КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Было поздно, - начала она, и ее голос изменился. Он стал тише, ровнее, лишенный детских ноток. - Больше восьми вечера. Снег шел тяжелый, мокрый. Тот, что липнет к ресницам и глушит звуки города. Кир и Ник были на перехвате. Ты был занят своими делами. Папа позвонил и сказал, что застрял в институте, какая-то срочная подготовка к симпозиуму. Он сказал, чтобы я шла пешком. От дома Лены до нашего подъезда всего четыре квартала. Но в тот вечер... кварталы казались бесконечными.

Она замолчала, ее руки слегка сжались в кулаки, но она тут же расслабила их, контролируя свое тело.

- Я шла по Профсоюзной, потом свернула в переулок за старыми гаражами. Это был короткий путь. Я знала эту территорию. Но в ту ночь... тени казались тяжелыми. Они давили. Я чувствовала, что за мной наблюдают. Я не побежала. Инстинкт, тот, которому вы меня учили, кричал: бежать нельзя. Бегство провоцирует погоню. Если побежишь - станешь добычей. Поэтому я продолжала идти. Выровняла шаг. Дышала через нос.

Кир прекратил ходить. Он оперся бедром о край стола Тимура, его челюсть сжалась так сильно, что ходуном ходила желваки. Он смотрел на Яну, и в его взгляде читалась та самая, животная боль, которую он испытывал, когда не мог ее защитить.

- Я почувствовала его раньше, чем увидела, - продолжила Яна, ее взгляд расфокусировался, смотря в прошлое. - Воздух изменился. Запах выхлопных газов и мокрого бетона разрезал чем-то другим. Озоном. И дешевым табаком. А потом... холод. Прямо у самого уха. Лезвие. Не кухонный нож. Скальпель. Или кастомный танто. Идеально заточенный. И тогда он прошептал.

Яна сделала паузу. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как тикают напольные часы.

- «В книге бытия смерть - всего лишь запятая, если историю пишешь ты сам».

Ник прищурился, его темные глаза сузились до опасной щели. Ник вспомнил какую фразу она сказала им, и понял, что эта не подделка! Сейчас Яна говорила правду. Сократ медленно открыл свою книгу, затем так же медленно закрыл ее.

- Философ с ножом, - тихо прорычал Ник. - Он проверял твой пульс. И буквально, и метафорически. Он смотрел, испугаешься ли ты его слов.

- Я не закричала, - Яна посмотрела прямо на Ника. - Я не стала молить о пощаде. Я просто посмотрела на отражение в лезвии. Я видела его глаз. Только крошечную щелочку. Темный. Пустой. Но не безумный. Он высчитывал. Я повернула голову. Всего на сантиметр. Достаточно, чтобы посмотреть ему в глаза. И я сказала: «Какая разница, сейчас или потом ты убьёшь меня? Если история уже написана, запятая ничего не меняет. Но если ты её пишешь... пойдем, поговорим. Ты выглядишь так, будто тебе нужно выговориться».

Тимур выпустил воздух, который звучал как рык раненого зверя. Он провел рукой по лицу, оттягивая кожу на скулах.

- Ты пригласила серийного убийцу на психотерапевтическую сессию? - прошептал он, не в силах поверить в услышанное.

- Он замер, - продолжила Яна, игнорируя реакцию Тимура. - Лезвие не двинулось, но его дыхание изменилось. Он ожидал слез. Он ожидал реакцию «бей или беги». Он не ожидал приглашения. Он опустил нож. Только на долю секунды. Он велел мне идти. Мы шли молча десять минут. Он не касался меня. Он просто шел в полшаге позади, копируя мой шаг. Мы дошли до заброшенной детской площадки в соседнем дворе. Качели были засыпаны снегом.

Яна подошла к окну, посмотрела на темное, заснеженное небо Москвы.

