Фантосмия

Глава 1

Глава 1. Мама

Иногда она приходит ко мне во сне.

Без предупреждения, без какой-то особой причины. Просто появляется — как будто никуда и не уходила. Я не удивляюсь, не пугаюсь. Во сне всё кажется естественным. Она рядом. Живая. Такая, какой я её помню — уставшая, но спокойная, с тем самым взглядом, в котором всегда было больше заботы о других, чем о себе.

Мы говорим. О чём — потом почти не вспомнить. Какие-то простые слова, бытовые вещи. Я что-то рассказываю ей, она слушает. Иногда кивает, иногда улыбается. И в эти моменты мне кажется, что всё по-прежнему на своих местах. Что ничего не произошло. Что жизнь не делилась на «до» и «после».

А потом я просыпаюсь.

И всегда есть короткий, почти неуловимый промежуток — несколько секунд, — когда я ещё не до конца понимаю, где нахожусь. В этот момент кажется: она где-то рядом. На кухне. В соседней комнате. Сейчас я встану, пройду — и увижу её.

Но этого не происходит.

Комната остаётся тихой. Утро — обычным. Жизнь — той самой, в которой её уже нет.

Мама умерла рано. Ей было всего 63 года. Мне тогда было 32. Тогда я не до конца понял, что потерял. Возможно, потому, что мама долго и тяжело болела, и мысль о том, что однажды её не станет, уже жила рядом с нами.

Когда я смотрел на неё в последний раз, во мне не было того острого чувства, которого, наверное, ждут в такие моменты. Словно самое важное уже произошло раньше. Словно человек, которого я знал, ушёл ещё до того, как остановилось его сердце.

Я тогда думал, что справился.

Прошли годы, и я понял, что это было не так.

Я живу обычной жизнью. Работа, дела, встречи. Я юрист. У меня есть семья — жена, ребёнок. Всё устроено. Всё, как принято говорить, хорошо. У меня есть то, к чему многие стремятся: стабильность, порядок, понятный завтрашний день.

Но иногда — вот так, без причины — она снова возвращается.

В воспоминаниях. В случайных мыслях. В коротких, почти незаметных вещах: в запахе, в слове, в интонации чужого голоса. И особенно — во сне.

С каждым годом я всё чаще думаю о ней не как о прошлом, а как о чём-то незавершённом. Как будто остался разговор, который я не успел договорить. Как будто есть вещи, которые я должен был сделать, но не сделал.

Я всё чаще представляю её рядом. Не так, как это бывает в воспоминаниях, — а почти по-настоящему. Думаю, что бы я сказал ей сейчас. Как бы помог. Как бы попытался хоть немного облегчить ту жизнь, которую она прожила.

Отец умер рано — в 39 лет. Она осталась одна с пятью детьми. Четверо сыновей и дочь. Помощи ждать было неоткуда. Она тянула всё сама. Работала с утра до вечера. Несла на себе дом, нас, заботы, страхи, усталость. И при этом никогда не жаловалась.

Тогда мне казалось, что это в порядке вещей.

Теперь я понимаю, что это не должно было быть так.

С годами это чувство стало только сильнее. Не как острая боль — скорее как постоянное, тихое давление внутри. Осознание того, что ты что-то не успел. Не додал. Не понял вовремя.

Иногда я ловлю себя на мысли: а что, если бы был шанс всё изменить?

Не свою жизнь. Не ошибки, которые касаются только меня. А её. Её судьбу. Её усталость. Её последние годы.

Что, если бы можно было вернуться назад?

Не на день, не на час — а по-настоящему. Туда, где всё только начинается. Где ещё ничего не потеряно. Где ещё можно что-то исправить.

Я не знаю, откуда появляются такие мысли. Может быть, это просто попытка договориться с самим собой. Может быть — способ не чувствовать вину.

А может быть, это просто память, которая не хочет отпускать.

Но иногда эти мысли становятся слишком настойчивыми.

И в такие моменты мне кажется, что, если бы у меня действительно был шанс — хотя бы один, невозможный, нелепый шанс — я бы сделал всё, чтобы она не ушла так рано.

Всё. Даже если бы пришлось прожить свою жизнь заново.

С тех пор это чувство не отпускает меня: будто где-то в прошлом осталась дверь, которую я однажды не успел открыть.

