Полное собрание малой прозы

Возможно, мои читатели не знают, кто я такая. Поэтому, хотя подобная практика необычна и не принята – ведь мы знаем, насколько скромны писатели, – я без колебаний скажу, что я мисс Розамунда Мерридью сорока пяти лет от роду – я неизменно честна! – и что я завоевала значительную известность в своей профессии благодаря исследованиям системы землевладения в средневековой Англии. В Берлине мое имя на слуху; во Франкфурте устроили бы суаре в мою честь, не говоря уже о том, что обо мне порой судачат в кулуарах Оксфорда и Кембриджа. Возможно, прозвучит убедительней – такова уж природа человека, – если я заявлю, что променяла мужа, семью и дом, в котором могла бы встретить старость, на фрагменты пожелтевшего пергамента: лишь немногие могут их прочесть, и еще меньшее число людей захотели бы их читать, даже если бы могли. Но как матери, о которых я иногда не без любопытства читаю в соответствующей литературе, лелеют своих самых уродливых и глупых отпрысков, так и я испытываю какую-то материнскую любовь к этим сморщенным и блеклым карликам; в реальной жизни я вижу их калеками с несуразными лицами, но все же с блеском гениальности в глазах. Не буду разжевывать эту фразу: шансов на успех не больше, чем если бы одна из тех матерей, с которыми я себя сравниваю, решила объяснить, почему ее калека-сын на самом деле прекрасный мальчик и почему он красивее своих братьев.

В любом случае мои исследования сделали из меня странствующую коробейницу, вот только я привыкла покупать, а не продавать. Я бываю в старых фермерских коттеджах, в обветшалых усадьбах, в домах священников, в церковных ризницах и всегда с одним и тем же вопросом: «А можете показать мне какие-нибудь старые бумаги?» Нетрудно догадаться, что лучшие времена этого «спорта» прошли; старье стало самым ходовым товаром, а государство со своими комиссиями [комитетами?], можно сказать, положило конец частным изысканиям. Мне часто говорят, что какой-то чиновник обещал приехать и ознакомиться с архивами владельцев, и это самое «обещание государства» лишает мой жалкий частный голос всякой убедительности.

И все же не мне жаловаться, особенно если вспомнить весьма ценные находки, которые наверняка вызвали бы неподдельный интерес у историков, а некоторые из них, в силу своей отрывочности и неожиданной яркости, радуют меня и того больше. Внезапный свет, падающий на ноги леди Элизабет Партридж, освещает всю Англию, включая короля на троне. Ей понадобились чулки! И ничто другое не позволяет так ощутить реальность средневековых ног и, следовательно, средневековых тел, и, если подняться на самый верх, средневековых мозгов, – и вот вы уже оказываетесь в той самой эпохе, в ее начале, середине или конце. И это подводит меня к продолжению рассказа о собственных достижениях. Говорят, мои исследования системы землевладения в XIII, XIV и XV веках вдвойне ценны благодаря моему замечательному таланту представлять материал в контексте жизни того времени. Я имею в виду, что особенности землевладения не всегда так уж сильно определяли жизнь мужчин, женщин и детей; я часто позволяю себе намекать, что эти особенности, которые так сильно восхищают нас, служат скорее свидетельством небрежности наших предков, нежели их удивительной скрупулезности. Ибо какой здравомыслящий человек, дерзну заметить, стал бы тратить свое время на усложнение законов в угоду полудюжине антикваров, которые родятся через пять сотен лет после того, как он сойдет в могилу?!

Мы не будем разбирать здесь данный аргумент, из-за которого я нанесла и получила множество сильнейших ударов; я подняла эту тему только для того, чтобы объяснить, почему я сделала эти исследования лишь фоном для отдельных сцен семейной жизни, включенных в мой текст, – как цветок, выросший из переплетенных корней; как искра, высеченная из кремня.

Если вы прочтете мою работу под названием «Манориальные свитки29», вас восхитят или возмутят – тут уж все зависит от темперамента – некоторые отступления в тексте.