- Я села на качели. Смахнула снег рукой. Похлопала по металлической цепи рядом. Он стоял там долгое время. Потом сел. Он был огромным. Широкие плечи. Тяжелое пальто. Он достал сигарету, прикурил. Вспышка спички на секунду осветила его лицо. Шрамы. Усталость. Глаза, которые видели слишком много смерти. Я спросила его: «Расскажи свою историю».

- Он рассмеялся, - голос Яны стал мягче. - Холодный, мертвый звук. Он сказал, что у него нет истории. Только череда убийств и боли. Я сказала, что у всех есть история. Даже у таких, как он. Он спросил, наивна ли я. Я согласилась. Как говорил Ремарк: наивность это дар. И добавила, что всегда верила: за каждым поступком стоит причина. Даже за самым страшным. Я спросила, почему он убивает? Что им движет? Он спросил, думаю ли я, что смогу понять. Я сказала, что хочу стать криминалистом. Не чтобы ловить таких, как он. А чтобы понимать. И защищать, и помогать людям, похожим на него.

Кир издал резкий, недоверчивый смешок, который сорвался на кашель. Он схватился за грудь, словно у него начался сердечный приступ.

- Ты... ты предложила серийному убийце стать его соучастником? - Кир смотрел на нее так, будто она только что сообщила, что научилась летать. - Яна, клянусь богом, ты убьешь меня своим спокойствием. Ты сидишь на качелях, рядом с человеком, который режет людей на части, и предлагаешь ему научить его, как уходить от ментов? Блестяще! Просто великолепный ход. В следующий раз ты будешь предлагать им скидки на налоги?

- Я сказала ему, что могла бы помогать ему, - Яна повернулась от окна, ее голос стал твердым, стальным. - Я сказала, что знаю всё о криминалистике. О том, как работают следователи. Как заметать следы. Он смотрел на меня так, будто я была инопланетянкой. Он сказал, что я слишком добра для этого мира. Я парировала, что он слишком зол. Но я верю, что внутри него есть что-то другое. Что-то, что он прячет за маской убийцы.

Она замолчала, вспоминая тот момент. Вспомнила, как он резко встал, как его тень накрыла ее, как его дыхание стало холодным.

- Он сказал, что я играю с огнем. Что он способен на всё. А я ответила, что не со мной. Что я знаю. И тогда... тогда подъехали машины.

Тон Яны изменился. Он стал отстраненным, холодным, профессиональным.

- Две черные Волги. Заехали прямо на газон площадки. Из них вышли четверо мужчин. Кожаные куртки. Тяжелые ботинки. Они двигались не так, как менты. И не так, как бандиты. Они двигались... как вы. — Она взглянула на Кира и Ника. — Один из них, парень со сломанным носом, подошел к качелям. Он даже не посмотрел на меня. Он посмотрел только на человека с ножом и сказал: «Ад. Ты здесь? Пора работать».

Ник медленно оторвался от шкафа. Его рука инстинктивно легла на пояс, где обычно лежал нож.

- «Ад»? - тихо переспросил Ник. - Это не имя. Это позывной. Или прозвище. Те, кто за ним приехали... они не были его боссы. Они не управляли им. Они были его уборщиками. «Пора работать». Он убивает не ради удовольствия, Ян. Он убивает по контракту. Или по долгу. Ты прервала его ритуал.

- Человек в пальто встал, - продолжила Яна. - Он стряхнул пепел в снег. Он посмотрел на меня в последний раз. Его глаза больше не были пустыми. Они были... растерянными. Он сказал тем, кто приехал: «Я скоро буду. У меня есть дела поважнее». Они кивнули. Они не стали задавать вопросов. Они просто развернулись и пошли обратно к машинам. А он... он пошел в противоположную сторону. В темноту гаражей. А я пошла домой.

Яна закончила свой рассказ. Она посмотрела на Тимура, подбородок ее был гордо поднят.