* * *

С детства у меня были проблемы с сердцем и мучали сильные головные боли. Но если происхождение головных болей я хоть как-то мог себе объяснить — частыми падениями, ударами и другими детскими травмами, после которых моей голове доставалось, пожалуй, чаще, чем следовало бы, — то с сердцем всё оставалось туманным. Я рос в небольшом посёлке, где медицина была, мягко говоря, не на высоком уровне. Это было советское время: ни специалистов, ни оборудования, способных толком разобраться в сердечных болезнях, там попросту не было. Поэтому ни сама болезнь, ни причины её возникновения в детстве для меня так и не были по-настоящему выяснены. Всё лечение, по сути, сводилось скорее к профилактике. Я почему-то особенно хорошо запомнил слова врача-педиатра:

— Тебе нужно больше есть печёную картошку. С кожурой.

Почему я до сих пор это помню?

Позже, уже ближе к пятидесяти, к этому добавились ещё и проблемы с давлением. Что-то, возможно, было приобретённым, но многое, как мне кажется, досталось мне по наследству от мамы.

Конечно, я старался следить за собой: бегал, пытался правильно питаться, не злоупотреблял алкоголем. Но проблемы никуда не уходили, и сегодня мы пришли в поликлинику на ежегодное медицинское обследование.

Всё проходило довольно стандартно пока я не встал на тредмил.

Бег сам по себе меня не пугал. Три-четыре километра без остановки я мог пробежать и раньше, поэтому в тредмил-тесте не видел ничего запредельного. Во время самой нагрузки со мной всё было в порядке. Скорость, конечно, постепенно увеличивали, и этот темп был не совсем моим — я всегда предпочитал бег ровный, спокойный, без лишней резкости. Но сказать, что я уже тогда чувствовал себя плохо или что сердце не справлялось, было бы неправдой. Нет, держался я нормально. Всё изменилось потом, когда, удовлетворившись показаниями приборов, медсестра — или, может быть, практикантка — почти сразу остановила беговую дорожку, не дав мне спокойно перейти на шаг и восстановить дыхание. Именно после этого меня и повело.

Я сошёл с дорожки, вышел из кабинета, сел в кресло напротив — и почти сразу понял, что меня куда-то уносит. Пространство дрогнуло, стены поплыли, и вслед за ними поплыл я сам.

Меня спасло что рядом со мной была моя жена. И теперь вокруг меня суетятся врачи и медсёстры — встревоженные, взбудораженные, напряжённые. Сейчас мне пытаются поставить уже вторую систему, а я куда-то уплываю.

Сознание медленно гаснет. Кажется, мне просто хочется спать. Мне хорошо и спокойно. И даже немного смешно: почему люди вокруг меня там суетятся.

Не знаю, сколько прошло времени. Час? Два? А может, целая ночь? Что сейчас — день или уже вечер?

Тишина.

Рядом никого.

Почему так щекотно глазам?

Я поднимаю руку и дотрагиваюсь до лица. На глазах повязка.

Бинты? Почему?

Почему так сильно пахнет йодом? И откуда эта тяжесть в голове? Разве после скачка давления должна так болеть голова? Почему такое ощущение, будто меня ударили чем-то тяжёлым — молотком или кирпичом?

И ещё этот запах.

Слабый, далёкий, едва уловимый. Но знакомый.

До боли знакомый.

Я пытаюсь понять, откуда его знаю, и вдруг меня словно пронзает догадка.

Это запах из детства.

Так мама готовила рыбу.

Минтай в сметанном соусе.

Сколько раз потом я пытался повторить этот рецепт — и ни разу не смог. Самое главное там было даже не в рыбе, а в соусе. В этом густом, горячем, сливочно-сметанном соусе, в который мы макали хлеб, когда рыба уже была съедена. Я пробовал по-всякому, менял пропорции, добавлял то одно, то другое — всё было не то. Тот самый вкус исчез вместе с ней.

Почему я не спросил у мамы, как она это готовила, пока она была жива?

Где все?

Где жена?

Где медсёстры, врачи?

Я лежал неподвижно, стараясь понять, что со мной происходит.

Что-то было не так.

Не боль — к ней я уже начал привыкать. Другое.

