Как (с̶п̶а̶с̶т̶и̶) создать злодея
- -
- 100%
- +
— Я возьму её к себе, Финн. На время зачистки, — сказала Айви.
Он поднял голову так резко, что хрустнули шейные позвонки. В глазах его стояло такое облегчение, смешанное с недоверием, что у Айви защемило сердце.
— Вы... правда? Но у вас же там ученик, я слышал. Мальчик из приюта. Он не будет против?
— Будет, — честно ответила Айви. — Но мы как-нибудь разберёмся. Дом большой, места хватит.
Финн смотрел на неё так, будто она только что предложила ему луну с неба. Потом моргнул быстро-быстро, сглотнул снова и сказал:
— Я... спасибо. Я век не забуду. Если что надо будет...
— Возвращайся живым, — перебила Айви. — Это всё, что мне от тебя нужно.
Он кивнул и ушёл. Через час привёл Элли за руку — девочка была бледная, но держалась ровно, только пальцы теребили край юбки.
— Папа сказал, я поживу у вас, — сказала она, глядя на Айви снизу вверх. — Пока он не вернётся.
— Да, — ответила Айви. — Собирай вещи и садись в карету. Поедем, пока не стемнело.
Финн обнял дочь, поцеловал в макушку, что-то шепнул на ухо. Элли кивнула, высвободилась и ушла за вещами. Финн посмотрел на Айви, и в его глазах стояла мольба.
— Я её сберегу, — сказала Айви. — Обещаю.
Он кивнул и ушёл, не оглядываясь.
Элли быстро собрала свои немногочисленные вещи. Их оказалось совсем мало — смена белья, потрёпанная кукла с оторванной рукой, расчёска с выломанными зубьями. Айви смотрела на этот скудный скарб и чувствовала, как внутри поднимается знакомая тяжесть.
Она вспомнила свои вещи в приюте, куда попала в пять лет, в далеком 791-м. Примерно такой же набор: смена белья, книжка с оторванной обложкой, заколка, которую подарила одна из воспитательниц, когда Айви помогла ей разобрать кладовку. И больше ничего. Всё, что у тебя есть, умещается в руках. Всё, что ты есть, — только ты сам.
И вот теперь они ехали в особняк, и Элли сидела напротив, сжавшись в комок, и молчала.
— Ты голодна? — спросила Айви.
Элли покачала головой.
— Пить хочешь?
Снова отрицание.
— Как хочешь. Если что — скажи. Вон там, в коробке, есть бутерброды и яблоки. Бери без спроса.
Элли кивнула, но к коробке не притронулась.
Айви смотрела на неё и видела себя много лет назад. Такую же настороженную, такую же готовую к тому, что в любой момент её прогонят.
Она знала это чувство. Знала, как оно въедается в кости и остаётся там навсегда.
Айви смотрела в окно на серые волны, разбивающиеся о скалы, но видела совсем другое.
Она видела ворота приюта.
Тот был не таким, как «Серая Гавань». Меньше, беднее, и попечительницы там не пытались скрывать, что дети для них — обуза. Просто работа, за которую платят жалованье. Утром — каша, днём — учёба в общей комнате, вечером — снова каша. И так каждый день, без просвета, без надежды.
В пять лет, когда её привезли в приют после смерти матери, она не плакала. Просто стояла у ворот и смотрела, как уходит карета, увозящая единственного родственника, который не захотел её взять. Тётка со стороны матери, зажиточная торговка кружевами, посмотрела на неё из кареты и сказала: «У меня своих трое. Куда мне ещё одну». И захлопнула дверь.
Айви тогда не понимала, что это навсегда. Она думала — тётя просто устала, просто занята, просто не может прямо сейчас. Она будет ждать. Она умела ждать.
Она ждала три года. Каждый раз, когда к воротам приюта подъезжала карета, её сердце замирало. Каждый раз, когда открывалась дверь и входил кто-то чужой, она выпрямлялась и смотрела с надеждой. Может, сегодня.
Никто не приходил за ней.
В приюте она научилась двум вещам: быть незаметной и ни на что не надеяться. Незаметные выживали дольше — на них не срывали злость воспитатели, их не задирали старшие дети, но им доставалось меньше еды, потому что они не лезли в первые ряды.