- Его зовут Аркадий. Они зовут его Ад. И он не тронул меня. Потому что я не была добычей. Я была зеркалом.

Тишина, которая повисла в кабинете после ее слов, была не просто тяжелой. Она была абсолютной. Она давила на перепонки, звенела в ушах.

Тимур смотрел на нее. Его рот был слегка приоткрыт, но слова не шли. Он посмотрел на Кира, потом на Ника, потом снова на Яну. Он медленно, с трудом опустился в свое кожаное кресло, потер виски обеими руками, словно пытаясь выдавить из себя эту реальность.

- Зеркалом, - прошептал Тимур. - Ты посмотрела мяснику в глаза и сказала ему, что он зеркало?

Яна кивнула. Кир провел ладонью по лицу, стягивая кожу вниз. Он выглядел так, будто только что пробежал марафон.

- Ладно. Давай просто резюмируем, - его голос был хриплым, сорванным. - Наша одиннадцатилетняя девочка попадает в засаду к парню по имени Ад, который цитирует Бытие и использует кастомные клинки. Вместо того чтобы умереть, она психоанализирует его на замерзших качелях, предлагает ему стать своим напарником и учит, как смывать ДНК с места преступления. А потом за ним приезжает бригада на черных Волгах, как за менеджером среднего звена. Я правильно понял суть?

- Он не менеджер, - тихо сказал Ник. Его голос был похож на треск льда над глубокой рекой. - Он палач. Те люди в Волгах... они не его начальники. Они его свита. Он не убивает ради кайфа. У него есть цель. И ты, Яна... ты только что вошла в его орбиту.

Сократ подался вперед, сложив пальцы домиком. Его глаза горели странным, лихорадочным блеском.

- В этом и кроется суть, Ник, - произнес философ. - Мы определяем чудовищ по их отклонению от нормы. Но что происходит, когда чудовище обладает интеллектом гения? Что происходит, когда хищник оказывается еще и философом? Аркадий пощадил её не потому, что почувствовал жалость. Он пощадил её, потому что она ввела переменную, которую он не мог просчитать. Эмпатию. В его мире эмпатия - это фатальная ошибка. Но она предложила её как инструмент. Это очаровало его. Это сломало его парадигму.

- Очаровало, - раздался хриплый, старческий голос из угла.

Все резко повернулись. Фанси перестал перебирать четки. Он смотрел на Яну, и выражение его лица было странным, пугающим. В нем не было ужаса. В нем было то самое, почти детское, наивное восхищение, которое пугало больше всего. Он смотрел на нее так, словно она только что совершила священное таинство.

- Ты встретилась с Аркадием, - тихо сказал Фанси. Это не был вопрос. - Хирургом. Некромантом. Человеком, который играет в Бога с помощью скальпеля и автомобильного аккумулятора.

Голова Тимура резко метнулась к старику.

- Фанси! Какого черта ты несешь? - голос Тимура был опасным, тихим шипением. - Ты знаешь этого парня? Объясни. Немедленно.

Фанси вздохнул. Это был долгий, усталый вздох, в котором, казалось, уместилась боль целого века. Он откинулся на спинку кресла, и свет от камина упал на его лицо, превратив его в древнюю, потрескавшуюся икону.

- Знаю ли я его, Тимур? - Фанси усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья. - Я не просто знаю его. Я его куратор.

Температура в комнате, казалось, упала еще на десять градусов. Ник оттолкнулся от шкафа, его рука инстинктивно опустилась к поясу. Кир перестал дышать, его глаза расширились. Сократ медленно снял очки и начал протирать их платком, его руки слегка дрожали.

- Куратор? - голос Тимура сорвался на хрип. Он медленно встал из-за стола. - Ты был куратором маньяка, который охотится на мою дочь?

