меньшим рвением и трепетом, чем могла бы ожидать от себя в подобных обстоятельствах, – я подумываю остановиться на неделю или около того в вашем округе, в отеле “Swan” в Гартеме, и буду очень признательна, если вы одолжите мне эти бумаги на время моего пребывания, чтобы я могла просмотреть их. Вот моя визитка. Мистер Лэйтом (крупный здешний землевладелец) расскажет вам обо мне все. – Я догадывалась, что мистер Мартин не тот человек, которому следует доверять порывам великодушия.

– О, мисс, да бросьте, – небрежно бросил мистер Мартин, как будто моя просьба не заслуживала особого внимания. – Если вам так нравятся эти старые бумаги, можете с ними ознакомиться.

Однако он, по-видимому, все же удивился, и поэтому я добавила:

– Я с большим интересом отношусь к семейным историям, даже если они не мои собственные.

– Пожалуй, это и правда занимательно, если у вас есть время на чтение, – вежливо согласился мистер Мартин, хотя мне показалось, что его мнение о моих умственных способностях порядком ухудшилось. – Что именно вам интересно? – спросил он, протягивая руку к хозяйственным журналам Джаспера и племенным книгам Уиллоби.

– Что ж, начну, пожалуй, с вашей бабки Джоан, – сказала я, – мне нравится начинать с истоков.

– Прекрасно, – улыбнулся он, – хотя я не думаю, что вы найдете там что-то необычное; она была такой же, как и все мы, – ничем не примечательной, насколько я могу судить…

И все же я ушла с дневником Джоан под мышкой; Бетти настояла на том, чтобы завернуть его в коричневую бумагу, дабы скрыть необычность содержимого, ведь я решила нести его сама, а не отправлять с мальчишкой, который развозит письма на велосипеде.

(1)

Нынешнее положение дел, которое, как говорит моя матушка, менее безопасное и менее счастливое, чем когда она была девочкой, заставляет нас держаться в пределах наших собственных владений. После наступления темноты, а в январе солнце садится ужасно рано, мы не должны покидать пределов поместья; мать выходит на улицу с большой связкой ключей, когда становится слишком темно, чтобы шить. «Все здесь?» – кричит она и звонит в колокольчик на тот случай, если кто-то из наших мужчин еще работает в поле. Затем она запирает ворота на замок и таким образом отгораживает нас от мира. Иногда я бываю смелой и безрассудной, когда над землей, сверкающей от инея, восходит луна, и мне кажется, будто я чувствую, как вся эта свободная и прекрасная страна: вся Англия, и море, и суша – обрушивается, словно морские волны, на наши железные ворота, снова и снова разбиваясь о них на протяжении длинной непроглядной ночи. Однажды я вскочила с кровати и влетела в комнату матери с криком: «Впустите их! Впустите их! Мы умираем от голода!» «Там солдаты, дитя мое, – кричала она, – или ты слышала голос отца?» Она подбежала к окну, и мы вместе смотрели на серебристые поля, и все было спокойно. Но я не могла объяснить, что именно мне послышалось; она велела мне идти спать и быть благодарной за то, что между мной и миром есть крепкие врата.

Но в другие ночи, когда дует дикий ветер и луна скрывается за налетевшими тучами, я рада придвинуться поближе к камину и думать о том, что все те злодеи, которые рыщут по переулкам и прячутся сейчас в лесах, не смогут прорваться в наши огромные ворота, как бы они ни старались. Прошлая ночь была именно такой; они часто приходят зимой, когда мой отец в Лондоне, все братья в армии, кроме младшего, Джереми, а маме приходится вести хозяйство, командовать людьми и следить за соблюдением распорядка. После того как церковный колокол пробьет восемь раз, мы не можем жечь свечи и поэтому сидим у горящих поленьев со священником Джоном Сэндисом и одним или двумя слугами, которые спят с нами в доме. Затем моя мать, которой не сидится без дела даже после наступления темноты, сматывает пряжу в клубок, чтобы легче вязалось, в большом кресле у камина. Когда шерсть запутывается, она сильно ударяет железной кочергой, так что искры пламени разлетаются во все стороны; она наклоняется еще ближе к рыжевато-коричневому свету, и можно рассмотреть ее благородную внешность, несмотря на возраст – ей больше сорока, – и глубокие морщины, которыми долгие раздумья исполосовали ей лоб. На матери тонкий льняной чепец, плотно прилегающий к голове, взгляд глубокий и строгий, а щеки цвета зимних яблок. Быть дочерью этой женщины – великое счастье, и я надеюсь, что когда-нибудь такая же власть будет и у меня. Она правит всеми нами.