Я не постеснялась посвятить несколько страниц, набранных крупным шрифтом, живому, как на картине, изображению той или иной сцены из жизни людей того времени; вот я стучусь в дверь крепостного и застаю его жарящим кроликов, на которых он незаконно охотился; вот владелец поместья отправляется в очередное путешествие или выводит собак на прогулку в поле, или сидит в кресле с высокой спинкой, старательно выводя цифры на глянцевом листе пергамента. А вот леди Элинор за шитьем, рядом с ней на низком табурете сидит дочь и тоже шьет, но менее усердно. «Дитя мое, ты выйдешь замуж быстрее, чем сошьешь себе приданое», – упрекает мать.

Ах да, чтобы увидеть всю картину, нужно изучить мою книгу! Критики всегда попрекают меня двумя вещами: во-первых, говорят они, подобные отступления были бы хороши в книгах по истории того времени, но они не имеют никакого отношения к системе средневекового землевладения; во-вторых, жалуются они, я не привожу никаких доказательств, чтобы придать своим словам хоть какую-то убедительность. Хорошо известно, что выбранный мною период более скуден на записи частных лиц, чем любой другой, и если вы не черпаете свое вдохновение из «Писем Пэстонов»30, то вам, как и любому другому рассказчику, придется довольствоваться лишь воображением. И это, как мне говорят, в каком-то смысле полезное дело, вот только оно не имеет ничего общего с более суровым искусством историка. Но здесь я снова возвращаюсь к тому знаменитому спору, который я с таким рвением вела в «Историческом ежеквартальнике». Пора заканчивать с этим вступлением, иначе какой-нибудь своенравный читатель может захлопнуть книгу и заявить, что ему уже все понятно: «Опять двадцать пять – склоки антикваров!» Позвольте мне подвести под этим черту и оставить позади все вопросы о добре и зле, правде и вымысле.

Одним июньским утром два года назад мне случилось ехать по Тетфорд-роуд из Нориджа в Ист-Харлинг31. Я возвращалась с самой что ни на есть бесплодной вылазки в поисках документов, которые, как я полагала, покоятся в руинах Кайстерского аббатства32. Потрать мы на изучение собственных руин хотя бы десятую часть тех сумм, что ежегодно идут на раскопки греческих городов, история Англии выглядела бы совершенно иначе!

Вот чем были заняты мои мысли, и все же зоркий археологический взгляд продолжал невольно изучать местность, по которой мы проезжали. Именно благодаря археологическому чутью я в какой-то момент подскочила в своей повозке и приказала кучеру резко повернуть налево. Мы проехали по аллее древних вязов, но настоящей приманкой, привлекшей мое внимание, стала небольшая древняя стена в конце дороги, изысканно обрамленная зелеными ветвями, и дверной проем, очерченный резными линиями по белому камню.

Когда мы приблизились, оказалось, что дверной проем окружен длинными низкими стенами с бежевой штукатуркой, а поверх них на небольшой высоте была крыша из красной черепицы, и наконец передо мной предстал весь этот величественный дом, построенный буквой «Е», хотя средняя его часть уже исчезла.

Это была одна из тех скромных старинных усадеб, которые спустя много веков сохранились почти нетронутыми и никому не известными, ибо они слишком незначительны, чтобы их сносить или перестраивать, а владельцы слишком бедны для подобных амбиций. Потомки основателя продолжают жить там, странным образом не замечая уникальности своего дома, частью которого они являются в той же степени, что и высокий кухонный дымоход, почерневший от многовекового дыма. Конечно, они бы предпочли дом побольше и, я уверена, не сразу решились бы продать этот старый, если бы им предложили хорошие деньги. Однако есть какое-то естественное и бессознательное ощущение аутентичности. Невозможно сентиментально относиться к дому, в котором твоя семья живет уже пятьсот лет. Это именно то место, думала я, звоня в дверной колокольчик, хозяева которого наверняка владеют уникальными рукописями и продадут их первому попавшемуся старьевщику так же легко, как продали бы помои для свиней или старую древесину. В конце концов, я болезненно эксцентрична, а эти люди вполне здоровы и адекватны. «Они что, сами писать не умеют? – скажут мне. – Да и чего стоят старые письма? Я всегда сжигаю свои или делаю из них “шляпки” для банок с вареньем».

Наконец мне открыла горничная и задумчиво уставилась на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такая и по какому делу явилась.

