КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

На семнадцатом этаже у Сократа на пульте загорелась красная лампочка. Кир, который ходил по комнате, как загнанный зверь, замер.

- Она ушла, - сказал Ник в микрофон, его голос был ровным, но Кир, знавший его годами, услышал ту самую ледяную ярость, которая предвещала бурю. - Встречайте меня у двери.

Кир и Сократ мигом спустились на второй этаж. Ник уже стоял в коридоре, его лицо было каменным, но в темных глазах плескался шторм.

- Что делать? - спросил Сократ, его голос был тихим, но в нем не было паники. Был только холодный расчет стратега.

- Искать, - ответил Ник. - Она не могла уйти далеко. В такое время.

Они спустились во двор. Было уже около шести утра. Небо над Коньково было цвета грязного свинца, мороз крепчал, превращая лужи в скользкие, черные зеркала. Панельные многоэтажки возвышались вокруг, как безмолвные стражи, их окна были темными, мертвыми. Двор был пуст. Только где-то вдалеке лаяла собака, да шумел ветер в голых ветках тополей.

Кир уже достал телефон, чтобы звонить Рафу, чтобы поднимать людей, чтобы прочесать каждый подвал, каждый чердак в радиусе километра. Ник стоял неподвижно, его глаза сканировали периметр, отмечая каждую тень, каждый сугроб. Сократ опирался на трость, его взгляд был направлен на дорожку, ведущую в соседний двор.

И тут они увидели ее.

Она шла из соседнего двора. Ее пальто было расстегнуто, шарф сбился набок, волосы растрепаны ветром. Она выглядела сонной, немного помятой, но в ее походке, в том, как она держала голову, было что-то новое. Что-то довольное. Спокойное. Она шла не как жертва, не как беглянка. Она шла как хозяйка этого двора.

Кир не сдержался. Он вылетел вперед, его движения были резкими, пугающими. Он подлетел к ней, его руки схватили ее за плечи, он тряхнул ее, его лицо было искажено яростью и облегчением.

- Ты… какого черта?! - рявкнул он, его голос сорвался на крик, эхом отразившись от панельных стен. - Ты где была?! Ты знаешь, что мы тут...

Яна вздрогнула. На долю секунды в ее глазах вспыхнул настоящий, животный страх. Она отшатнулась, ее руки инстинктивно поднялись, защищая лицо. Но в ту же секунду она узнала его. Узнала этот запах табака и холода. Узнал эти глаза, полные боли. Страх мгновенно исчез, уступив место чему-то жесткому, колючему. Она вырвалась из его рук, отступила на шаг, ее глаза сузились.

- Не ори на меня, - вдруг холодно сказала она. Ее голос был тихим, но в нем было столько стали, что Кир замер, его руки медленно опустились. - И не смей меня хватать.

Кир открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но она перебила его.

- Я не твоя собственность, Кир. И не твоя тень, которую ты можешь дергать за ниточку. У меня тоже могут быть секреты. Понял?

Она развернулась и пошла к подъезду. Кир стоял, не шевелясь, его кулаки сжимались и разжимались. Он был в ярости, но эта ярость была бессильной. Она была права. И это бесило его больше всего.

Яна открыла тяжелую металлическую дверь подъезда. Но прежде чем войти, она обернулась. В предрассветном свете ее лицо казалось фарфоровым, но взгляд был абсолютно взрослым.

- Сегодня суббота, - сказала она, и в ее голосе прозвучала та самая интонация, которая не терпела возражений. - Все вопросы, когда я проснусь.

Она вошла внутрь, и дверь захлопнулась с глухим металлическим лязгом, отрезая ее от них.

Сократ, который стоял поодаль, медленно усмехнулся. Он покачал головой, его глаза блестели в полумраке.

- Характер, - тихо произнес он, восхищаясь, обращаясь больше к себе, чем к мужчинам. - Стальной характер. Тимур был прав. Она не просто выжила. Она стала той, кто правит.