Дружба в приюте была роскошью. Дружба означала, что у тебя есть кто-то, кого могут отобрать, кто-то, кого могут сделать слабым местом. Айви видела, как мальчик, который подружился с новеньким, потом неделю ходил с разбитым лицом, потому что остальные решили, что новенький слишком много о себе возомнил, а его другу досталось за компанию. Видела, как девочки, которые держались вместе, потом предавали друг друга за лишнюю порцию каши или обещание защиты от обидчиков.
Она не хотела так. Она вообще ничего не хотела, кроме одного — уйти.
В Академии она нашла их.
Кевин мог скорчить рожу, когда профессор отворачивался, и разрядить обстановку одной дурацкой шуткой. Кевин, который говорил: «Если твари нас достанут, я просто предложу им сыграть в карты. У них отвалится от удивления всё, что можно».
Он погиб, прикрывая её отход, и перед смертью успел улыбнуться той самой дурацкой улыбкой
Рори, здоровяк с руками кузнеца и душой поэта.
Был и Кайл, который потом станет её мужем. Кайл не был великим боевым магом. Он был просто надёжным. Когда родились Лиза и Марта, он ночами сидел с ними, чтобы Айви могла поспать.
Они научили её дружить. Не выживать, не использовать друг друга, а именно дружить — делиться последним, прикрывать спину в бою, сидеть ночами в общаге и обсуждать всякую ерунду.
«Я не имею права жить, когда они мертвы», — подумала она привычно. Эта мысль сидела в ней так глубоко, что стала её частью. Любое её счастье — предательство их памяти.
— У меня дома есть библиотека, — сказала Айви, стараясь говорить ровно. — И камин. Если хочешь, можешь сидеть там и читать сколько угодно.
Элли подняла глаза.
— У вас есть книги?
— Много. И про животных есть, и про путешествия, и сказки. Выбирай любые.
Девочка моргнула. В её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство, но она быстро опустила глаза обратно.
— Спасибо, — сказала она тихо.
И снова сжалась в комок, обхватив колени руками.
Айви смотрела на неё и думала о Лин.
Лин была такой же тихой. Когда они встретились в Академии, Лин почти не разговаривала — только смотрела куда-то мимо людей, в пустоту, которую одна она и видела. Айви тогда казалось, что Лин просто странная, просто не от мира сего.
Потом, когда они стали дружить, Лин начала говорить. Немного, в основном по делу, но иногда — вечерами в общаге, когда все уставали и гасили свет — она рассказывала о том, что видела в воде.
— Ты не боишься? — спросила её однажды Айви.
— Боюсь, — ответила Лин. — Но если бояться, можно пропустить те редкие моменты, когда видишь что-то хорошее.
Она улыбнулась тогда. Редкая, тихая улыбка, которая делала её очень красивой.
А потом началась война.
Лин замолчала снова. Перестала выходить из комнаты, перестала есть, только сидела у окна и смотрела на воду в пруду внизу. Айви приходила к ней, пыталась говорить, пыталась вытащить наружу. Лин качала головой.
— Там ничего, — прошептала она однажды. — Я не вижу будущего, Айви. Я вижу только тьму.
За день до того, как Лин бросилась с башни, Айви застала её в библиотеке во время передышки между нападениями на Академию. Лин сидела с открытой книгой и не мигая смотрела на стену. Айви хотела подойти, обнять, сказать что-то ободряющее. Но не подошла. Решила, что Лин просто устала, что ей нужно побыть одной, что она справится.
Лин не справилась.
Айви до сих пор видела во сне её лицо в тот последний день. Пустое. Спокойное.
Лин, Кевин, Рори, Кайл показали ей, что семья — это не всегда про кровь. Иногда семья — это те, кто принимает тебя без условий, кто не бросает, когда становится трудно, кто готов умереть, прикрывая твой отход. Они были её семьёй. И она их не уберегла.
Другой семьи у неё не было.
В пятнадцать она узнала правду о своих родителях.
Мать Айви была горничной в доме местного торговца. Отец — сыном этого торговца. Ему было семнадцать, когда он развлёкся с прислугой. Девушка забеременела, её выгнали на улицу без гроша. Она вернулась к родителям, родила Айви, а через пять лет умерла от лихорадки.
Отец Айви женился через год на девушке из приличной магической семьи, нарожал детей, жил припеваючи и даже не вспоминал о том, что где-то растёт его дочь. Айви написала ему письмо, когда ей исполнилось пятнадцать и она начала делать успехи в Академии . Она думала, может, он захочет узнать её. Может, магия будет тем мостом, который соединит их.
