Её величество

– Так не им же потом возиться с больным ребёнком. Вот и всё объяснение их невнимательному поведению. И что тут яриться? – спокойно сказала Жанна.

– И замечаем мы то, на что мужчины не обращают внимания, считают мелочами. А зря. Сколько раз моя внимательность выручала меня в карьере! Я по отдельным штрихам: по мимике лица, по нервному движению рук или напряженному положению плеч определяла настроение начальника, предугадывала его намерения и действовала на опережение, – добавила Лена свои наблюдения.

27

Аня с Жанной попили воды и вошли в спальню, тихо продолжая начатый на кухне разговор.

– …Доподлинно знаю: в тягость мне любые формы жлобства. Бывало, говорю, будто бы шутя: оставьте мне возможность быть такой, какая я есть, не лезьте мне в душу, – сказала Аня, видно отвечая на вопрос Жанны.

А Инну передёрнуло от одной только мысли, что Жанна может услышать их с Леной интимный разговор. «Разбирает её ночью попусту философствовать», – разозлилась она.

– …Сдается мне, что ты валишь всё в одну кучу. Нет, у тебя всё-таки поразительно ревностное чувство телесной и духовной независимости. Оно у тебя переходит все самые разумные границы. Соизволь быть более терпимой, тогда отпадет надобность в защите. Пропускай мимо ушей мелкое тявканье. Воображай, что оно для тебя ничто, ноль без палочки, – посоветовала Жанна Ане.

– Это только тебе, святоша, и подходит, – не удержалась от едкого замечания Инна.

Жанна подавила в себе желание ответить тем же, но подумала раздраженно: «Полагает, что выбрала правильный тон? Ляпнула, как в лужу плюнула. В умные рядится! Не разборчива в отношениях с людьми и в средствах не стесняется. Ей нравятся «бои без правил». Воображает, что навела тут шороху. Только и думает, чем бы еще кого-нибудь прищучить? После её слов сквозь землю хочется провалиться. И сказала всего ничего, а меня уже тошнит от её гонора. Какие бы найти точные слова, чтобы её усмирить? Обвинить в однообразии мышления? Неужели Лене импонирует грубость подруги? Видно, так уж у них повелось… Сама-то она не бросается словами. Проще заставить говорить сфинкса».

Аня вскочила на колени, потянулась к тумбочке, включила ночник и снова легла. (И кто его выключил?) И вдруг, не поднимая головы от подушки, вынесла Инне категорический приговор.

– Мне быть снисходительной к распоследним эгоистам? Я не собираюсь сдаваться хотя бы из чувства справедливости. В твоих заявлениях постоянно просматривается безразличие. Так и запиши себе на лбу или на ус намотай, что буровишь невесть что. Верни себе ясность мысли. Сегодня ты тиранишь меня и Жанну, а завтра ещё за кого-нибудь возьмёшься. А потом кто-то очень крепко ответит тебе. Ты этого хочешь? Проняло, наконец? Просекла? Замолчи, утроба ненасытная, иначе я за себя не ручаюсь, – разгневанно втолковывала она сокурснице, впившись глазами в её ненавистное на тот момент лицо. – Нравится, чтобы из-за тебя всех корежило?

«Батюшки-светы! Вот так вспышка гнева. Как напустилась! Не угомонить. И чего вскинулась? Не идет Ане грубить, не к лицу ей. Устала, вот и перешла этический Рубикон. У всех нас слабенькие нервишки, – подумала Лена. – Пожалуй, не соответствует действительности утверждение о беззащитности Ани. Я сама себя ввела в заблуждение. Стеснительная и неуверенная, но если ее прижмет, она может быть свободна в проявлении своих эмоций. И все-таки до конца она, как и я, не преодолела свой недостаток. Это у нее от переизбытка совестливости… Когда-то была так застенчива, что становилось неловко за то, что ей неудобно из-за чьей-то пошлой шутки или какого-либо глупого фортеля».

«И эта туда же… воспитывать. Не оставляет в покое». – Инна за спиной Ани закатила глаза и издевательски скривила рот. Потом глянула на бессильно и расслабленно вытянувшуюся рядом подругу. Та взглядом молила её быть благоразумной.

«Лена на пределе сил, а я тут со своими шпильками», – спохватилась она.

– Аня, спасибо за поддержку, но не пори горячку. Надо быть принципиальной, но не до такой же степени. Особенно если это касается мелочей. Зачем с остервенением вцепляться в противника зубами? Этим ты играешь ему на руку. Я, например, предпочитаю компромату без ссылки на источник компромиссы, – сказала уже успокоившаяся Жанна.