– Кто здесь живет? – спросила я.

– Мистер Мартин, – изумленно ответила она, как будто я спросила имя нынешнего короля Англии.

– А имеется ли миссис Мартин, дома ли она, и могу ли я ее увидеть?

Девушка махнула рукой, чтобы я следовала за ней, и молча повела меня к человеку, который, надо думать, был готов взять на себя ответственность отвечать на мои странные вопросы.

Меня провели через большой зал, обшитый дубовыми панелями, в комнату поменьше, где румяная женщина моего возраста шила на машинке пару брюк. Она выглядела как экономка, но горничная шепнула мне на ухо, что это миссис Мартин.

Она встала, жестом давая понять, что не привыкла принимать гостей по утрам, но все же ясно показывая, что, будучи хозяйкой дома, имеет право узнать, с какой целью я пришла.

У антикваров есть ряд правил, первое и самое простое из которых заключается в том, что при первой встрече не стоит называть свою истинную цель.

– Я проходила мимо вашего дома и взяла на себя смелость – должна сказать вам, я большая поклонница живописных мест – позвонить в дверь, надеясь, что мне позволят осмотреть дом. На мой взгляд, он особенно прекрасен.

– Позвольте узнать, вы хотите его арендовать? – спросила миссис Мартин с приятным акцентом.

– Значит, вы сдаете комнаты? – спросила я.

– О нет, – решительно ответила миссис Мартин. – Этого мы никогда не делаем. Я подумала, что вы, возможно, хотите снять весь дом.

– Он немного великоват для меня, хотя у меня есть друзья…

– Что ж, в таком случае, – радостно прервала меня миссис Мартин, отбросив мысли о выгоде и просто желая проявить любезность, – думаю, я буду рада показать вам дом. Сама я не разбираюсь в антиквариате и никогда не слышала, что у нас какой-то особенный дом. И все же это приятное место, особенно после Лондона.

Она с любопытством оглядела мое платье и фигуру – признаться, под ее ясным и немного сочувственным взглядом я почувствовала себя особенно сгорбленной и ответила на ее негласный вопрос. Действительно, пока мы прогуливались по длинным коридорам, отделанным приятными глазу побеленными дубовыми панелями, пока заглядывали в безупречно чистые комнатки с квадратными окнами в зеленых рамах, выходящими в сад, я увидела простую, но вполне добротную мебель, и мы обменялись немалым числом вопросов и ответов. Ее муж был довольно крупным фермером, но земля сильно подешевела, и теперь им пришлось перебраться в усадьбу, которую не могут сдать, а для них двоих она слишком велика, да еще эти проклятые крысы. Она не без гордости отметила, что усадьба принадлежит семье ее супруга уже много лет – она не знала, сколько точно, но, по слухам, Мартины когда-то были знатными людьми в округе. Она даже обратила мое внимание на то, как благородно звучит и выглядит на письме их фамилия33. Тем не менее в ее гордости чувствовалась и горечь: она говорила как человек, который на собственном горьком опыте убедился, что от благородного происхождения толку мало, когда кругом обветшалые крыши, дешевая земля и расплодившиеся крысы.

Несмотря на то, что комнаты были безупречно чистыми и ухоженными, в них чувствовалась какая-то пустота: выделялись массивные дубовые столы, а единственными украшениями были оловянные кружки да фарфоровые тарелки – и все это, на мой пытливый взгляд, наводило какой-то ужас. Похоже, всякая мелочь, что обычно придает дому уют, была продана. Однако достоинство хозяйки не позволяло предположить, что когда-то здесь было иначе. И все же в том, как она показывала мне почти пустые комнаты, как сравнивала нынешнюю скудость с прежним достатком, мне чудилось едва уловимое сожаление, будто на языке у нее вертелось, что «раньше здесь было лучше». Она будто извинялась, ведя меня из одной спальни в другую, затем в комнаты, которые могли служить гостиными, если бы у людей было время там сидеть, и словно пыталась дать понять, что вполне осознает несоразмерность этого дома ее собственной крепкой фигуре. Все это вместе взятое мешало задать вопрос, который волновал меня больше всего: «А есть ли у вас книги?» И я уже начала было думать, что слишком надолго отвлекла радушную хозяйку от работы за швейной машинкой, как вдруг миссис Мартин, услышав свист с улицы, выглянула в окно и крикнула что-то про обед, а затем повернулась ко мне и с легкой застенчивостью, но явным радушием пригласила пообедать с ними.