Она получила ответ через три месяца. Казённый, сухой, написанный секретарём: «Господин не видит оснований для встречи. Ваше рождение было ошибкой, которую он не намерен исправлять. В качестве компенсации прилагается денежный перевод».
Перевод она взяла. Письмо сожгла.
Больше она никогда не пыталась связаться с ним. А через несколько лет он умер, и Айви даже не поехала на похороны.
Сейчас, в прошлом, он был жив. Молодой, глупый, ещё не испорченный богатством и властью окончательно. Она могла бы найти его. Могла бы вмешаться, предотвратить то, что случилось с её матерью.
Но тогда она сама не родилась бы. И не встретила бы своих друзей.
Айви тряхнула головой, прогоняя воспоминания. Прошлое оставалось прошлым, и изменить его можно было только ценой собственного существования. Цена была слишком высока.
Она думала о Джеймсе. О том, как он отреагирует на Элли.
Он не обрадуется. Это она знала точно. Джеймс привык к их уединённой жизни, к тому, что она принадлежит только ему, к тому, что в доме нет никого, кто мог бы отвлечь её внимание. Он будет ревновать. Будет злиться. Будет искать способы избавиться от конкурентки.
Она понимала его. Понимала так глубоко, как только можно понять того, кто носит в себе ту же рану.
После уничтожения Повелителя Тьмы провели глубокое расследование. Вся история Джеймса Каина была вытащена наружу, словно постыдное грязное белье.
Джеймс был сыном знатного мага из Благого Двора. Он родился в результате насилия — его отец взял мать силой, а потом вышвырнул её на улицу, как ненужную вещь. Мать умерла от лихорадки, когда Джеймс был младенцем, и он вырос в приюте, не зная ни отца, ни матери.
А потом, когда он начал свое возвышение в Академии, его узнали. Кто-то из старых магов увидел его магию — ту самую, особенную, родовую, которая передавалась только в одной семье. Увидел и понял, чей это ребёнок.
Отец Джеймса был жив. И был весьма знатен. Он занимал высокий пост при Благом дворе, имел законную жену, детей, поместья. И когда ему сообщили, что его незаконнорожденный сын поступил в Академию, он даже не захотел встречаться с ним. Просто велел передать, чтобы мальчик не смел появляться рядом с его семьёй и не позорил его имя.
Джеймс узнал об этом ближе к концу своего обучения в Академии. Кто-то из студентов, знавших историю, сказал ему прямо в лицо: «Ты — выблядок, рождённый от насилия. Твой отец даже смотреть на тебя не хочет».
Айви не знала, что именно произошло потом. Знала только результат. Через месяц вся новая семья отца Джеймса была мертва. Отец, его жена, трое их детей, двое слуг, которые оказались не в то время не в том месте. Джеймс вырезал их всех.
Отец умер последним. Джеймс заставил его смотреть, как гибнут его дети, а потом убил и его.
Айви открыла глаза и посмотрела на девочку напротив. Элли было десять. Примерно столько же, сколько младшей дочери того мага, когда Джеймс убил её. Она не сделала ничего плохого. Просто родилась у того отца, который когда-то изнасиловал женщину и бросил её умирать.
Айви знала эту историю. Знала, что Джеймс имел право на злость, на ненависть, на желание отомстить. Но дети... Дети не виноваты в грехах отцов. И всё равно они платят ту же цену, что и взрослые.
За окном показались огни особняка. Айви собралась, расправила плечи. Сейчас будет самое трудное — объяснить Джеймсу, что в доме появится посторонний ребёнок.
Она понимала его чувства — в приюте каждый новый ребёнок означал уменьшение ресурсов, уменьшение внимания, уменьшение шансов на выживание.
Но выбора не было.
— Леди Айви, — голос Элли вырвал её из мыслей. — А папа точно вернётся?
Айви посмотрела на девочку. Та смотрела на неё в упор, и в серых глазах плескался страх, который она пыталась спрятать.
— Не знаю, — ответила Айви честно. — Но я знаю, что он сильный и опытный боец. И что он очень хочет вернуться. Это важно.
— Все хотят вернуться, — сказала Элли тихо. — Но мама не вернулась.
Айви молчала. Что тут скажешь? Что мама не виновата? Что так бывает? Что жизнь — дерьмо, и единственное, что мы можем — держаться друг за друга, пока есть за кого держаться?
— Я бы вернулась, если бы у меня дома оставалась такая дочка, как ты, — сказала она наконец. — Твой папа сделает всё, чтобы вернуться. Поверь мне.