Ник стоял молча. Он не смотрел на дверь, в которую она вошла. Он смотрел на тропинку, по которой она шла. Он анализировал. Грязь на ее ботинках была не из этого двора. В соседнем дворе, за гаражами, была старая детская площадка, там земля была мягче. Ее шарф был запахнут не так, как она обычно делала. Это сделал кто-то другой. Кто-то, кто заботился о ней, или кто-то, с кем она была в близком контакте. Она возвращалась от встречи. Но с кем? С Богданом? Со старшаками? Или с кем-то, о ком они еще не знали?

А Кир бушевал. Он пнул ближайшую урну, та с грохотом покатилась по асфальту. Он провел руками по волосам, его дыхание было рваным.

- Она издевается над нами, - прорычал он, его голос дрожал от напряжения. - Она подложила игрушки! Она спланировала это! Она знала, что мы будем смотреть. Она знала, что мы сойдем с ума. Зачем, Ник?! Зачем она это делает?!

Ник медленно повернул голову, посмотрел на Кира. В его взгляде не было осуждения. Только глубокая, темная усталость.

- Пойдем наверх, - тихо сказал Ник. - Нам нужно поговорить. По-настоящему.

Они поднялись не к Сократу, а на технический этаж, а оттуда - на плоскую крышу высотки. Ветер здесь бил в лицо с удвоенной силой, неся с собой запах талого снега и выхлопных газов с Профсоюзной. Город внизу начинал просыпаться, зажигались первые окна, но здесь, наверху, они были одни. Только они и серое, бесконечное небо.

Кир сразу достал сигарету, закурил, жадно втягивая дым. Ник подошел к парапету, облокотился на холодный бетон, глядя на крыши соседних домов. Долгое время они молчали. Только ветер свистел в проводах, да где-то внизу гудел первый троллейбус.

- Она не ребенок, Кир, - наконец произнес Ник, не оборачиваясь. Его голос был тихим, но ветер нес его четко. - В том смысле, в котором мы привыкли понимать детей. У нее старая душа. Я вижу это. Ты видишь это. Тимур видит это. Она смотрит на мир так, будто она уже прожила десять жизней и умерла в каждой из них.

Кир фыркнул, стряхивая пепел в пустоту.

- О чем ты вообще говоришь, Удав? - бросил он, его голос был резким, полным сарказма. - Конечно, она не ребенок. Она Карма. Она Белый Бык. Она та, кто вычистил ванну хлоркой и заставил цыганского барона встать на колени. Ты думаешь, я не вижу, кто она? Я вижу ее душу. Я вижу эту силу. И именно поэтому я... именно поэтому меня тянет к ней так, как не тянуло ни к одной женщине в моей жизни.

Ник медленно обернулся. Его темные глаза встретились с глазами Кира. В них не было холода. В них была боль.

- А я вижу ее возраст, Кир, - тихо сказал Ник. - Я вижу, что ей одиннадцать лет. Я вижу, что она подложила игрушки в кровать, потому что ей нужно было почувствовать себя свободной. Я вижу, что она испугалась, когда ты на нее накричал. Она ребенок, Кир. И это табу. Для меня это табу, которое вбито в меня глубже, чем любые приказы Тимура. Я не даю себе даже мысленной возможности думать о чем-то большем, чем просто защита. Потому что если я позволю себе увидеть в ней женщину, я стану чудовищем. Я стану тем, от кого мы ее спасаем.

Кир подошел к нему вплотную. В его глазах горел огонь, горячий, обжигающий.

- Ты прячешься за правилами, Ник! - рявкнул он, и его голос сорвался. - Ты прячешься за своим возрастом, за своим табу, потому что тебе страшно! Тебе страшно признать, что ты любишь ее не как отец любит дочь, а как мужчина любит женщину, которая стала его судьбой! Ты боишься своей силы, боишься, что если ты перестанешь держать эту грань, ты сорвешься. А я не боюсь! Я вижу ее душу, и мне плевать на цифры в паспорте! Она моя, Ник. Она моя душа.