Сэр Джон Сэндис, священник, несмотря на все свои церковные обязанности, является слугой моей матери; он покорно, хотя и ворчливо, исполняет ее волю и никогда не бывает так счастлив, как тогда, когда она просит у него совета, но потом все равно поступает по-своему. Произнеси я нечто подобное вслух, пускай даже шепотом, мать устроила бы мне настоящую взбучку, ведь она верная дочь Церкви и почитает своего священника. Есть еще, повторюсь, Уильям и Энн – слуги, которые очень стары, поэтому мать хочет, чтобы они делили с нами тепло. Однако Уильям такой дряхлый, такой сгорбленный от посадок и вскапывания, такой измученный и истерзанный солнцем и ветром, что с тем же успехом можно предложить ободранной болотной иве погреться у камина и присоединиться к разговору. И все же память у Уильяма крепкая, как корни дерева, и если бы он мог рассказать нам, что повидал на своем веку, а он порой и правда пытается, то было бы весьма любопытно послушать. Старушка Энн, которая нянчила и меня, и мою мать, до сих пор чинит нашу одежду и знает о домашнем хозяйстве больше, чем кто-либо еще, за исключением моей матери. Энн может рассказать историю каждого стула, стола и гобелена в доме, но больше всего ей нравится обсуждать с матушкой и сэром Джоном мужчин, которые лучше других подошли бы мне в качестве мужа.

Пока светло, я обязана читать вслух, ибо только я умею читать, хотя мать умеет писать и знает правописание лучше, чем было принято в ее времена, а отец прислал мне из Лондона рукопись мистера Джона Лидгейта42 под названием «Стеклянный дворец». Это поэма о Елене и осаде Трои43.

Вчера вечером я читала о Елене, о ее красоте и женихах, о прекрасном городе Трое, а они молча слушали, потому что, хотя никто из нас не знает, где эти места, мы хорошо представляем их; мы оплакиваем страдания воинов и представляем себе эту статную женщину, которая, полагаю, была чем-то похожа на мою мать. Мать топает ногой и живо представляет себе все события – я знаю, ибо вижу, как блестят ее глаза и как она вскидывает голову. «Наверное, это происходило в Корнуолле, – сказал сэр Джон, – где король Артур44 жил со своими рыцарями. У меня есть истории о его деяниях, и я мог бы их рассказать, но память уже подводит».

– Ах, но есть же прекрасные истории о северянах, – вмешалась Энн, чья мать была родом из тех краев, – я часто пела их своему хозяину, да и вам тоже, мисс Джоан.

– Читай дальше, Джоан, пока светло, – велела мать. Мне и правда кажется, что она слушала внимательней всех и больше остальных возмущалась, когда в церкви неподалеку колокола возвестили о комендантском часе. И все же она называла себя старой дурой за то, что слушала эти истории, вместо того чтобы заниматься счетами для моего отца, который сейчас в Лондоне.

Когда темнеет и я перестаю видеть текст, они начинают обсуждать положение дел в стране; рассказывают страшные истории о заговорах, сражениях и кровавых деяниях, что творятся вокруг. Но, насколько я могу судить, сейчас все же ничуть не хуже, чем обычно, и мы в Норфолке сегодня мало чем отличаемся от людей во времена Елены, где бы она ни жила. Не в прошлом ли году Джейн Морисон была похищена накануне своей свадьбы?

В любом случае история Елены стара как мир; мать говорит, что эти события произошли задолго до ее рождения, а грабежи и поджоги продолжаются и по сей день. Так что их разговоры заставляют меня, да и Джереми тоже, вздрагивать при каждом шорохе и принимать каждый грохот больших ворот за таран какого-нибудь бродячего разбойника.

Еще хуже, когда приходит время ложиться спать, камин гаснет, и мы на ощупь поднимаемся по огромной лестнице и идем по коридорам, где окна отливают серым, в свои холодные спальни. Окно в моей комнате разбито и заткнуто соломой, но порывы ветра проникают внутрь и треплют гобелен на стене, а мне начинает казаться, будто на меня несутся лошади и рыцари в доспехах. Прошлой ночью я молилась, чтобы огромные ворота устояли, а грабители и убийцы прошли мимо.