Элли посмотрела на неё долгим взглядом, потом кивнула и снова уткнулась в колени.
Айви смотрела на неё и думала о том, что скажет Джеймсу.
Она не боялась его гнева. Гнев Джеймса она переживёт. Она боялась другого — что он увидит в Элли угрозу и начнёт действовать. Манипулировать, давить, провоцировать. Он был мастером этого дела, и десятилетняя девочка, уже перепуганная до полусмерти разлукой с отцом, могла не выдержать его методов.
Нужно было поговорить с ним до того, как он увидит Элли. Объяснить ситуацию. Сделать так, чтобы он понял — девочка не враг, не конкурентка, просто ещё один ребёнок, которому не повезло в жизни.
Айви усмехнулась про себя. Как будто Джеймс когда-нибудь верил словам. Он верил только действиям.
Она вспомнила, как впервые увидела Джеймса в приюте. Такого же настороженного, такого же готового к удару. Только он был злее. В нём уже не было места для страха — только ярость и холодный расчёт. Элли ещё не дошла до этой стадии. Она ещё верила, что отец вернётся, что всё будет хорошо, что есть кто-то, кто её защитит.
Айви сделает всё, чтобы эта вера не разбилась.
Даже если для этого придётся выдержать бурю в собственном доме.
За окном хлестал дождь, впереди ждал её разговор, которого она боялась больше, чем любого прорыва. Но выбора не было. Она обещала Финну. И обещала Джеймсу.
А свои обещания Айви выполняла всегда.
Глава 9. Джеймс: незваная
Джеймс увидел карету из окна библиотеки.
Он ждал её уже три дня. Считал часы, прислушивался к каждому стуку, к каждому скрипу половиц. Миссис Брукс смотрела на него с жалостью и предлагала пирожки, а он делал вид, что ему всё равно, и читал учебники, строчку за строчкой, страницу за страницей, пока глаза не начинали болеть. Но на самом деле он ждал.
И вот карета въехала во двор.
Джеймс вскочил с кресла, подбежал к окну и замер. Из кареты вышла Айви. Живая, целая, даже, кажется, не раненая. Джеймс выдохнул — и только тогда понял, что всё это время почти не дышал.
Облегчение было таким сильным, что у него закружилась голова. Он схватился за подоконник, чтобы не упасть, и смотрел, как Айви идёт к дому.
И тут Джеймс заметил, что карета не уезжает.
Агиски нетерпеливо перебирали ногами, но карета стояла у крыльца, и дверца её была открыта.
В груди кольнуло холодом. Джеймс прижался лбом к стеклу, пытаясь разглядеть, что происходит. Айви повернулась к карете и протянула руку внутрь.
Из кареты вылез ребёнок.
Маленькая девочка. Лет десять, может, одиннадцать. Тёмные волосы, серая юбка, тощая сумка в руках. Она вышла, огляделась по сторонам настороженно, как дикий зверёк, и замерла рядом с Айви.
Джеймс смотрел на это и чувствовал, как внутри закипает что-то тёмное и липкое.
Облегчение от того, что Айви вернулась, схлынуло, оставив после себя голую, колючую тревогу.
Он стоял посреди библиотеки и пытался унять сердцебиение. Ничего страшного. Наверное, это кто-то из соседей. Наверное, девочка просто пришла в гости. На пару часов. Потом уедет.
Он слышал, как хлопнула входная дверь, как заговорила миссис Брукс — удивлённо, потом понимающе. Шаги по лестнице, голоса, хлопанье дверей.
Он заставил себя сесть в кресло, взять книгу, сделать вид, что читает. Страницы дрожали в руках.
— Джеймс.
Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, платье измято, на плече висела дорожная сумка.
Он поднял голову и постарался сделать лицо равнодушным.
— Вы вернулись, — сказал он ровно.
— Да.
Айви вошла в библиотеку, и Джеймс сразу понял — что-то не так. Она стояла у двери и смотрела на него так, будто готовилась сообщить что-то очень неприятное.
Он сразу понял: она чувствует вину.
Это читалось во всём — в том, как она стояла, чуть сутулясь, в том, как сжимала пальцы на поясе, в том, как смотрела на него, будто заранее просила прощения за что-то.
Первая мысль, которая пришла ему в голову: ему надо вернуться в приют. Она передумала. Она поняла, что он слишком сложный, слишком проблемный, слишком бракованный, и теперь пришла сказать, что отправляет его обратно, а сама будет воспитывать эту девчонку.