- Твоя? - Ник усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. - Ты думаешь, ты можешь ее присвоить? Ты думаешь, твоя страсть ее спасет? Кир, она только что вернулась с улицы в шесть утра! Она сама. Она ищет свою свободу. А ты хочешь запереть ее в своей страсти. Ты хочешь, чтобы она принадлежала тебе. А я хочу, чтобы она принадлежала себе.

Кир замер. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на Ника, и в его глазах медленно, очень медленно начинало проступать понимание. Он видел боль в глазах Ника. Видел, как тот сжимает челюсть, чтобы не закричать. Видел, что Ник не просто холодный убийца. Ник - это стена, которая держит на себе вес их общего греха, их общего чувства. Кир отвернулся и замолчал.

***

Запах пригоревшего молока был первым, что ударил в нос, стоило Яне открыть глаза. Это был не просто запах. Это был густой, тяжелый, тошнотворный аромат советского детства, который мгновенно стер из ее сознания розовые рассветы над Тбилиси, запах жасмина. Он вернул ее сюда, в бетонную коробку на втором этаже, в реальность, где время тянулось медленно и вязко, как та самая манная каша, которая сейчас булькала на раскаленной сковороде на кухне.

Яна сбросила одеяло. В комнате было прохладно, батареи центрального отопления в Коньково всегда работали через раз, и утренний мороз пробирался сквозь щели в деревянной раме. Она надела теплый махровый халат, который пах стиральным порошком и пылью, и босиком вышла в коридор. Паркет скрипнул под ногой, привычно и тихо. Из-за закрытой двери кухни доносился звук работающего телевизора. Голоса были громкими, эмоциональными, полными той самой надрывной страсти, которая была так чужда миру, в котором Яна жила последние недели. Это была «Санта-Барбара». Бабушка Катя смотрела ее каждое утро, независимо от того, что происходило в мире, в стране или в их квартире.

Яна толкнула дверь. Кухня была маленькой, заставленной старой мебелью с облупившейся желтой краской. На столе стояла пепельница с бычками, которые бабушка курила, когда думала, что Яна не видит. У плиты, сгорбившись, стояла Катя и яростно мешала деревянной лопаткой в кастрюле, откуда клубами валил густой пар. На табуретке, развернутом к плите, чтобы лучше видеть маленький экран телевизора, стоял другой табурет, а на нем лежал старый плед. Бабушка не оборачивалась.

- Ой, Мейсон, ты негодяй, ты просто негодяй, - бормотала она, глядя на экран, где очередная героиня в роскошном платье рыдала на фоне бассейна. - И зачем ты ей это сказал? Зачем?

Яна подошла к столу, сдвинула в сторону газету «Правду» за вчерашний день и села. Манная каша пахла не просто пригоревшим молоком. Она пахла комочками. Теми самыми, ненавистными, склизкими комочками, которые застревали в горле и вызывали рвотный рефлекс еще с трех лет. Яна посмотрела на кастрюлю. Каша была сероватой, густой, похожей на цементный раствор.

- Доброе утро, бабушка, - тихо сказала Яна.

Катя вздрогнула, обернулась, и ее лицо, покрытое сеткой мелких морщин, мгновенно перестроилось из трагического выражения сочувствия Келли Кэпвелл в привычное, немного раздраженное выражение советской бабушки.

- А, проснулась, - сказала она, выключая плиту. Кастрюля продолжала шипеть. - Садись. Ешь. Каша полезная. Кальций. У тебя сейчас олимпиада, мозг кормить надо, а ты одна кожа да кости.

Яна посмотрела на тарелку, которую бабушка с грохотом поставила перед ней. Серая масса медленно расползался по эмали, оставляя за собой влажный след. Желудок Яны предательски сжался.

- Я не хочу кашу, бабушка, - сказала она ровным голосом. - У меня живот болит.