Даже Лена зашевелилась. Она не протестовала, только одаривала спорщиц удивленными взглядами, с трудом подавляя готовый сорваться с губ смешок недоумения.

А Инна уже молча ругала себя за не ко времени вырвавшееся наружу пустое раздражение: «Чего петушилась, что меня заело? Зачем Аньку разволновала?»

– …Теперь многие вещи мне кажутся очевидными, а раньше, по молодости, веришь ли, не доходило или не задумывалась. Только с высоты своих лет стала понимать, что жить надо было легче, проще, – печально сказала Аня. – Да… жизнь почти прожита.

– …Что укрепляло тебя в убеждении правильности предпринятого шага – категорического разрыва с сильной половиной? – спросила Жанна.

– Окружающая действительность, – усмехнулась Аня. – Неудачные судьбы подруг. Собственная моральная неудовлетворенность от «дружеского» общения с мужчинами-коллегами.

– Неутешительные, но, по-моему, недостаточные причины. Подвергать яростному осуждению, мысленно устраивать оргии ненависти к мужчинам и таким образом олицетворять нравственную совесть нашего поколения?.. Наивные прекраснодушные призывы к порядочности. Дон Кихот в юбке. Хлестко я тебя? Не обижайся. Думаешь, идеалы изжили себя? Тогда это закат, – сказала Инна.

– Ничего подобного! Не из ненависти, от любви и бессилия говорю я иногда жестокие слова. Больше того, из жалости к невезучим, которых неприятности подстерегают на каждом шагу, к тем, чьи пути пересекались с бесплодными страданиями и разочарованиями, к тем, кто, воспарив в мечтах, получал в лице своих возлюбленных таких врагов, что невозможно пожелать худших.

– Жалеть или нет о своём выборе – это как раз и предстояло выяснить каждой из нас, прожив десятилетия, – сказала Жанна раздумчиво.

– Нам говорили: торопитесь любить, не спешите ненавидеть. И вот, сколько себя помню, торопились некоторые мои подружки воплотить в жизнь веру в лозунги и красивые фразы, вычитанные в альбомах своих старших подружек. Предвкушали аплодисменты. Не затрудняли себя излишними сомнениями, а потом с убийственной отчетливостью обнаруживались проблемы. Но в мужчинах они не находили отклика. Наваливались беды, и вот только тогда девчонки начинали готовиться к самому худшему… мол, нас голыми руками не возьмёшь. А второе дыхание не включалось… Потом привыкали, втягивались в эту проклятую жизнь. Обиды… как зубы на полку клали и вперёд, и с песней. И вынуждены были признавать, что уходит из их жизни простота, красота и поэзия… А мне такого счастья не надо было.

– Аня, ты целый талмуд сочинила. Замахнулась на самое-самое. Может, напрасно?..

Жанна не стала продолжать. Только Аня всё равно сказала:

– Многие гордо говорят, что если бы представилась возможность прожить вторую жизнь и что-то изменить в ней по сравнению с первой, то они не стали бы этого делать. Мол, хорошо и правильно прожили! А Эмма не стала лицемерить, честно сказала, что если бы удалось отмотать время назад, в новой жизни она не слушала бы Федора, не выполняла его капризы, больше внимания уделяла детям, а не домашним делам. И вообще постаралась быть в семье смелее.

– …Я подписку о неразглашении прописных истин не давала… Разве девушка отдастся, если парень не поклянётся, что женится?.. – спросила Аня. – Ну, если только по глупости или, когда притупится бдительность, в момент временного помутнения разума, что тоже имеет место при чувствительной девичьей психике. Я знаю такие случаи.

Жанна дипломатично согласно закивала.

– Я объясняю своим подопечным, что цена мужской клятве ноль, чтобы начеку были, – бодро и деловито начала было Аня. – Впрочем, часто без особого успеха. Добрым, наивным девочкам, которые сами никогда не врали, трудно в это поверить. Вот и попадаются в сети лжецов самые чистые, самые невинные из них. Им кажется, что настала такая счастливая минута, когда все мечты сбываются. Незавидна их участь. В таких случаях требуется воля к пробуждению, только не каждой удается найти её в себе, – упавшим голосом добавила она. – Всем хотелось бы, чтобы обстоятельства их жизни были более счастливыми или хотя бы более лёгкими.