Я опять поднял руку и медленно провёл по лицу, по повязке. Рука показалась странно лёгкой. Слишком лёгкой.

Я замер.

Пальцами правой руки я провёл по кисти и по пальцам левой. Осторожно, словно проверяя себя. Затем ещё раз — уже внимательнее. Потрогал каждый палец, сжал ладонь.

И в этот момент понял: это было невероятно, но они стали меньше.

Я повторил движение, будто надеясь, что ошибся.

Но нет.

Руки были другими.

Точно меньше.

Я осторожно пошевелил ногами. Сначала едва заметно, потом чуть сильнее. Согнул их в коленях.

И снова это странное ощущение.

Они были легче.

И короче.

Я замер, прислушиваясь к себе, словно боялся сделать лишнее движение.

Я коснулся груди — и это ощущение только усилилось. Тело не отзывалось так, как должно было. В нём не было привычной тяжести. Оно казалось чужим. Слишком лёгким. Неправильным.

Я глубже вдохнул.

Дыхание было другим — более частым, поверхностным. Сердце билось быстрее, чем я привык.

Я пытаюсь приподняться, но почти ничего не вижу, и откидываюсь назад на кровать. Сквозь бинт пробивается свет — значит, сейчас светло.

Но почему у меня на глазах бинты?

Что происходит?

И в этот момент до моего слуха донёсся звук — тихий, протяжный, знакомый.

Скрип.

Я замер, прислушиваясь, а потом осторожно напряг спину и чуть приподнялся — совсем немного — и тут же отпустил себя обратно.

Кровать мягко отозвалась подо мной.

Сначала едва заметно — потом глубже, с лёгким покачиванием.

И снова этот звук.

Скрип.

Я повторил движение — уже увереннее. Чуть повёл плечами, дал телу небольшой толчок.

Пружины.

Сомнений не осталось.

Кровать была пружинной.

Я почувствовал это спиной, всем телом — как она слегка прогнулась подо мной, как отозвалась этим старым, забытым скрипом.

Я не спал на таких кроватях уже лет тридцать, если не больше.

Откуда она здесь? В частную поликлинику куда мы с женой пришли для обследования точно нет таких кроватей. Куда меня перевезли?

— Лежи, лежи. Не вставай.

От этого голоса меня будто ударяет током.

Нет.

Этого не может быть.

Я знаю этот голос.

Я слишком хорошо его знаю.

Это голос мамы.

Как?

Я что, брежу?

Или… я умер?

Где я?

— Лежи, лежи. Врачи сказали, тебе нужно полежать. Зачем ты пошёл в сад вслед за братьями? Они у меня ещё получат за это.

Я буквально вжался в кровать.

Сердце заколотилось с частотой работы автомата Калашникова.

Нет. Это невозможно. Дыхание окончательно сбилось.

Секунда — и меня будто бросило в жар. Лоб под повязкой мгновенно вспотел, по вискам потекло тепло. Я сглотнул, но во рту было сухо.

Нет. Нет, этого не может быть.

Я напрягся, словно пытаясь удержать себя в реальности.

Это просто голос. Похожий.

Память сыграла со мной злую шутку… Голова после удара вот и всё.

Какого удара? Я ничего не помню. Я же был на обследовании. Точно помню, что мне стало плохо после тредмила.

Я попытался вдохнуть глубже — не получилось. Воздух шёл рывками. Сердце колотилось быстрее, чем должно было. Слишком быстро.

Меня вдруг передёрнуло — как будто холод прошёл по спине.

Сжав зубы, я пытался собраться с мыслями и понять, что со мной происходит. Этого не могло быть. Она умерла двадцать лет назад, а тот день слишком ясно врезался в память, чтобы ошибиться или принять одно за другое.

Сознание лихорадочно искало объяснение, цепляясь за самое простое и понятное: больница, лекарства, бред, галлюцинации. Да, скорее всего, так и есть. Другого объяснения просто не существовало.

Неподвижно лежа на кровати, я боялся даже шевельнуться, словно одно-единственное движение могло подтвердить, что всё это происходит на самом деле.

Глава 2. Мне снова шесть лет

Прошло минут пять. А может, десять.

Я по-прежнему, лежал скованный накрывшей меня оторопью. Но внутри всё горело. Мысли метались, сталкивались друг с другом, ломались одна о другую. Я пытался понять, что происходит. Перебирал в голове одно объяснение за другим, и каждое казалось либо нелепым, либо слишком страшным.