- Это от того, что ты вчера неизвестно где шлялась, - тут же отозвалась Катя, не глядя на нее и снова поворачиваясь к телевизору, где начались титры. - Вечно ты как призрак. То тебя нет, то ты в шесть утра в дверь стучишь. Стыдобища! Соседи видят, думают, я за тобой не слежу.

Яна промолчала. Она знала, что любые оправдания сейчас будут восприняты как дерзость. Она взяла ложку, покрутила ею в серой массе, подняла один единственный, идеально круглый, плотный комок и брезгливо стряхнула его обратно в тарелку.

- Где папа? - спросила Яна, меняя тему. Кухня была пустой, дверь в большую комнату, где спал Андрей Петрович, была закрыта. Из-за нее уже не доносился тяжелый, хриплый храп, похожий на звук сломанного двигателя.

Катя фыркнула, вытирая руки о передник.

- Умотал уже, куда ж он денется, - сказала она. - На очередной симпозиум. Геронтологов своих лечить. Сказал, что вызвали, какая-то конференция срочная.

Яна кивнула. Она ожидала этого. Или, по крайней мере, той лжи, которую он всегда использовал. Андрей Петрович никогда не говорил, куда он едет на самом деле. Он всегда прикрывался наукой, старостью, конференциями. Но что-то в тоне бабушки, в том, как она избегала смотреть на внучку, заставило Яну насторожиться.

- А что он привез из прошлой командировки? - спросила Яна, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. - Я тебе рассказывала, что он оставил мне две книги на столе. Про индейцев и про цыган.

Катя наконец оторвалась от телевизора. В ее глазах появилось то самое выражение, которое Яна знала хорошо. Выражение гордости за то, что сын вспомнил о ней, принес подарок, уделил внимание. Это было редкое чувство для бабушки Кати, которая годами копила обиды на весь мир.

- Книги, книги, - замахала она рукой. - Ты же у меня умная, тебе книги. А мне он, между прочим, душеньку отвел. Смотри.

Катя подошла к старому холодильнику ЗИЛ, который гудел, как трактор, и дернула за тяжелую ручку. Она достала две банки. Одна была небольшой, с аккуратно наклеенной этикеткой, на которой было написано «Варенье из лепестков роз». Другая банка была больше, с простой крышкой, но внутри виднелась крупная, серовато-розовая соль с вкраплениями каких-то трав.

- Вот, - сказала Катя, ставя банки на стол перед Яной, прямо рядом с тарелкой с манкой. - Смотри, какое чудо! Варенье из лепестков роз! Он сказал, что это из Минска. Там, говорит, такие розы растут, из которых только такое варенье и варят. А это соль. Сванская. Он сказал, что это секретная соль, ее только в одном месте на старом рынке продают, и то если знать продавца. Он, говорит, мам, тебе привез, самой лучшей.

Яна смотрела на банки. Воздух в кухне вдруг стал разреженным. Звук телевизора, голос Мейсона Кэпвелла, гудение холодильника - все это ушло куда-то далеко, провалилось в вату. Она смотрела на варенье из лепестков роз. Она видела это варенье. Она ела его утром во дворе у цыганского барона, запивая крепким чаем, пока Фанси рассказывал ей о пророчествах. И сванская соль. Та самая, грубая, с чабрецом и синей пажитницей, которой Баро посыпал горячий лаваш, когда они заключали пакт.

Эти вещи не продавались в Минске. Они не продавались на книжных развалах у трех вокзалов. Они продавались только там - в Тбилиси. На Дезертирке или в лавках у Сухого моста.

Андрей Петрович был в Тбилиси.

Мысль ударила ее сильнее, чем падение со скалы. Он не был на конференции. Он был там. В их городе. В городе, где Икша пытался ее убить, где цыгане признали ее Белым Быком, где Тимур строил свои планы по зачистке. Почему он был там? Зачем? Он следил за ней? Или он встречался с кем-то? А может, он просто был там по своим делам, но как он мог оказаться именно в той лавке, где продают эту конкретную соль и это конкретное варенье? Это не совпадение. В мире Яны Кармановой совпадений больше не существовало.