Мужчины бегут от проблем как пугливые зайцы, да ещё и высмеивают матерей-одиночек, гнусно поносят самыми последними словами. Падки на грязь, злыдни. Забывают о своей гадкой роли в их несчастьях. Кто делает их такими, выкоси их чума?! Пусть скажут спасибо за то, что эти, с их точки зрения, глупышки, не бросают своих детей, как бросили их они. Когда оба молодые и глупые, тут все ясно. Но если мужчины опытные… Ни понять таких, ни простить я не могу. Пользоваться юностью и наивностью – хуже подлости не бывает.

Плохо, когда до тебя нет никому дела, но еще хуже, когда есть внимание со стороны гадов… А если девочка побоится связать себя по рукам и ногам? А если вдруг… Были среди моих подопечных и такие. И тогда не выкрикнуть, не выдохнуть им свою боль… Если только… когда взовьется в поднебесье последняя тягуче-тоскливая мелодия… или дикий истошный крик… Там всё поймут и всё примут: и боль, и радость, – горько вздохнула Аня. – А ты говоришь, что я не рискнула попытать свою судьбу. Я намеренно отказалась.

Слабый свет ночника обозначил силуэты притихших женщин.

«Чем продиктован этот порыв откровения? Нестерпимой потребностью в исповеди, желанием получить поддержку, понимание и сочувствие?» – размышляла Лена, слушая Аню с грустным, терпеливым вниманием. И вдруг подумала об Инне, о её полном нервном обессиливании и о своём долгом к ней невнимании. В горле мгновенно набух терпкий комок слёз. Она осторожно притянула к себе подругу, коснулась губами её волос и прошептала их общую кодовую фразу: «Я помню, что ты помнишь о том, что я всегда помню о тебе».

– Я, когда влюбилась в женатого, то, сгорая от стыда, страшилась обнаружить свои чувства. Безропотно терпела невысказанные муки сердца. Опасалась даже своих мыслей о нем, постоянно ощущала чувство жестокой неловкости. Робость уберегла меня от ошибки, – как-то наивно-неуклюже, смущенно пряча глаза, поведала подругам Аня. – И я получила свою порцию любовных страданий. Но старалась находить в этом светлые стороны и думать о своем предназначении. Поэтому с головой уходила в работу.

И тут же внезапная неуверенность в себе пробудила в ней привычку теряться и пугаться. «Я слишком простая. Во мне совсем нет тайны. Я вся как на ладони. Меня не уважают? Я чувствую отчуждение», – вся внутренне сжавшись, тоскливо прокрутила Аня в голове свою мнительность.

«Аня, наверное, сама себе смешна», – беззлобно подумала Жанна.

– Не надсаживайся. Захватывающая, конечно, история. Тебе тогда было за тридцать. Какие в эти годы глупости? – сказала Инна, внимательно разглядывая сероватый оттенок лица Ани, не знавшего косметики, бледный, печальный, чуть перекошенный вздрагивающий рот, отмеченный густой сетью мелких вертикальных морщинок над верхней губой – печатью горькой зрелости, болезненной скромности, а может, и быстро надвигающейся преждевременной старости.

Слегка призадумавшись, она добавила:

– Ты, пожалуй, для ошибок такого рода слишком высокомерна.

Инна не хотела обидеть Аню. Она делала ей комплимент.

– Ну, это как посмотреть, – засомневалась Жанна.

– Позабавила ты меня, Инна. Вот так с годами мы и открываем в себе что-то новенькое. Может, ещё заподозришь наличие или отсутствие темперамента? Высвети еще хотя бы одну сторону моей натуры, о которой я и не подозревала. Вдруг богаче стану душой, гордиться собой начну, – рассмеялась Аня, удивив подруг мощным приступом самоиронии.

– Разве не была та любовь твоим счастьем, твоей опорой в жизни? – серьёзно спросила Лена.

– Была. Все двадцать лет, пока он был жив. Да и теперь… Да если бы не она…

«Один и тот же факт в устах девчонок получит совершенно разное освещение», – предположила Лена. И тут же услышала подтверждение своей мысли.

– Может, ты зря без пользы растеряла отпущенные тебе Богом молодые годы? Столько лет простоя… Этот твой максимализм… – осторожно спросила Жанна.

«Она та ещё штучка! О, это уже вершина её притворства! С кем же она у меня ассоциируется? А лицо такое невинно-покорное. Для полного счастья мне только её здесь не хватало? Да, мне с ней крупно повезло!» – ядовито удивилась Инна.