- Аркадий не всегда был монстром, Тимур, - Фанси говорил медленно, подбирая каждое слово, словно раскладывая карточный пасьянс. - Двадцать лет назад он был лучшим кардиоторакальным хирургом во всем Советском Союзе. Золотые руки. Говорили, что он мог зашить бьющееся сердце с закрытыми глазами. Он был гением. Но гениальность часто идет рука об руку с глубокой, сокрушительной трагедией. Аркадий и его жена, Елена, не могли иметь детей. Это была медицинская невозможность. Его вина, говорили врачи. Генетический дефект. Это сломало его. Он тратил свою жизнь на спасение других, но не мог спасти свое собственное наследие.

Фанси сделал паузу, делая глоток холодного чая из стакана на столе.

- А потом, однажды, Елена пришла к нему. Она плакала, смеялась, была в истерике. Она сказала ему, что беременна. Чудо. Врачи ошибались. Аркадий был вне себя от радости. Но радость... она была слишком большой для разума, уже расколотого годами горя и стресса в операционной. Он сорвался. В припадке абсолютного, ослепляющего безумия, убежденный, что это галлюцинация, жестокая шутка его сломленного разума... он убил её.

Яна тихо ахнула. Ее руки сами собой поднялись ко рту.

Фанси поднял руку, останавливая её.

- Подожди, маленькая птичка. Трагедия не в убийстве. Трагедия в аутопсии. На следующий день, в холодном свете морга, под люминесцентными лампами, он сам исследовал её тело. Он нашел плод. Он был настоящим. Это был его ребенок. Жизнеспособный, живой ребенок. Он убил свою жену, и, сделав это, он убил то самое чудо, о котором молился.

Глаза Фанси были далеки, смотрели на что-то, что видели только они.

- Горе не сломило его. Оно кальцинировало его. Оно повернуло его гений внутрь, в темные, запретные уголки науки. Он не похоронил её. Он забрал её тело в частную клинику. И последние пятнадцать лет Аркадий пытается воскресить её. Он использует физику. Он использует электричество. Он использует экспериментальную нейростимуляцию. Он пытается запустить мертвое сердце, заставить синапсы снова зажечься. Он пытается написать историю сам, стереть эту запятую.

Тимур смотрел на старика, его лицо было белым, как мел.

- Ты... ты знал, что он это делает? И ты позволил ему жить?

- Я его куратор, Тимур, - голос Фанси стал твердым, как сталь. - У Братвы есть правила. Но есть... исключения. Аркадий - маньяк. Да. У него есть это... хобби. Он убивает. Но он отнимает жизни не случайно. Он убивает тех, кто уже мертв внутри. И тех, кто этого заслуживает. Он экспериментирует на худших представителях человечества, чтобы найти искру жизни, которую можно отдать его Елене. Мне было поручено наблюдать за ним. Чтобы убедиться, что он не перейдет черту массового бойни. Чтобы держать его... эксперименты... в узде.

Фанси посмотрел на Яну, и его старые глаза снова засияли тем странным, наивным светом.

- И теперь он встретил тебя. Белого Быка. Девочку, которая посмотрела на человека, пытающегося победить смерть, и предложила ему место на качелях. Аркадий - гений, Яна. Искалеченный, сломленный, невероятный.. гений. Если он решил заговорить с тобой, если он решил пощадить тебя, это значит, что он видит в тебе что-то. Он научит тебя. Он научит тебя вещам о человеческом теле, о жизни и смерти, которым не учат ни в одном университете. И не волнуйся. Я поговорю с ним. Я напомню ему о границах. Но ты... ты приобрела очень опасного, очень ценного учителя.

Тишина, которая последовала за откровением Фанси, была не просто тяжелой. Она была удушающей. Это была тишина сдвигающейся реальности. Это был звук того, как фундамент их мира трещит и оседает.

Кир выглядел так, будто только что проглотил целый лимон. Он открыл рот, закрыл его, а затем выпустил долгий, медленный выдох.