– Джон, мой муж, разбирается в нашем старье гораздо лучше меня, и я знаю, что он будет рад возможности с кем-нибудь о нем поговорить. Я твержу ему, что у него это в крови, – рассмеялась она, и я не нашла ни одной веской причины отказываться от приглашения.

В отличие от жены, Джон не подпадал ни под один привычный типаж. Это был мужчина средних лет и среднего телосложения, с темными волосами и смуглым лицом, хотя кожа при этом имела болезненную бледность, не слишком характерную для фермера. У него были длинные усы, которые он все время поглаживал рукой удивительно правильной формы. Глаза у Джона были светло-карие, и мне в них почудилась легкая подозрительность, когда его взгляд остановился на мне. Однако заговорил он с еще более выраженным норфолкским акцентом, чем жена, а его речь, как и одежда, свидетельствовали о том, что передо мной действительно солидный фермер из Норфолка, даже если внешность могла сбить с толку.

Он лишь кивнул, когда я сказала, что его жена любезно показала мне дом, а затем, посмотрев на нее с огоньком в глазах, заметил: «Будь ее воля, старый дом достался бы крысам. Мол, он чересчур велик, и в нем слишком много призраков. Верно, Бетти?» Она лишь едва заметно улыбнулась, как будто давным-давно исчерпала аргументы для этого спора.

Я хотела порадовать мистера Мартина, указав на красоту и возраст дома, но моего восторга он не разделил – лишь сосредоточенно жевал холодную говядину и равнодушно говорил «да» или «нет».

Висевший у него над головой портрет, написанный, возможно, во времена Карла Первого34, был так похож на самого мистера Мартина, особенно если воротничок и твид сменить на горгеру35 и шелковый камзол, что я не преминула отметить это сходство.

– О да, – сказал он без особого интереса, – это мой дед, а может, дед моего деда. У нас здесь сплошные деды.

– Это тот Мартин, который сражался при Бойне36? – небрежно спросила Бетти, положив мне на тарелку еще один кусок говядины.

– При Бойне?! – воскликнул ее муж с недоумением и даже раздражением. – Дорогая, ты путаешь его с дядей Джаспером? Он умер задолго до Бойнской битвы. Его зовут Уиллоби, – продолжил он, обращаясь ко мне, словно желая, чтобы я досконально разобралась в данном вопросе, ибо грубая ошибка в таких простейших сведениях просто недопустима, даже если сам факт не представляет никакого интереса.

– Уиллоби Мартин родился в 1625-м и умер в 1685 году; он сражался при Марстон-Муре37 в чине капитана отряда норфолкцев. Мы всегда были роялистами. Во времена протектората его сослали, он уехал в Амстердам, где купил у герцога Ньюкасла38 гнедую лошадь – у нас до сих пор есть эта порода, – а потом вернулся при Реставрации39, женился на Салли Хэмптон из поместья (их род угас в прошлом поколении), и у них было шестеро детей: четыре сына и две дочери. Он купил Нижний луг, ты же помнишь, Бетти, – резко бросил Джон жене, подстегивая ее необъяснимо слабую память.

– Прекрасно помню, – спокойно ответила она.

– Он прожил здесь остаток жизни; умер от оспы, или того, что называли тогда оспой, а еще заразил свою дочь Джоан. Оба похоронены в одной могиле вон в той церкви.

Мистер Мартин указал пальцем в окно и продолжил обедать. Все это было сказано так резко и даже грубовато, словно он исполнял какую-то обременительную обязанность, но все равно продолжал рассказывать, словно по привычке, хотя эта история давно ему наскучила.

Я не могла не выказать своего интереса к его рассказу, хотя и осознавала, что мои вопросы явно не вызывают интереса у хозяина.

– Похоже, у вас есть какой-то странный интерес к моим предкам, – заметил он, нахмурившись, не то шутя, не то раздражаясь.

– После обеда ты должен показать ей картины, Джон, – вставила его жена, – и всякое старье.