- Ну что ты уставилась? - спросила Катя, заметив ее взгляд. - Не пробовала еще? Он сказал, что это очень полезно. Для сердца.

Яна медленно моргнула, возвращаясь в реальность. Она перевела взгляд на бабушку. Лицо Кати было спокойным, она ничего не подозревала. Для нее это просто был подарок сына. Для Яны это был вызов. Это была ниточка, которая тянулась в темноту.

- Я завтракать не буду, - сказала Яна, вставая из-за стола. Тарелка с манкой осталась нетронутой. - Мне нужно собираться. Я иду в детскую библиотеку на Октябрьскую. Там подготовка к следующей олимпиаде, нам дали доступ к редким справочникам. Я уйду на весь день.

Катя нахмурилась, снова поворачиваясь к плите, чтобы соскрести пригоревшую кашу.

- Опять в эту библиотеку, - пробурчала она. - Книги свои всё читаешь. Ладно. Иди.

Она снова открыла холодильник, порылась на верхней полке и достала длинную, твердую палочку, покрытую темным, блестящим налетом. Чурчхела. Настоящая, грузинская, в форме подковы, с грецким орехом внутри.

- На, - сказала Катя, сунув чурчхелу в руки Яне. - Отец привез. Сказал, что ты любишь. Поешь в своей библиотеке. А то от одной каши тебя скоро ветром сдует.

Яна смотрела на чурчхелу. Она чувствовала запах орехов, виноградного сусла, того самого солнца, которое сушило ее на крыше особняка Тимура. Рука Андрея Петровича трогала эту чурчхелу. Он выбирал ее. Он вез ее через границу. Он положил ее в этот гудящий холодильник.

- Спасибо, бабушка, - тихо сказала Яна, сжимая палку в руке. Она дернулась, когда холодный пластик коснулся ее пальцев. - А где папа был, что привез такие вкусные дары? Ты сказала, на симпозиум. А симпозиумы разве в таких местах проводят?

Катя даже не обернулась. Она скребла по дну кастрюли с таким усилием, будто соскабливала с нее всю свою жизнь.

- В Минске, - бросила она через плечо. - В Минске у них какой-то институт геронтологии. Там и варенье, и соль. Он сказал, что в аптекарском огороде выращивают. Не твоего ума дело! Иди уже, дверь закрой плотнее, сквозняк.

Яна стояла посреди кухни. Минск. Аптекарский огород. Сванская соль из Тбилиси. Ложь была грубой, нелепой, но бабушка Катя либо верила в нее, либо не хотела вникать, либо Андрей Петрович так мастерски выстроил легенду, что она звучала для нее абсолютно правдоподобно. Яна повернулась и вышла из кухни.

В коридоре она надела свои тяжелые ботинки, замотала шею шерстяным шарфом и накинула пальто. В кармане оттягивала чурчхела. Она вышла на лестничную клетку. Дверь подъезда хлопнула за ее спиной, отрезая запах пригоревшего молока и звук «Санта-Барбары».

Ей нужно было к своим. Ей нужно было рассказать Тимуру, Киру и Нику про соль, про варенье, про Минск и Тбилиси. Это было важно. Это могло быть ключом к пониманию того, кто такой Андрей Петрович на самом деле. Но сначала ей нужно было попасть к Сократу. Он дежурил. Он должен был знать, где все.

Яна поднялась на лифте на семнадцатый этаж. Лифт скрипел и пах мочой, но Яна уже не замечала этого. Ее разум работал быстро, перебирая варианты. Когда лифт с лязгом открыл двери, она быстро прошла по длинному, темному коридору к двери Сократа. Она нажала на звонок. Тишина. Она позвонила еще раз, дольше. Никто не ответил. Она приложила ухо к холодной металлической двери. Внутри было тихо. Сократа не было. Он куда-то ушел, оставив квартиру пустой. Прослушка в ее квартире работала, но ей нужно было поговорить с кем-то глазами, не через наушники.