Наконец, пересилив и страх, и стыд — страх услышать ответ, стыд быть уличенным в безумии, — я всё-таки подал голос:

— Мам...

Что заставляло меня произнести это слово, не вылетавшее из моих уст более двадцати лет? Желание чуда? Любопытство? Не знаю.

Тишина.

Я сглотнул и позвал чуть громче:

— Мам!

Почти сразу послышались шаги.

Кто-то шёл ко мне.

И уже по этим шагам я понял: это не палата. Не больничный коридор. Не тот стерильный, пустой звук, который бывает в поликлиниках и больницах. Здесь шаги звучали иначе — глуше, ближе, по-домашнему. Так ходят в квартире.

Сердце снова сорвалось с привычного ритма.

— Что, сынок?

Этот голос. Опять он. Тот самый. Мамин.

У меня внутри всё похолодело.

Нет, это невозможно.

Она умерла. Я это знаю. Я это помню.

Значит... что?

Значит, умер и я?

Преодолевая волнение, я с трудом выдавил из себя:

— Мам... что случилось?

На мгновение повисла пауза, а потом в её голосе послышалось удивление, смешанное с тревогой:

— Ты что, не помнишь? Неужели удар был такой сильный? Тебя что, память отшибло?

Она вздохнула и заговорила уже быстрее, как человек, который сам ещё не до конца отошёл от испуга:

— Ты же со своими братьями пошёл в сад яблоки собирать. Сережка с Вовкой залезли на яблоню и зачем-то потащили ведро за собой, вместо того чтобы оставить его на земле. Там, наверху, повесили его на тонкую ветку. Ну разве так можно? Как только яблок набралось побольше, ветка не выдержала, и ведро рухнуло тебе прямо на голову. Господи, какой это был кошмар... Столько крови я ещё никогда не видела. Ты так нас напугал.

Я слушал её и чувствовал, как внутри у меня всё медленно проваливается куда-то вниз.

Сад. Братья. Ведро с яблоками.

Каждое её слово било точно в память, в ту её часть, которую невозможно придумать во сне или в бреду.

Да, я помнил тот случай с яблоками.

Скоро этой истории будет уже полвека.

Тогда старшие братья пошли в сад собирать яблоки, прихватив с собой большое эмалированное ведро — литров на десять, а может, и на двенадцать. Я, конечно, увязался за ними, хотя по малолетству на дерево залезть не мог. Так и крутился внизу — бегал вокруг яблони, как тот Пятачок из мультфильма, и без конца спрашивал:

— Ну что, уже всё? Уже всё?

И докрутился.

Помню, как приехала скорая. Помню повязку на голове. Помню испуганное лицо мамы. Папа, как всегда, был на работе. Но вот чтобы повязка была ещё и на глазах — этого я не помнил.

Столько лет прошло, а тот день до сих пор стоит передо мной с такой ясностью, будто всё случилось только вчера. И шрам. Хотя их не мало у меня на голове.

Тогда братьям сильно влетело. Да и было за что — это ж надо было додуматься: тащить ведро на дерево и вешать его на ветку. Впрочем, что с них было взять? Серёжке тогда было лет одиннадцать или двенадцать, Володьке — девять.

А мне...

Мне было, кажется, пять...

Нет.

Шесть.

Да, точно — шесть.

Я похолодел.

Стоп.

Мне что сейчас шесть лет?..

Собравшись с силами, я спросил:

— А почему... повязка на глазах?

Вопрос вырвался сам собой, и мог показаться странным для шестилетнего мальчика.

Она слегка помедлила.

— Не знаю, сынок. Доктор сказал, что так будет лучше. Будешь лежать спокойно. Иначе ты сейчас же вскочишь и снова куда-нибудь побежишь.

Пересилив свой страх, я наконец решился.

— Мам, можно я уберу повязку с глаз?

Для пятидесятидвухлетнего мужчины такой вопрос звучал почти нелепо. Но для шестилетнего мальчика он был совершенно естественным. Похоже, само это детское тело уже начинало влиять на меня: на мои реакции, на интонации, на привычку снова спрашивать разрешения на самые простые вещи.