Её опять заносило. Раздражение сводило на нет все попытки успокоиться. И означать это могло только одно – она опять может сорваться. И для этого ей совсем не потребуется повода. Она уже спровоцирована вмешательством Жанны в их, как ей казалось, личный с Аней разговор.

Лена почувствовала, как напряглась спина подруги, и принялась прямо через ночную рубашку отвлекать её лёгким пощипыванием мышц, расположенных вдоль позвоночника.

– Любовь редко кого делает счастливым. Зачем тогда её все восхваляют, превозносят? Девчонки верят, что придёт принц и положит к её ногам счастье. Но оно часто оказывается нелепым, глупым, смешным или даже противным и трагичным. А потом одни терпят всю жизнь, другие расходятся или приобщаются к вину. На что она нам такая сдалась? – отрешенно произнесла Аня.

Она говорила тихо и бесстрастно, но выражение её лица говорило яснее, точнее слов о том, что она разочарована и раздосадована этим выводом.

– Моя подруга влюбилась в парня менее умного, чем сама. Сложно сказать почему. Наверное, тут сыграли роль проблемы в семье её родителей. Видно, его появление совпало с её настроением: «Сердце мое ёкнуло. Вот оно то, о чём я мечтала: надёжность, спокойная жизнь». Я ее остерегала, мол, до крайней степени поражаюсь несходству ваших характеров и взглядов на жизнь. Это у тебя не любовь в обычном смысле этого слова. Ты прячешься от проблем. Ваша жизнь без любви, как бочка без обручей, сразу развалится. Помяни моё слово. Ты же проклянёшь тот день, когда согласилась на замужество». А она смеялась: «Так интереснее, не соскучимся. Сойдет для сельской местности». Шутка у неё такая была. Её смущало только то, что жениху никак не удавалось обходиться без «образных» выражений, хотя он очень старался.

Подали заявление. Она вполне сознательно решила с ним до свадьбы… Ну, вы понимаете. А потом дурным голосом у меня на груди ревела. Она была настолько поражена, разочарована, растеряна, обескуражена, даже испугана, что только и бормотала с отвращением: «Боже мой, как это противно, пошло, примитивно, гадко, грязно». В ее глазах читался страх, отвращение, брезгливость. Значит, не сумел парень преподнести чистой романтичной девушке красоту любовных взаимоотношений. А он после той ночи почувствовал себя королём, взял манеру говорить с ней неуважительно, с чувством превосходства, мол, глупенькая ты. Всячески принижать ее стал. Она вдруг ясно представила себе их совместную жизнь и ужаснулась. В общем, опомнилась, забрала заявление. А он ей заявил с гонором: «Неволить не стану», а сам ещё год за ней ходил, всё надеялся.

– А говоришь, умная. Позволь с тобой не согласиться, – «приутюжила» Инна Аню пренебрежительным взглядом.

– Так не в быту, в науках.

– Ну, разве что так.

– Я где-то читала, что для мужчин самой сильной и мучительной была, есть и будет трагедия в сексе. Не понимаю я этого. Думаю, что это верно только для тех, кто на нем помешан. Один мой коллега говорил мне, что не охоч он до него и не ищет в нем разнообразия. В другом больший интерес имеет: любит изобретать, ходить на рыбалку. Природа волнует, одиночество радует. Может, «заливал»? Он признаёт верховенство духа над плотью, потому что не темпераментный? А одна моя коллега по два раза в году влюблялась, а замуж не шла, боялась разочароваться. Подруги подталкивали её, мол, хватит ломаться как красна девица.

Аня говорила на одной ноте, на одной высоте голоса, к тому же вяло и сонно. От её слов всех клонило в дрему.

– Всё-таки в нас, в женщинах, с детства закладывают заниженную самооценку. Вот и привыкаем терпеть, знаем одно – работу до седьмого пота, – вздохнула Аня.

– И подчинение, – приглушенным шёпотом напомнила Инна.

– И всю жизнь от них страдаем. Женщины слишком снисходительные, жалостливые, добрые, верные, а счастья не знают. Жаль, что многие это окончательно понимают только на склоне лет. Всё на что-то хорошее в будущем надеются. Вот дети вырастут, и тогда… – поддакнула Жанна. – Даже отдыхать не умеем. Наши дети другие. И это хорошо.

– И много ты видела покладистых женщин? Мне всё больше шустрые и боевитые встречались, – не согласилась Инна.

– Так ведь жизнь заставляет шевелиться, если мужья спят на ходу.