- Итак, давайте я правильно пойму, - его голос был мертвым, лишенным всяких эмоций. - Нашу девочку обучает некромант, который держит свою мертвую жену в морозилке и использует серийных убийц в качестве подопытных кроликов. А ты, Фанси, оказывается, его ебанной нянькой. Отлично. Просто отлично. Что дальше? Сократ сейчас признается, что он на самом деле Распутин? А Тимур рептилойд?

Сократ и Тимур не улыбнулись. Они смотрели на Фанси, и из аналитические умы работали с бешеной скоростью, перебирая факты, выстраивая новые, пугающие цепочки.

- Психологические последствия просто ошеломляют, - пробормотал Сократ. - Мотивация Аркадия не в садизме. Это сохранение. Он застрял в петле горя, пытаясь обратить энтропию вспять. Эмпатия Яны разрушила его петлю. Она ввела концепцию принятия. Она сказала ему, что запятая не имеет значения, если история написана. Она дала ему философский выход, который его собственный сломленный разум не мог сгенерировать.

Ник подошел к Яне. Он не сказал ни слова. Он просто протянул руку и осторожно коснулся её щеки. Его рука была холодной, но его прикосновение было невероятно нежным.

- Ты играешь на кладбище, малышка, - тихо сказал он. - И мертвые начинают разговаривать с тобой.

- Я не боюсь их, Ник, - Яна посмотрела на него. Её глаза были ясными, решительными. - Аркадий испытывает боль. Он в ловушке. Если я смогу помочь ему найти выход... если я смогу учиться у него, не теряя себя... тогда я должна это сделать. Вы научили меня, что наша сила не только в том, чтобы убивать врагов. Она в том, чтобы понимать их.

Тимур медленно обошел стол и остановился перед Яной. Он посмотрел на нее, по-настоящему посмотрел. Он видел одиннадцатилетнюю девочку, которая любила ножи и ненавидела Санта-Барбару. И он видел древнюю, неизменную душу, которая вызывала уважение воров, цыган и теперь - некромантов.

- Ты пугаешь меня, дочка, - тихо сказал он, и его голос был густым от эмоций. - Ты самый пугающий человек, с которым я когда-либо сталкивался. А я заглядывал в глаза серийным убийцам.

Он повернулся к Фанси.

- Ты поговоришь с ним. Ты скажешь ему, что если хоть один волос упадет с её головы, если он попытается использовать её в своих... экспериментах, мне будет плевать на правила Братвы. Я сожгу его лабораторию дотла вместе с ним. Ты понял?

Фанси медленно кивнул.

- Я понял, Тимур. Но он не причинит ей вреда. Она - та искра, которую он искал. Не для своей машины. Для своей души.

Кир застонал, снова потер лицо.

- Мне нужно выпить. Крепко. А потом мне нужно пойти в гаражи и немного побеседовать с Адом об опасности разговоров с детьми. Я могу сломать ему хотя бы один палец? Только один? Ради моего душевного спокойствия?

- Никаких пальцев, Кир, - сказала Яна, и на её лице наконец-то появилась маленькая, настоящая улыбка. - Но ты можешь купить мне новую книгу. По судебной патологии. Мне нужно подготовиться к следующему уроку.

Кир уставился на нее, а затем разразился громким, искренним смехом. Он подошел и растрепал её волосы, взъерошив аккуратный пучок.

- Патология? Ну конечно! Я куплю тебе всю еб**ую библиотеку, мелкая. Только пообещай мне, что попросишь меня помочь тебе закопать тело, когда потребуется. У меня репутация, которую нужно поддерживать.

Губы Ника дрогнули, изобразив редкую, слабую улыбку.

- Ей не придется никого закапывать, Кир. Яна просто проанализирует скорость разложения и напишет статью об этом.

Напряжение в комнате медленно начало рассеиваться, уступая место странному, темному товариществу. Они стояли на краю бездны, заглядывая в самые темные уголки человеческой души. Но они стояли вместе.