«Это надо запомнить, — подумал я. — Надо иметь это в виду. Неизвестно, сколько мне ещё жить в этом теле и в этом возрасте».

Мама немного помолчала, потом ответила:

— Хорошо, сынок. Только обещай, что останешься в кровати.

— Да, да, обещаю. Мне просто очень страшно ничего не видеть.

И тут произошло то, к чему я совершенно не был готов.

Я думал, что сам осторожно приподниму край повязки, освобожу глаза, и хоть немного увижу, где я и что со мной. Но вместо этого, моего лица коснулись другие руки. Теплые, слегка шершавые…

В тот же миг всё внутри меня оборвалось.

Я не знаю, как это объяснить. Не знаю, какими словами передать это чувство. Но я узнал это прикосновение сразу.

Мгновенно.

Без тени сомнения.

Да, это были мамины руки.

Их нельзя было спутать ни с чьими другими. Наверное, никто и никогда не спутает прикосновение матери: такое мягкое, доброе и заботливое.

Ты просто знаешь: это она.

Это её руки.

Глаза тут же наполнились слезами.

Я, пугаясь от мысли, что сейчас увижу, медленно открыл глаза.

Свет ударил сразу, резанул, и на секунду всё расплылось. Я моргнул, пытаясь поймать изображение, и в этот момент увидел её.

Я замер.

Воздух как будто остановился где-то в груди. Я просто не мог дышать.

Передо мной стояла мама. Моя мама.

Живая. Молодая. Не та, которую я помнил в последние годы, не измученная болезнью женщина, которую я проводил в последний путь, — а совсем другая. Лёгкая, стройная, даже хрупкая. Лицо с правильными, утонченными чертами. И глаза. Тёмные, почти чёрные. Глубокие. Такие, в которые нельзя было просто посмотреть и тут же отвести взгляд. Они словно удерживали на себе, не отпускали. В них были и внимание, и спокойствие, и какая-то внутренняя собранность, и жизнь — та самая жизнь, которую я уже давно перестал видеть в её глазах в последние годы.

Почему я раньше не замечал какие у неё были глаза?

Из-под платка-косынки, которую она всегда носила дома, особенно когда готовила, выбивались пряди — живые, упругие, тёмные. Совсем не те, какими я запомнил их позже: редкие, с проседью, с той печатью усталости, которую неизбежно оставляют годы.

Я вдруг вспомнил, как однажды кто-то сказал о ней:

«Она похожа на француженку. Такая хрупкая и интеллигентная».

Тогда я не придал этим словам особого значения.

А сейчас вдруг понял, что имела в виду та женщина.

Дело было не только во внешности. Не только в тонких, правильных чертах лица. В маме действительно было что-то особенное: хрупкость, сдержанность, тактичность, какая-то врождённая деликатность в манере держаться и говорить.

Это не создаётся нарочно.

Это просто есть в человеке.

Я смотрел и не мог отвести взгляд.

Потому что это была она.

Моя мама.

И от этого становилось не легче — наоборот.

Тяжелее.

Потому что этого не могло быть. Двадцать лет назад я стоял у её гроба.

Я помнил это.

Помнил слишком хорошо.

А сейчас она стояла передо мной. Рядом. Так близко, что можно было дотронуться.

У меня внутри всё сжалось.

Не от радости — от страха. Почти паника.

Потому что это не могло быть правдой.

Я смотрел на неё, жадно, будто боялся, что она исчезнет, если я моргну.

Увидев слёзы у меня на глазах, мама удивлённо спросила:

— Ты почему плачешь?

Я не нашёл ничего лучше, чем соврать, хотя это была лишь половина неправды.

— Голова болит.

Мама тяжело вздохнула.

— Ну, потерпи немного. Скоро, наверное, отпустит. Хочешь, я дам тебе таблетку?

— Нет, нет, нет, — я быстро замотал головой.

Она слегка рассмеялась.

— Боишься, что она горькая?

— Нет. Просто я не хочу таблетку. Спасибо, мама.

Мне до боли хотелось дотронуться до неё — схватить за руку, сжать её ладонь в своей, сказать, как тяжело мне было без неё, как сильно я скучал, как часто думал о ней все эти годы. Хотелось признаться, как поздно я понял многое из того, чего раньше не видел и не понимал. Как хотел бы теперь всё исправить — сделать то, что не сделал, сказать то, что не сказал. Но вместо этого я лежал и безмолвно смотрел на неё глазами, полными слёз.