«Мне этот разговор напоминает историю слепых, ощупью изучавших слона», – подумала Лена.

– Новое поколение девочек стоит иначе воспитывать. Кончать с принижением нужно, – заявила Аня.

– Чтобы наглее были? – удивилась Жанна.

– Это лишнее. Иначе исчезнет надобность в доброте. Осведомленными, – ну, не знаю, – может, более хитрыми, практичными, что ли. Только боюсь, наша генетика в них пересилит.

– В тех местах, где я росла, женщины к себе относились с чувством собственного достоинства и мужчины их уважали, а плохие даже побаивались, – сказала Жанна.

– В деревнях моего детства тоже, – сказала Лена.

– Но только не там, где я теперь живу! О, эти взятые с потолка истины. О, это «великое противостояние» полов, профессий, мнений! Эту тему лучше не трогать, как теперь говорят, не педалировать, – сохраняя невозмутимый вид, высокопарно возвестила Инна.

– Хорошее у нас растёт молодое поколение: не пустое, ищущее, сострадающее. Я о внуках. Чаще напоминайте юным: «Любите, берегите друг друга, жалейте. Живите с добром и радостью. Жизнь у нас одна. Её можно только укоротить, но никак не продлить», – как бы подводя итог сказанному, не открывая глаз, произнесла Жанна.

«Разворошили душу. Завели свои шарманки, одно и то же мусолят. Педагоги, черт возьми! Вцепились друг в друга, спелись! Повторение – мать учения», – устало подумала Инна.

«И алкоголь не добавил девчонкам оптимизма, не смыл горести и тревоги. Напротив, сделал их выпуклее, ощутимее, весомее. И Аню не оставляют заботы ни днём ни ночью. Собственно, у кого что болит, тот о том и говорит. И Инесса туда же. Нашла башмак по ноге, – удивилась Лена, сетуя на неудачные попытки уснуть. – Все-таки мы, педагоги, несколько занудливы. Мало в нас естественной лёгкости. Мы находимся под гнётом своих педагогических воззрений и даже на отдыхе не можем от них отключиться. Они въелись в нашу плоть и кровь, и мы все жизненные проблемы рассматриваем и оцениваем под этим «тупым» углом зрения. А может, такие разрядки иногда нужны даже мне? Инна вспоминала, как Катюшка, пообщавшись с подругами на одной из таких вот встреч, исповедовавшись перед ними, будто очистила организм от скверны… и приостановила развивающуюся в ней болезнь».

У Лены нещадно заломило в висках. Она крепко сомкнула набухшие усталостью веки и погрузилась в чёрно-бордовую пустоту, прорезаемую странными мелкими густыми вспышками-искрами. Первые признаки катаракты…«Из-за нарушения режима сегодня лихорадит хорошо отлаженный механизм моего организма?.. Какая я стала квёлая! Чувствую себя так, будто меня сквозь строй прогнали. Боль в позвоночнике и глаза третирует? Сегодня не мой день», – внутренне сокрушаясь, простонала она. «Обязан донести до вас, что это сильно скажется на зрении. Качество глазного дна операцией не поправить. Надо следить за своим здоровьем, а вы все о других радеете». – Так совсем недавно врач посвятил меня в эту печальную тайну. – Хотя бы не так скоро, иначе не останется смысла жить… Это только первый… тот самый сигнальный звоночек… Теперь прежде чем за что-то браться, на что-то соглашаться, надо всё тщательно обдумать, оценить: справлюсь ли, не подведу?»

Лена постаралась взять себя в руки и подавить внезапно нахлынувший панический страх. Но её тело вдруг заледенело так, что даже пожелай, она не смогла бы пошевелиться. «Пройдёт, не в первый раз», – промелькнуло в её сознании, и она погрузилась в темноту.

Инна сама страдала такими же приступами, поэтому сразу поняла состояние Лены. Она выжидающе прильнула к ней, готовая в любую минуту сорваться с места, чтобы проявить положенную при этой болезни бдительность: подать лекарство, конечно же, всегда находящееся на всякий пожарный случай в Лениной сумочке вместе с запиской рекомендательного характера для врача или любого небезразличного прохожего. Она настороженно склонилась над подругой и долго смотрела на нее, словно силясь оживить её мощью своего желания. Веки Лены вздрогнули. Инна расслабилась.

– Принести тебе горячую грелку? Мне помогает. У тебя с собой? – спросила она.