(2)

Рассвет, даже холодный и унылый, не перестает пронзать все мое тело, будто стрелами из сверкающего льда. Я раздвигаю плотные шторы и ищу в небе первые лучи пробивающегося солнца, а значит, и жизни. Прислонившись щекой к оконному стеклу, я представляю, что прижимаюсь как можно плотнее к массивной стене времени, которая вечно поднимается, и притягивает, и вдыхает в нас новую жизнь. Хочу успеть вкусить это мгновение, пока оно не распространилось на весь остальной мир! Хочу вкусить самое новое и самое свежее. Из своего окна я вижу церковный двор, где похоронено множество моих предков, и в своей молитве я жалею этих бедных мертвецов, вечно качающихся на волнах времени, и вижу, как прилив швыряет их туда-сюда. Давайте же пользоваться даром настоящего и радоваться жизни. Признаюсь, эти слова – часть моей утренней молитвы.

Сегодня целый день шел сильный дождь, и мне пришлось провести утро за шитьем. Мать писала отцу письмо, которое Джон Эш возьмет с собой в Лондон на следующей неделе. Мои мысли, естественно, были заняты этим путешествием и великим городом, который я, возможно, никогда не увижу, хотя и мечтаю о нем. В путь отправляются на рассвете, ведь в дороге лучше проводить как можно меньше ночей. Джон поедет с тремя людьми, которым тоже надо в Лондон; я часто видела, как они отъезжают, и мечтала поехать с ними. Они собираются во дворе, когда на небе еще горят звезды; выходят местные жители, закутанные в плащи и странные одежды, а моя мать выносит каждому путнику по большой кружке крепкого эля. Лошади навьючены спереди и сзади, но не настолько, чтобы мешать им в случае чего пуститься галопом; путники хорошо вооружены и плотно закутаны в меховые одежды, потому что зимние дни коротки и морозны, а ночевать, возможно, придется под живой изгородью. Великолепное зрелище на рассвете; лошади грызут удила и рвутся в путь; толпятся люди. Они желают счастливого пути и передают послания друзьям в Лондоне, а когда часы бьют четыре, путники разворачиваются, прощаются с моей матерью и остальными, а потом спешно отправляются в путь. Многие юноши и девушки провожают путников, пока те не скроются в тумане, ведь мужчины, которые уезжают на рассвете, довольно часто никогда больше не возвращаются домой.

Я представляю, как они целый день едут верхом по заснеженным дорогам, и вижу, как спешиваются у святилища Пресвятой Богородицы и возносят ей почести, молясь о благополучном прибытии. Есть только одна дорога, и она проходит через обширные земли, где живут лишь грабители и убийцы, ибо им не место среди обычных людей, а жить приходится с дикими животными, которые тоже убивают и обгладывают ваши кости. Жуткая поездка, но, право же, я думаю, что хотела бы хоть раз проделать этот путь по суше, как корабль по морю.

В полдень путники добираются до постоялого двора – они есть на всем пути до Лондона, – где можно передохнуть. Трактирщик рассказывает о том, что ждет путников впереди, и расспрашивает о приключениях на дороге, чтобы предупредить всех, кто едет тем же путем. Однако медлить нельзя, надо ехать дальше, чтобы добраться в безопасное место, прежде чем ночь выпустит на свободу всех свирепых тварей, которые днем прячутся. Джон часто рассказывал, что с наступлением темноты воцаряется тишина, каждый из путников держит наготове ружье, и даже лошади навостряют уши и не нуждаются в понукании. Выезжаешь на гребень холма и с опаской смотришь вниз, не шевельнется ли кто-нибудь в тени елей у обочины. Тогда Робин, веселый мельник, выкрикивает обрывок песни, и все они, взяв себя в руки, смело скачут с холма вниз, опасаясь, что дыхание ветра, словно глубокий вздох женщины, вселит панику в их сердца. А потом кто-нибудь из них приподнимается в стременах и видит вдали огонек ночлежки. И если Богородица к ним милостива, они доберутся до нее в целости и сохранности, пока мы дома стоим на коленях и молимся за них.

(3)

Сегодня утром моя мать оторвала меня от чтения книги и позвала к себе на разговор. Я нашла ее в маленькой комнатке, где обычно сидит мой отец, занимаясь судебными списками45 и другими юридическими бумагами. Именно там сидит моя мать, когда исполняет обязанности главы семьи. Я сделала глубокий реверанс, думая, что уже догадалась, зачем она послала за мной.

Перед ней лежал лист, исписанный мелким почерком. Она велела прочесть его вслух, но, прежде чем я успела взять в руки бумагу, мать воскликнула: «Нет, я сама тебе расскажу».

– Дочь моя, – торжественно начала она, – тебе давно пора замуж. В самом деле, лишь неспокойная ситуация в стране, – вздохнула она, – и наши собственные затруднения так надолго отсрочили это. Ты сама-то часто думаешь о браке? – Она посмотрела на меня, хитро улыбнувшись.