Она развернулась и пошла обратно к лифту. Ноги сами несли ее вниз. Не на второй этаж, к себе, где в холодильнике лежала чурчхела из Тбилиси, а на пятнадцатый. К ним. К Киру и Нику.

Лифт открылся на пятнадцатом этаже. Здесь пахло иначе. Здесь пахло дорогим табаком, оружейным маслом и чем-то еще, неуловимым, что было только их запахом. Яна подошла к двери их квартиры. Она знала, что у нее есть ключ, но она не хотела использовать его. Она хотела, чтобы ей открыли. Она подняла руку и нажала на кнопку звонка.

Внутри послышались тяжелые, мягкие шаги. Замок щелкнул. Дверь медленно отворилась.

На пороге стоял Ник.

Он только что вышел из душа. На нем не было рубашки. Только низкие спортивные штаны, которые висели на его узких бедрах, держась только на тонком шнурке. Его кожа была бледной, почти мраморной в полумраке коридора, и по ней, от ключиц до самого низа живота, медленно стекали капли воды. Вода собиралась в ямке на ключице, скатывалась по рельефным мышцам груди, скользила по кубикам пресса и исчезала за резинкой штанов. Его темные волосы были мокрыми, прилипшими к черепу, и несколько прядей падали на лоб.

Яна замерла. Ее рука, поднятая для приветствия, так и застыла в воздухе.

Она смотрела на него. Она не могла отвести взгляд. Ее разум, старый, мудрый, привыкший анализировать угрозы и строить стратегии, вдруг дал сбой. Она смотрела на его тело не как ребенок, который смотрит на взрослого. Она смотрела на него как женщина. И это осознание ударило ее как обухом по голове. Внутри нее, где-то глубоко, в самом низу живота, вспыхнуло странное, горячее, тягучее чувство. Ей стало жарко. Щеки залило румянцем, который она не могла контролировать. Ее дыхание сбилось. Она вдруг остро почувствовала, как плотно сидит на ней ее свитер, как неудобно намотан шарф. Она хотела снять его. Ей было жарко. От него. От запаха его влажной кожи, от запаха мыла и мужского тела.

Ник стоял неподвижно. Его темные глаза, обычно пустые и отстраненные, сейчас были широко раскрыты. Он смотрел на нее. Он видел, как она смотрит на него. Он видел, как расширяются ее зрачки, как дрожат ее ресницы, как тяжело поднимается и опускается ее грудь. Он видел этот взгляд. Этот взгляд, который он запрещал себе замечать все эти месяцы. Этот взгляд, который разрушал его изнутри, который заставлял его уходить на крыши, курить до тошноты и сжимать кулаки так, что ногти в кровь.

Он. Ей. Нравился.

Его первый инстинкт был закрыться. Захлопнуть дверь. Накинуть рубашку. Спрятать это тело, которое было оружием, но которое сейчас, в этом взгляде, становилось уязвимым. Он дернул плечом, его рука потянулась к краю двери. Его челюсть сжалась, мышцы на шее натянулись. Он был на грани того, чтобы отступить обратно в свою тень, в свою безопасность, в свое табу.

Но тут он вспомнил.

Он вспомнил крышу. Ветер. Холод. Кровь на своих ладонях. Кровь Кира. Он вспомнил, как они сжали руки, как эта невидимая нить прошла сквозь город, прямо сюда, в Коньково, к спящей девочке. Он вспомнил клятву. Мы единое целое. Мы не прячемся. Мы любим ее глазами. Мы не даем ей почувствовать себя грязной.