Лена утвердительно кивнула и сказала устало и расслабленно: «У меня сложилось впечатление, что виртуальный счетчик времени сегодняшней ночи отсчитывает часы в соотношении один к десяти. Будто лента времени скользит по каким-то совсем другим законам».

Лена прислушалась. Аня с Жанной беседуют.

– …Влюблены были до глупости. Присягали друг другу на верность. В этом угадывалась какая-то возвышенная романтичная тайна. Детьми были. Хотелось иметь рядом близкого надежного друга, чтобы посвящать его в свои мысли и планы, чтобы пожаловаться… Долго ещё пестовала я свою первую любовь. Она укрепляла, освещала жизнь, не давала скатиться на скользкую дорожку… Только нет в жизни ничего прочнее и надёжнее своей собственной непреклонной воли. Время развеяло горечь утраты. Может, то не любовь была, а неугасимое желание радости и счастья.

Аня печально вздохнула. И все же легкая улыбка скользнула по её лицу со следами ещё невысохших слёз и нежно его осветила.

– А если поподробнее! – негромко, но задорно вскрикнула Инна.

– Все-то тебе расскажи-доложи! Выудишь, что хотела узнать, а потом станешь насмехаться. Вздорная ты особа, – беззлобно отмахнулась Аня.

– Другие бы раззвонили по секрету всему свету, – непонятно на кого намекая, спокойно ответила Инна. Наверное, безадресно, лишь бы что-то сказать, чтобы за нею осталось последнее слово.

– …Мне Галя рассказывала: «Юмористы в своих интермедиях часто посмеиваются над тем, что жены отказывают мужьям по причине головной боли. А ведь это самый надёжный способ не забеременеть, если мужчина не желает предохраняться в опасные дни. Страх перед абортом заставляет женщин идти на маленькие безобидные уловки, чтобы избежать исполнения супружеских обязанностей без скандалов и нервотрепки. У меня беременности всегда сопровождались жутким токсикозом, но ради будущих детей я всё могла снести. Родив двух запланированных, я панически боялась снова оказаться в положении, поэтому настаивала на самом надежном способе предохранении. Муж не хотел, скрипел зубами от бешенства, и я постоянно была на грани истерики. От одной мысли о предстоящей ночи наворачивались слёзы. У меня на этой почве даже начало развиваться что-то типа нервной болезни. Какое уж там удовольствие!

А он не хотел вникнуть, понять, пойти мне навстречу. Не ему же идти в больницу. Какие там с моей стороны измены могли быть! Теперь, говорят, хоть обезболивают. Да все равно, какая в том радость? Страдание, унижение. Помню, меня после больницы от слабости целый месяц от стенки к стенке мотало, и головокружения полгода не прекращались. А у мужа одна отговорка: у вас, у женщин, кровь быстро восстанавливается. Так это смотря сколько и как часто её теряешь. Грамотного из себя строил, книжки мне совал в нос, а своей головой подумать ума у него не хватало. У самого возникали приступы паники из-за малейшей болячки. С каждой царапиной носился, как с великой бедой, а до моей физической и моральной боли дела ему не было». – Это Аня поделилась чужой бедой.

– От мужского эгоизма все неприятности. У моей знакомой муж был как животное. Особенно если пьяный. Пять лет она с ним промучилась, пока не сбежала вместе с сыном. Не выдержала, бедная. По два-три раза в год попадала на аборт. Это хорошо еще, что здоровье у нее было крепкое. А все потому, что ее муж уверовал в поразительную живучесть женщин. Мол, вы как кошки, что вам сделается. Кстати, она потом удачно замуж вышла, – рассказала историю теперь уже Инна.

– Я думаю, Галин муж слишком болезненно воспринимал её отказы по другой причине. Ему казалось, что он не устраивает её, поэтому она уклоняется. Он же мнительный. Может, в юности кто-то из ребят глупо над ним пошутил или какая-нибудь злая на язык вздорная девчонка оскорбила его. И матери излишней заботой зароняют у сыновей неуверенность и иррациональный страх перед женщиной и вообще перед взрослой жизнью, что приводит к трудностям личностной идентификации, а иногда наоборот: к внешним безумным, эксцентричным, эпатажным выходкам. Тонкое это дело, психосоматическое. Трудно нам понять друг друга без тёплых, откровенных, искренних отношений, когда каждый дуется на свою крупу, тешит собственные обиды и не хочет или не может понять другого. А иногда и сами себя люди не понимают и не могут объяснить причины своего поведения, не стремятся докопаться до истины, а ищут причины бед в партнере. Чего проще – свалить на другого.