– Я не хочу покидать вас, – ответила я.

– Ну что ты, дитя мое, не говори как ребенок, – рассмеялась она, хотя я думаю, что моя привязанность ей польстила.

– Кроме того, если выйдешь замуж за того, кого выберу я, – она постучала пальцем по документу, – далеко ехать не придется. Ты могла бы, к примеру, управлять землями Керфлинга, чьи владения примыкают к нашим, и стать хорошей соседкой. Владеет ими сэр Эмиас Бигод, представитель древнего рода. Думаю, это самая подходящая партия, о какой мать может мечтать для своей дочери, – рассуждала она, поглядывая на лежащий перед ней документ.

Поскольку я видела сэра Эмиаса всего один раз, когда тот возвращался домой вместе с моим отцом после заседаний в Норидже, и поскольку тогда наше общение ограничилось лишь чинным предложением бокала вина и реверансом с моей стороны, мне нечего было добавить к словам матери. Я знала только, что у сэра Эмиаса красивое искреннее лицо, а если в его волосах и была седина, то не такая сильная, как у моего отца, да и земли его действительно граничили с нашими, так что мы вполне могли бы жить вместе долго и счастливо.

– Ты должна знать, дочь моя, что замужество, – продолжала мать, – это великая честь и тяжкое бремя. Выйдя замуж за такого человека, как сэр Эмиас, ты станешь не только главой его семьи, что уже немало, но и главой его рода на веки вечные, а это еще более ответственно. Мы не говорим о любви так, как поет этот ваш бард, – как о страсти, огне и безумии.

– Он всего лишь выдумщик, матушка, – выпалила я.

– В реальной жизни такого не бывает, по крайней мере мне думается, что это редкость. – Мать привыкла все обдумывать, прежде чем говорить. – Однако это не имеет отношения к делу. Вот, дочь моя, – и она развернула передо мной документ, – письмо от сэра Эмиаса твоему отцу; он просит твоей руки и желает знать, есть ли другие предложения и какое у тебя приданое. Он сообщает нам, что именно дает со своей стороны. Отдаю этот документ тебе, чтобы ты сама прочитала и решила, справедливо ли такое соглашение.

Я уже знала, какие земли и деньги мне полагаются; знала я и то, что раз у отца нет других дочерей, то приданое мое будет немалым.

Чтобы остаться в этом краю, который мне так люб, и жить рядом с матерью, я согласна и на меньшее, чем мне положено как по деньгам, так и по угодьям. Однако серьезность этого обязательства будто прибавила мне несколько лет, когда я получила от матери свиток. С самого детства я постоянно слышала, как родители говорили о моем замужестве, и за последние два-три года, насколько я знаю, было рассмотрено несколько брачных соглашений, которые так ни к чему и не привели. Однако молодость уходит, и мне давно пора решаться на союз.

Конечно, я долго думала, пока в полдень не прозвенел обеденный колокольчик, об огромной чести и бремени брака, как рассуждала о нем матушка. Никакое другое событие в жизни девушки не сулит столь же значительных перемен, ведь если в отцовском доме она была тенью и не привлекала особого внимания, то замужество внезапно придает ей вес, который нельзя не замечать и с которым отныне будут считаться. Это, конечно, в том случае, если брак сложится удачно. И каждая девушка ждет этой перемены с интересом и тревогой, ибо станет ясно, быть ей вечно почтенной и авторитетной женщиной, как моя мать, или же у нее нет ни веса, ни ценности. Ни в этой жизни, ни в следующей.

И если я удачно выйду замуж, на меня ляжет бремя великого имени и обширных земель; многочисленные слуги будут называть меня госпожой; я стану матерью сыновей; в отсутствие мужа я буду управлять его людьми, заботясь о стадах и посевах и следя за его врагами; в шкафах я буду хранить добротное белье, а сундуки мои будут набиты пряностями и припасами; своей иглой я исправлю и восстановлю то, что поизносилось и пострадало от времени, поэтому, когда я умру, моя дочь обнаружит в шкафах множество изысканных нарядов, причем в лучшем состоянии, чем они достались мне. И когда я умру, местные жители будут три дня приходить к моему телу, молясь и говоря только хорошее, и по воле моих детей священник отслужит мессу за упокой моей души, и в церкви во веки веков будут гореть свечи.

(4)

Посреди этих размышлений меня сперва прервал обеденный колокольчик – опаздывать нельзя, иначе помешаешь молитве сэра Джона и останешься без пудинга, – а затем, когда я хотела вернуться к своим мечтам о замужестве, мой брат Джереми настоял, чтобы мы прогулялись с Энтони, главным управляющим моего отца, не считая матери, разумеется.