Яна посмотрела на трех мужчин, которые были её щитом, её тенями, её семьей. И она подумала о четвертой тени, о той, что ждала в холодных гаражах, о человеке, сломленном горем, пытающемся обмануть смерть.

Игра изменилась. Доска расширилась.

И Яна, Карма и Белый Бык, были готовы играть.

***

В школе всё казалось каким‑то нереальным. Учителя, одноклассники, даже стены - всё было словно в дымке. Она витала в облаках, не замечая насмешливых взглядов и перешептывания за спиной.

Физкультура стала настоящим испытанием. Сашка Бухловский, вечно весёлый блондин, который не давал Яне прохода, снова начал приставать. Он дёргал её за рюкзак, отпускал пошлые шуточки, и Яна больше не могла это терпеть.

В порыве злости она достала из сумки автоматический карандаш и, расковыряв его, достала грифели.

- Саш, смотри, что я нашла! Американские конфеты! - с притворной улыбкой протянула она ему.

Сашка, не подозревая подвоха, схватил «конфеты». Яна знала, что будет, если съесть грифель - тошнота, рвота, возможно, даже отравление. Но в тот момент ей было всё равно.

Через несколько минут Сашка позеленел и побежал к туалету. Ярослава Юльева, которая была тайно влюблена в Сашку и ревновала его ко всем, увидела эту сцену. Её глаза загорелись злобой.

После уроков Ярослава подговорила старшеклассников. Они схватили Яну и потащили за школу.

Солнце медленно клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона. Яна шла за школой, окружённая толпой старшеклассников, которые держали её за руки. Каждый шаг отдавался в голове пульсирующей болью, а в горле стоял ком.

Пустырь за школой был идеальным местом для показательной порки. Грязная земля, разбросанный мусор и ни души вокруг — только любопытные школьники, пришедшие поглазеть на представление.

Ярослава Юльева, маленькая и злобная, встала на автомобильную шину. Её лицо искажала гримаса ненависти. Яна чувствовала, как та дрожит от ярости, как её маленькие кулачки сжимаются в бессильной злобе.

Толпа начала собираться. Шепотки, смешки, переглядывания. Каждый хотел увидеть, как унижают ту, кто посмела навредить Сашке.

- Смотрите все! - крикнула Ярослава, её голос дрожал от возбуждения. - Сейчас я покажу этой отравительнице, что бывает с теми, кто трогает моего Сашу!

Яна стояла неподвижно, чувствуя, как холод проникает под одежду. Старшеклассники держали её крепко, их руки были грубыми и тяжёлыми. Она чувствовала, как по щекам катятся слёзы, но не позволяла себе показать слабость.

- Ну что, отравительница? - Ярослава сделала шаг вперёд, её лицо было в нескольких сантиметрах от лица Яны. - Понравилось издеваться над Сашкой?

Толпа засмеялась. Кто‑то выкрикнул:

- Давай, Ярка, покажи ей!

Ярослава замахнулась. Первый удар пришёлся по щеке. Яна почувствовала, как по коже разливается жгучая боль. Второй удар - ещё сильнее.

- Ты думаешь, можно просто так травить людей? - Ярослава выплёвывала слова, словно яд. - Ты заплатишь за это!

Старшеклассники начали подбадривать Ярославу. Они толкали Яну, заставляя её стоять ровно, чтобы Ярославе было удобнее наносить удары.

- Грязная обманщица! - кричала Ярослава. - Кто ещё захочет дружить с тобой после такого?

Оскорбления сыпались со всех сторон. «Отравительница», «предательница», «сука» — слова врезались в сознание Яны острыми кинжалами.

- Ты испортила Сашке жизнь! - визжала Ярослава. - Теперь он в больнице из‑за тебя!

Яна чувствовала, как земля уходит из‑под ног. Она знала, что это неправда - Сашка просто испугался и перестраховался, но толпа верила каждому слову Ярославы.