Джеймс сжал книгу так, что побелели костяшки. Он подавил панику, которая уже поднималась из груди горячей волной. Заставил лицо оставаться спокойным.
Он молчал и смотрел на неё, ожидая удара.
— Мне нужно тебе кое-что сказать, — начала Айви.
Джеймс кивнул, не доверяя голосу.
— Там, на рубежах, был прорыв. Мы три дня держали оборону. Один из моих сослуживцев, Финн, он... у него есть дочь. Её не с кем оставить, пока Финн участвует в зачистке. Это займёт пару недель, может, три. Она поживёт у нас.
Джеймс моргнул.
— Что?
Облегчение было таким острым, что у него защипало в носу. Он быстро взял себя в руки, пока Айви ничего не заметила.
— Это же не навсегда? — спросил он.
— Нет, — ответила Айви. — Только пока не закончится зачистка. Потом Финн её заберёт.
Джеймс кивнул. Он принял это удивительно спокойно, даже для себя. Наверное, потому что новости могли быть хуже. Намного, намного хуже.
Джеймс смотрел на Айви, на её виноватое лицо, и думал: если только эта девчонка попробует требовать большего, чем просто временный приют, если попробует влезть между ними, отнять хоть каплю её внимания, которое принадлежит ему, — он ей устроит ад на земле.
Он улыбнулся — той самой улыбкой, которой улыбался, когда нужно было показать, что он всё понимает и не против.
— Хорошо, — сказал он. — Я понимаю. Это важно — помогать людям.
Айви посмотрела на него с сомнением, будто не верила, что всё прошло так гладко. Но спорить не стала.
— Пойдём, познакомишься, — сказала она.
Джеймс встал и пошёл за ней в гостиную, где у камина сидела та самая девочка. Вблизи она оказалась ещё меньше, чем показалось из окна.
— Элли, это Джеймс, — сказала Айви. — Мой ученик. Он тоже здесь живёт.
Девочка подняла на него глаза. Джеймс посмотрел на неё в ответ.
Они не понравились друг другу сразу, с первого взгляда.
— Привет, — сказал Джеймс, улыбаясь своей самой тёплой улыбкой. — Добро пожаловать.
Элли кивнула, но не улыбнулась в ответ. Только сжала сумку крепче и перевела взгляд на Айви.
На этом знакомство закончилось.
Айви вздохнула, но ничего не сказала. Только велела миссис Брукс показать Элли её комнату и проследить, чтобы девочку накормили.
Джеймс быстро оценил девчонку как угрозу. Угрозы никакой. Эта девочка не сможет составить ему конкуренцию. Она слишком напугана, слишком забита, слишком привыкла быть незаметной. С ней будет легко.
Комната Элли оказалась на том же этаже, через три двери от его. Миссис Брукс суетилась, разбирая её вещи.
Элли стояла посреди комнаты, не зная, куда себя деть.
— Располагайся, — сказала Айви. — Ужин через час. Если что-то понадобится — спрашивай миссис Брукс или меня.
Айви вышла, и Джеймс вышел следом.
— Вы устали, — сказал он, когда они шли по коридору. — Хотите, я принесу вам чай в кабинет?
Айви посмотрела на него с тем странным выражением, которое он не всегда мог расшифровать.
— Спасибо, Джеймс. Это было бы хорошо.
Он принёс чай, поставил на столик у камина и ушёл к себе, довольный. Она оценила. Она запомнит. А девчонка... девчонка ничего не значит.
Прошло два дня.
Джеймс ждал худшего. Но Элли оказалась именно такой, как он думал. Тихая, незаметная, старалась не попадаться на глаза. За завтраком она сидела молча, глядя в тарелку, и отвечала односложно, если к ней обращались. Днём сидела в библиотеке с книжкой, которую взяла с полки, и читала, не поднимая головы. Вечером ужинала и уходила к себе.
Она не мешала. Она вообще никак не влияла на их жизнь.
И главное — Айви не пыталась привлечь её к их традиционным посиделкам у камина.
Они сидели в библиотеке каждый вечер, как раньше. Джеймс в своём кресле, Айви в своём. Огонь потрескивал, за окном шумело море, и он чувствовал, как напряжение последних дней отпускает его. Она здесь. Она с ним. Девчонка не лезет.