Она будто хотела мне что-то сказать еще, словно почувствовала то, что творится у меня на душе, но постояв возле меня ещё минуту, тихо повернулась и ушла на кухню, откуда тянуло запахом готовящегося обеда.

Глава 3. Начать с начала

Мои мама и папа познакомились в конце шестидесятых годов в Башкирии. Туда папа попал по распределению после окончания Куйбышевского политехнического института — в то время, в Башкирии шли серьёзные геологоразведочные и буровые работы: искали и добывали нефть и газ.

Мама родом из небольшого городка Белебей. Окончила музыкальное училище и до рождения первого ребенка работала в детском саду.

В браке у них родилось пятеро детей, я был четвёртым.

Мы жили в небольшом нефтяном посёлке. Отец работал главным механиком на крупном нефтяном предприятии. Должность у него была заметная: нашей семье полагался отдельный коттедж со всеми благами цивилизации — с ванной, туалетом, — что для таких посёлков в то время было большой редкостью. В целом мы жили неплохо.

Но не всё было так просто.

Родители отца жили в городе Куйбышев. Они были людьми обеспеченными — «с положением», и выбор сына им явно не пришёлся по душе. Моя мама казалась им человеком не их круга, не их среды, или, как тогда говорили, — не одного поля ягоды. По-настоящему они её так и не приняли, и потому виделись мы с ними крайне редко. У мамы своих родителей уже не осталось. Поэтому, той настоящей теплоты, той любви со стороны дедушки и бабушки, о которой многие потом вспоминают всю жизнь, у меня не было. Или, как говорит моя жена: «Ты не познал, что значит иметь дедушку и бабушку». И, тут я ней полностью согласен.

По сути, наша семья держалась только на них двоих — на отце и на матери.

Но так продолжалось недолго.

Когда отцу было всего тридцать девять, он тяжело заболел двусторонней пневмонией и умер. На хрупкие мамины плечи легла забота о пятерых детях, где старшему было одиннадцать, а младшему — два…

Со смертью отца лишения нашей семьи только начинались. Отец умер, и того главного механика, который был так нужен этой организации, которым восхищались, чей портрет висел на ВДНХ СССР в категории «Лучший рационализатор» и который, несмотря на тяжёлое воспаление лёгких, всё равно срочно выехал устранять аварию на одной из буровых, из-за чего и скончался буквально через неделю, больше не было. И в духе той эпохи, недолго думая, руководство предприятия, нас, семью с пятью детьми, из трёхкомнатного коттеджа с большим садом переселили в двухкомнатный барак с туалетом на улице.

Так наша жизнь резко переменилась. Точнее, переменится всего через три месяца. Отец умрёт, и всё, что пока кажется прочным и незыблемым, начнёт рушиться одно за другим.

А я пока лежал в кровати, в теле шестилетнего себя, и пытался понять самое главное: где я теперь нахожусь? Что это для меня: прошлое, настоящее или будущее? Что брать за точку отсчета? Мои прожитые 52 года или те, то есть эти – шесть лет. Прошлое — потому что у меня всё это уже было? Или в настоящее — потому что я снова проживаю его заново, минуту за минутой?

Если это прошлое, почему оно так реально — до боли, до дыхания, до тиканья часов? Значит ли это, что всё, что когда-то уже случилось, теперь снова должно было произойти. А если это настоящее, значит ли это, что будущего, которое я помню, ещё нет и его можно изменить? Мозг готов был взорваться.

Мой разум не готов был такое принять так просто. Это не было кадрами из фантастического фильма о перемещении во времени. Это была моя жизнь. И всё выглядело абсолютно реальным.

Но я слишком хорошо помнил свою жизнь, чтобы принять происходящее как реальность. Всё, что было со мной потом, все прожитые годы, вся моя взрослая жизнь никуда не делись. Они были во мне — целиком, до последней подробности.

Значит единственное разумное объяснения всего происходящего - я в коме. Вероятно, моё тело осталось там, в больнице, а сознание сейчас переживает что-то вроде затянувшегося сна, в котором мне зачем-то приходится снова проходить через прошлое.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.