Энтони – грубый человек, но мне он нравится, ведь он верный слуга и знает о земле и овцах столько, сколько не знает ни один другой человек в Норфолке. Именно он в прошлый Михайлов день проломил голову Ланселоту за сквернословие в адрес моей матери. Он вечно ходит по нашим полям и, как я ему говорю, знает их лучше и любит их больше, чем любой другой человек. Он привязан к этому клочку земли и видит в нем множество красот и прелестей, которые мужчины обычно видят в своих женах. А поскольку мы таскаемся за ним с тех пор, как научились ходить, часть его привязанности передалась и нам; Норфолк и местный приход Лонг-Уинтон для меня как родная бабушка: нежная покровительница, дорогая, знакомая и молчаливая, с которой мы однажды еще встретимся. Какое блаженство было бы никогда не выходить замуж и не стареть, а провести всю жизнь бесхитростно и умиротворенно среди деревьев и рек, ведь только среди них можно сохранить спокойствие и детскую непосредственность, несмотря на все беды этого мира! Замужество или любая другая большая радость затуманят ясный взгляд, которым я пока еще обладаю. И при мысли о том, что его можно потерять, я глубоко в душе воскликнула: «Нет, никогда я не оставлю тебя ни ради мужа, ни ради любовника», – и тут же принялась гоняться за кроликами по пустоши с Джереми и собаками.

День был холодный, но ясный, словно солнце сделано из сверкающего льда, а не из огня, да и лучи его – длинные сосульки, которые тянутся от неба к земле. Они разбивались о наши щеки и мелькали над болотом. И вся округа казалась пустой, если не считать нескольких шустрых кроликов, но целомудренной и прекрасной в своем одиночестве. Мы бегали, чтобы согреться, и болтали, когда в жилах бурлила кровь. Энтони шел прямо, как будто его походка была лучшей в мире защитой от холода. Конечно, когда мы подходили к сломанной изгороди или к силкам для кроликов, он снимал перчатки, опускался на колено, словно на улице лето, и осматривал их. Однажды мы наткнулись на странного человека: ссутулившись, он шел по дороге, одетый во что-то ржаво-зеленое и будто потерянный. Энтони крепко держал меня за руку; по его словам, то был преступник, укрывшийся в святилище и вышедший за дозволенные пределы в поисках пищи. Он грабитель или убийца, а может, просто должник. Джереми клялся, что видел кровь на его руках, но Джереми – всего лишь мальчик, которому хотелось защитить нас всех своим луком и стрелами.

У Энтони были какие-то дела в одном из коттеджей, и мы зашли вместе с ним, чтобы не мерзнуть. По правде говоря, я с трудом вынесла духоту и запах. Там живут Беатрис Сомерс и ее муж Питер, у них есть дети, но их дом больше похож на кроличью нору на вересковой пустоши, чем на дом человека. Крыша у них из хвороста и соломы, пол – утоптанная земля, из которой не растут ни трава, ни цветы; в углу горел хворост, от дыма щипало глаза. Вместо стульев – гнилое бревно, на котором сидела женщина, кормившая ребенка. Она посмотрела на нас не с испугом, а с недоверием и неприязнью, ясно читавшимися в ее глазах, и еще крепче прижала к себе ребенка. Энтони заговорил так, словно это не женщина, а какое-то животное с острыми когтями и хищным взглядом; он стоял рядом и, казалось, был готов раздавить ее своим огромным ботинком. Женщина не шелохнулась и сидела молча, а я сомневалась, могла ли она вообще говорить или способна только на рычание и вой.

На улице мы встретили Питера, возвращавшегося домой с болот, и, хотя он с нами поздоровался, казалось, в нем не больше человеческих чувств, чем в его жене. Он оглядел нас и, похоже, восхитился моим цветастым плащом, а затем скрылся в своей норе, где будет, полагаю, спать до утра на земле, завернувшись в сухой папоротник. Именно такими людьми мы и должны управлять; их нужно топтать ногами и бичевать, чтобы они выполняли ту единственную работу, на которую способны, иначе они разорвут нас на куски своими клыками. Так говорил Энтони, уводя нас, а потом стиснул кулаки и поджал губы, как будто готов был стереть в порошок этого бедолагу. Но вид того уродливого лица испортил дальнейшую прогулку; казалось, что даже в моей любимой стране расплодились подобные существа. Мне мерещились такие же глаза в зарослях дрока46 и подлеска.