Они много разговаривали в эти дни. Айви рассказывала ему про Дворы — не так, как в книгах, а изнутри. Про то, как на самом деле работают интриги в Совете Магов. Про то, что Неблагой Двор держит власть железной рукой, но внутри него идёт постоянная борьба за влияние. Про то, что Благой Двор, несмотря на всю свою показную честь, погряз в склоках и дележе наследства.
— Расскажите ещё про Дворы, — попросил он на второй вечер, когда они устроились в креслах с книгами.
Айви отложила свою книгу и посмотрела на огонь.
— Что именно ты хочешь знать?
— Всё, — честно ответил Джеймс. — Как там устроена жизнь.
Айви усмехнулась.
— Это сложный вопрос. В Неблагом Дворе всё просто: главный тот, у кого больше силы. Формально есть королева, но реальная власть принадлежит Совету сильнейших. Если кто-то из Совета становится слишком слабым, его могут сместить. Если кто-то из молодых набирает силу, его могут пригласить. Там всё время идёт борьба.
— А в Благом?
— В Благом по-другому. Там власть передаётся по наследству. Старые рода, древние традиции. Король Благого Двора правит пожизненно, и его власть никто не оспаривает. Но при этом он ограничен Советом старейшин и Кодексом чести. Он не может сделать то, что противоречит традициям.
— А если он захочет?
— Тогда его могут сместить. Но такого не случалось уже триста лет.
Джеймс задумался. Две системы, две философии. Одна даёт свободу сильным, другая — стабильность слабым.
— А где лучше? — спросил он.
— Нигде, — ответила Айви. — Везде есть свои минусы. В Неблагом Дворе слабые страдают. В Благом — сильные не могут реализовать свой потенциал, если они не из знатного рода. Идеальной системы не существует.
Иногда она рассказывала о себе. О том, как училась магии, как тяжело давались первые годы, как она ночами сидела над книгами, потому что не могла позволить себе отстать. О друзьях, которые у неё были. Когда она говорила о них, голос её становился тише, а взгляд уходил куда-то далеко.
— Был Кевин, — говорила она тихо. — Всегда находил повод для радости. Был картёжником — и отвратительным. Проигрывал всё, что у него было, но никогда не одалживал деньги, потому что «проигрывать чужие — последнее дело». Писал стихи — ужасные, витиеватые, полные штампов. Никому не показывал, но я однажды нашла его блокнот. С тех пор дразнила его «нашим Овидием», и он багровел до корней волос.
Джеймс слушал, не перебивая.
— Была Лин. Она видела будущее. Это тяжелый дар, она почти всегда молчала, но иногда... иногда она говорила то, что нужно было услышать. Любила сладкое — в её комнате всегда был тайник с леденцами, любила рисовать. У неё было несколько альбомов с акварельными набросками: лица, города, битвы. Рори. Здоровяк с золотыми руками. Он был физически самым сильным, но эмоционально — самым ранимым. Он влюблялся раз в полгода и каждый раз страдал. Он был страшно неуклюжим в быту. Мог споткнуться на ровном месте, разбить чашку, опрокинуть чернильницу.
Айви замолчала. Джеймс смотрел на неё и видел, как в её глазах плещется боль.
Они посидели ещё немного в тишине, а потом Джеймс встал и пошёл спать. В коридоре, проходя мимо комнаты Элли, он услышал тихий плач. Остановился и прислушался.
Девочка плакала в подушку, стараясь, чтобы никто не слышал.
Джеймс постоял немного, потом пожал плечами и пошёл дальше.
На третий день Айви сказала за завтраком:
— Сегодня мы с Элли поедем в Дагду. Нужно купить ей тёплую одежду и несколько вещей.
Джеймс замер с ложкой у рта.
— Мы?
— Я и Элли, — Айви посмотрела на него. — Ты остаёшься дома. У тебя есть уроки по плану.
— Я могу поехать с вами, — сказал Джеймс, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Не сегодня, — Айви покачала головой. — Элли и так тяжело. Ей нужно время, чтобы привыкнуть. Если мы поедем втроём, она будет чувствовать себя неловко.
Джеймс кивнул и попытался понимающе улыбнуться.
Они уехали после обеда.
Айви оставила его одного. Ради какой-то чужой девчонки..
Джеймс метался по библиотеке, не находя себе места. Он пытался читать — строчки расплывались. Пытался заниматься магией — пень во дворе даже не шелохнулся. Пытался думать о чём-то другом — и не мог.