– О, было бы чудесно, – сказала я, – но мне неловко отнимать ваше время.

– О, Джон столько всего знает; он прекрасно разбирается в живописи.

– Любой дурак знает собственных предков, Бетти, – прорычал ее муж, – и все же, если вам действительно интересно, мисс, я с радостью все покажу.

Его любезность и то, как он распахнул передо мной дверь, заставили меня вспомнить о благородстве их фамилии.

Он провел меня по дому, указывая хлыстом на одно темное полотно за другим и резко бросая по два-три слова описания каждому; портреты, очевидно, висели в хронологическом порядке, и, несмотря на грязь и полумрак, поздние из них были слабее по исполнению и изображали менее представительных людей. Военные мундиры встречались все реже, и в XVIII веке мужчины семьи Мартин были запечатлены в табачного цвета одежде простого покроя, а их потомок кратко обозначал их мне как «фермеров» и «того, кто продал ферму Фэн». Жены и дочери со временем вовсе исчезли, словно портреты стали восприниматься не как дань красоте, а как непременный атрибут главы дома.

И все же в голосе этого человека я не уловила никаких признаков того, что мистер Мартин переживает по поводу упадка своей семьи, на членов которой он указывал хлыстом для верховой езды: в его тоне не было ни гордости, ни сожаления; он звучал ровно, как у человека, рассказывающего историю, настолько заученную, что слова давно утратили всякий смысл.

– А вот и последний из них – мой отец, – сказал он, после того как мы медленно обошли зал вдоль стен с картинами.

Я взглянула на холст: портрет, как я поняла, был написан в начале 1860-х каким-то странствующим художником, чья кисть не знала отступлений от натуры. Неумелая рука лишь подчеркнула грубость черт и резкость цвета лица; художнику было легче изобразить фермера, чем передать то тонкое равновесие качеств, которое, по всей видимости, сочеталось и в отце, и в сыне. Художник впихнул натурщика в черный сюртук и туго повязал ему на шею белый галстук – бедный джентльмен, видно, так и не почувствовал себя в этой одежде свободно.

– А теперь, мистер Мартин, – сочла я своим долгом сказать, – хочу лишь поблагодарить вас и вашу жену за…

– Подождите минутку, – прервал он, – мы еще не закончили. Есть книги.

В его голосе слышалось какое-то полушутливое упрямство, как у того, кто, несмотря на собственное безразличие к делу, полон решимости довести его до конца.

Он открыл дверь и пригласил меня войти в небольшую комнату, вернее, кабинет, потому что стол, заваленный бумагами, и стеллажи, уставленные бухгалтерскими книгами, наводили на мысль, что именно здесь хозяин поместья ведет свои дела. Для украшения служили звериные лапы и хвосты, а еще повсюду, на полках и стенах, виднелись чучела животных: они поднимали безжизненные лапы и ухмылялись, высунув гипсовые языки.

– Эти бумаги древнее картин, – сказал он, наклоняясь и с усилием поднимая толстую пачку желтых бумаг. Они не были переплетены или как-то иначе скреплены, а лишь перевязаны толстым шнуром из зеленого шелка с полосками на обоих концах – таким обычно скрепляют пачки засаленных документов, вроде счетов от мясника и квитанций за год. – Это лишь первая пачка, – сказал он, перебирая пальцами листки, как колоду карт, – с 1480 по 1500 год. – Я, как нетрудно догадаться, ахнула, но сдержанный голос Мартина напомнил мне, что энтузиазм здесь неуместен – он и правда показался какой-то дешевкой в сравнении с подлинной вещью.

– Ах, и правда, это очень интересно, можно взглянуть? – только и вымолвила я, хотя моя непослушная рука дрогнула, когда мне небрежно вложили в нее эту пачку. Мистер Мартин даже предложил смахнуть пыль тряпкой, прежде чем осквернять мою белую кожу, но я заверила его, что это не имеет никакого значения, – возможно, слишком напористо, опасаясь, как бы не нашлось более веской причины, по которой мне бы не позволили подержать эти драгоценные бумаги.

Пока он склонился возле книжного шкафа, я поспешно прочла первую надпись на пергаменте.