Ник медленно опустил руку. Он не закрыл дверь. Наоборот, он сделал шаг назад, открывая проход. Напряжение в его плечах медленно, очень медленно начало уходить. Его лицо, каменное и закрытое, разгладилось. В уголках его губ появилась едва заметная, мягкая линия. Он не улыбнулся полностью, но его глаза потеплели. В них больше не было страха. Было принятие. Он позволил ей смотреть. Он позволил ей видеть его.

- Заходи, - тихо сказал он. Его голос был хриплым, чуть ниже обычного. Он прошел мимо нее в коридор, и Яна почувствовала, как волна тепла и влаги прошла вместе с ним. Его плечо почти коснулось ее плеча, и от этого прикосновения, даже через одежду, у нее по спине пробежали мурашки.

Яна шагнула внутрь. Дверь закрылась за ее спиной. Квартира была погружена в полумрак, шторы были задернуты. Пахло табаком и кофе.

Она прошла в гостиную. Кир сидел на подоконнике, одной ногой опираясь на радиатор, и курил. Он был одет в черные джинсы и черную футболку, но его волосы были растрепаны, а под глазами залегли темные тени. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Когда Яна вошла, он медленно повернул голову. Его серые глаза сузились. Он затянулся, выпустил дым в сторону и спрыгнул с подоконника.

Движение было плавным, хищным. Он не шел, он скользил. Он подошел к ней вплотную, вторгаясь в ее личное пространство, заставляя ее запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. От него пахло табаком, кофе и той самой, опасной энергией, которая всегда предвещала бурю.

- Ну что, олимпиадница, - прорычал он, и его голос был низким, вибрирующим. - Библиотека на Октябрьской, да? Вчера там же ночью была? Книги изучала?

Яна сжала руку в кармане. Палка чурчхелы впилась в ладонь. Она смотрела на Кира. В его глазах был огонь. Не тот теплый огонь, который согревал ее у камина. Это был огонь паники, огня ревности, огонь страха, который он маскировал агрессией. Он знал. Он знал, что она ушла ночью. Он знал, что она вернулась в шесть утра. И он не находил себе места.

- Я не была в библиотеке, - спокойно сказала Яна. Ее голос был ровным, но внутри все сжалось. - Я была дома, а потом рано утром выносила мусор.

Кир рассмеялся. Звук был сухим, злым. Он шагнул еще ближе, его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от ее лица. Она видела, как бьется жилка на его виске.

- Не ври мне, малая, - тихо сказал он. - Мы видели, как ты выходила из соседнего двора. Мы видели, как ты шла. Ты была сонная. Но довольная. Ты шла так, будто только что нашла клад. И ты не выкидывала мусор. Ты была с кем-то. Кто это был? Где ты была? Почему ты сбежала из квартиры, оставив игрушки в кровати? Говори.

Запах дешевого мыла и мужского пота в квартире на пятнадцатом этаже смешивался с тяжелым, вязким ароматом тлеющего табака. Кир не курил, но его пальцы механически крутили серебряную зажигалку, щелкая крышкой с ритмичностью метронома. Щелк. Вжик. Щелк. Вжик. Звук был сухим, металлическим, и он идеально подчеркивал то напряжение, которое затянулось в комнате до предела, готового вот-вот лопнуть. Ник стоял у окна, спиной к ним. Он смотрел на серый, заснеженный двор Коньково, но Яна знала, что он не видит ни сугробов, ни покосившихся лавочек, ни старых жигулей у подъезда. Он видел только ее отражение в темном стекле.

Она сидела на краю продавленного дивана, обтянутого зеленым плюшем, и чувствовала, как холод от ее собственных ботинок пробирается сквозь носки. Она не сняла пальто. Она не размотала шарф. Она держала эту броню на себе, потому что знала: то, что она сейчас скажет, не вписывается ни в какие рамки их привычного мира. В мире Кира и Ника врагов убивали, предателей топили, а детей прятали в башнях. А она только что призналась, что регулярно ходит в темные гаражи к человеку, который в первый же вечер прижал ее к бетонной стене и приставил к горлу холодную сталь.