- А знаешь, что самое смешное? - Ярослава наклонилась к самому её уху. - Ты никому не нужна!!!

Толпа взорвалась хохотом. Яна чувствовала, как внутри что‑то надламывается. Её гордость, её самоуверенность рушились на глазах у всех.

- Ну что, довольна? - Ярослава отступила, тяжело дыша. - Теперь все знают, кто ты на самом деле!

Старшеклассники отпустили Яну. Она пошатнулась, но устояла на ногах. Её лицо горело от пощёчин, а в душе была пустота.

- Ты ещё пожалеешь, - прошептала Ярослава, спрыгивая с шины. - Я прослежу за этим.

Толпа начала расходиться, обсуждая произошедшее. Яна стояла, окружённая пустотой и одиночеством. Её слёзы смешивались с грязью, а в голове билась только одна мысль: «Они заплатят!!!».

Она развернулась и побрела прочь, не замечая ничего вокруг. Её шаги эхом отражались от пустых стен школы, а в душе разрасталась чёрная дыра отчаяния.

Но что‑то внутри неё вдруг начало меняться. То, что она так долго подавляла, начало подниматься на поверхность. Тёмная, первобытная дикая ярость, которую она никогда раньше не испытывала.

И в этот момент Яна поняла — она больше не будет жертвой. Она найдёт способ отомстить. И Аркадий, возможно, поможет ей в этом.

Яна брела по тёмным улицам, не замечая ничего вокруг. Её мысли были заполнены эхом оскорблений и болью от пощёчин. Каждый шаг отдавался в голове тупой болью, а в горле стоял ком непролитых слёз.

Она не пошла домой. Она не могла идти туда, где пахло вареной капустой и где бабушка Катя будет включать свой телевизор. Ей нужно было движение. Ей нужно было выплеснуть это давление, иначе она просто взорвется.

Она свернула к рынку у метро Коньково. Это было место, которым негласно заведовал Сократ. Здесь пахло пылью, гнилыми овощами, дешевым табаком и специями. Ряды ларьков, перекошенные лица торговцев, крики, суета. Яна шла между рядами, ее руки были глубоко засунуты в карманы, ее щеки горели. Не от мороза. От того самого, невидимого ожога, который оставили на ее лице чужие руки.

Она остановилась у прилавка с фруктами. Высокий, смуглый мужчина в грязном свитере, с тяжелым, наглым лицом, перебирал гнилые яблоки. Азербайджанец. Яна знала его. Он всегда хамил старушкам, всегда обвешивал, всегда смотрел на женщин так, будто они были куском мяса.

- Дай мне килограмм апельсинов, - сказала Яна. Ее голос был ровным, но внутри все дрожало.

Мужчина медленно поднял глаза. Он посмотрел на нее сверху вниз. Его взгляд был тяжелым, липким, оценивающим. Он увидел маленькую девочку в дешевом пуховике. Увидел ее красную щеку. Увидел, что она одна.

- Апельсины для детей не продаются, - протянул он с густым, издевательским акцентом. - Иди, малявка, домой. Мама тебе кашку сварит. А тут место для взрослых.

Что-то внутри Яны щелкнуло. Тонкая, невидимая нить, которая держала ее в рамках, которую она так старательно натягивала все эти месяцы, лопнула. Школа. Сашка Бухловский. Ярослава. Шина. Пощечины. Слова: «Ты никому не нужна». И теперь этот урод, который смотрит на нее с презрением.

- Я сказала, дай мне апельсинов, - повторила она. Ее голос упал на октав. В нем больше не было детского. В нем была сталь.

Мужчина рассмеялся. Он наклонился через прилавок, его лицо оказалось в полуметре от ее лица. От него пахло чесноком и потом.

- Ты чего, сука маленькая, огрызаешься? — прошипел он. - Я тебе сказал, иди отсюда, пока я тебе эту твою морду красивую не разукрасил.