– Дневник госпожи Джоан Мартин, – продекламировала я, – который она вела в Мартин-холле, Норфолк, в 1480 году от Рождества Христова.

– Дневник моей бабки Джоан, – перебил меня Мартин, оборачиваясь с охапкой книг в руках. – Странная была старушка. Сам я никогда не мог вести дневник. Дальше 10 февраля не заходил, хотя начинал не раз. Взгляните, – он наклонился ко мне, переворачивая страницы и водя пальцем, – тут есть январь, февраль, март, апрель и так далее – все 12 месяцев.

– Так вы прочли дневник? – спросила я в надежде, что он его не читал.

– О да, читал, – небрежно бросил он, словно в этом не было ничего необычного. – Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к почерку, да и орфография у старушки хромала. Но есть там и странные вещи. Так или иначе, я многое узнал от нее об этой земле. – Он задумчиво барабанил пальцем по стопке бумаг.

– А ее историю вы тоже знаете? – спросила я.

– Джоан Мартин, – начал он голосом шоумена, – родилась в 1495 году [1455?]. Она была дочерью Джайлса Мартина, единственной дочерью. Хотя у него было три сына – у нас обычно сыновья. Она вела этот дневник, когда ей было двадцать пять лет. Она прожила здесь всю жизнь, так и не выйдя замуж. На самом деле она умерла в тридцать. Смею предположить, что вы найдете ее могилу там, внизу, вместе с остальными. А вот это, – сказал он, касаясь толстой книги в пергаментном переплете, – на мой взгляд, еще интереснее. Это домовая книга Джаспера за 1583 год. Посмотрите, как старый джентльмен вел свои счета; что они ели и пили; сколько стоило мясо, хлеб и вино; сколько слуг он держал; лошади, кареты, мебель – здесь есть все. Причем по порядку. У меня их десять штук, – он говорил о них с такой гордостью, с какой не высказывался при мне ни об одной другой своей вещи. – Вот еще хорошее чтиво для зимнего вечера, – продолжил он, – это книга Уиллоби, я вам про него рассказывал.

– Он купил лошадь у герцога и умер от оспы, – бойко повторила я.

– Все верно, – кивнул он. – А вот действительно отличная вещь, – продолжил Джон, знаток, рассказывающий о любимой марке портвейна. – Я бы не продал ее и за £20. Здесь имена, родословные, жизнеописания, перечни семейных ценностей, потомков – все расписано, как в Библии, – он произнес несколько странных кличек мертвых лошадей, смакуя их звучание, словно вкус вина. – Спросите жену, если не верите, я и так помню все наизусть, – рассмеялся он и, аккуратно закрыв том, вернул его на полку. – Вот здесь книги учета имущества – все вплоть до текущего года; вот самая последняя. А вот история нашей семьи, – сказал он и развернул длинный пергамент, на котором было начертано замысловатое генеалогическое древо с многочисленными выцветшими росчерками и завитушками средневекового пера.

Ветви со временем разрослись так широко, что их безжалостно обрубали границы листа – например, повисшего в пустоте мужа с десятью детьми, но без жены. Свежими чернилами у самого основания были вписаны имена Джаспера [Джона?] Мартина, хозяина, который показывал мне дом, и его жены Элизабет Клэй; у них было трое сыновей. Его палец проворно скользил по дереву, словно это давно вошло у него в привычку. Голос мистера Мартина журчал, как будто он повторял имена святых или перечислял добродетели в какой-то монотонной молитве.

– Да, – заключил он, сворачивая пергамент и откладывая его в сторону, – пожалуй, эти два документа мне нравятся больше всего. Могу воспроизвести их с закрытыми глазами. Хоть имена дедов, хоть клички лошадей.

– Выходит, вы здесь часто занимаетесь? – спросила я, несколько озадаченная поведением этого странного человека.

– У меня почти нет времени, – ответил он довольно резко, словно после моего вопроса в нем вдруг проснулся фермер. – Зимними вечерами я люблю читать что-нибудь легкое, и по утрам тоже, если рано проснусь. Иногда беру бумаги в постель. Читаю, чтобы уснуть. Семейные имена легко запоминаются, сами собой. Но я, к сожалению, сроду не был силен в науках.