КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Кир остановил зажигалку. Он медленно повернул голову, и Яна увидела его глаза. В них не было того огня, который обычно вспыхивал, когда он злился. Сейчас там было что-то другое. Тяжелое, свинцовое, давящее. Это был взгляд человека, который пытается осознать, что реальность вокруг него треснула, и не понимает, как теперь ходить по этим осколкам.

- В гаражи, - повторил он. Голос его был тихим, почти ровным, но в этой ровности слышался скрежет зубовный. - Ты ходишь в гаражи. В Коньково. В марте. В шесть утра.

Яна кивнула. Она не опустила взгляд. Она смотрела прямо на него, позволяя ему видеть каждую черточку своего лица, каждую тень под глазами.

- Да, - сказала она.

Ник медленно обернулся. Его движения были плавными, текучими, но в них чувствовалась та самая хищная грация, которая заставляла всех вокруг инстинктивно замирать. Он подошел к журнальному столику, поставил на него пустую чашку из-под кофе и сел в кресло напротив нее. Он не сел удобно. Он сидел так, как сидят перед допросом или перед прыжком в воду.

- Кто, Ян? - спросил Ник. Одно слово. Но в этом слове было столько требований, столько скрытой угрозы, что воздух в комнате стал гуще. - Кто этот человек в гаражах? Если это кто-то из местных, я найду его до того, как солнце встанет над Профсоюзной. Если это кто-то из тех, кто смотрит на тебя криво, я не буду искать. Я просто сломаю ему позвоночник и сброшу в канализацию. Говори.

Яна вздохнула. Она поняла, что они не отстанут. Они не могут отстать. Их инстинкты, отточенные годами выживания в самом грязном подбрюшье мира, сейчас кричали им об опасности, но их разум отказывался принимать масштаб того, о чем она собиралась рассказать. Она сунула руку в карман пальто. Пальцы нащупали твердую, ребристую палку чурчхелы. Она не стала ее доставать. Пока.

- Вы не понимаете, - сказала она, и ее голос прозвучал в тишине квартиры удивительно спокойно. - Вы думаете, что я встречаюсь с ним, потому что он мне нравится? Или потому что мне скучно? Или потому что я ищу приключений? Но это не так.

- А как тогда? - рявкнул Кир, вскакивая с дивана. Он начал ходить по комнате, его шаги были тяжелыми, неровными. - Ты думаешь, мы идиоты? Ты думаешь, мы не видим, как ты меняешься, когда возвращаешься оттуда? Ты пахнешь не морозом. Ты пахнешь ржавчиной. Ты пахнешь льдом. Ты пахнешь чужим мужчиной. И ты смотришь на нас так, будто мы дети, которые играют в войнушку, а ты только что вернулась с настоящей бойни. Кто он?

Яна посмотрела на Кира. Потом на Ника. Она видела, как напряжены их челюсти, как сжаты кулаки. Они были готовы убивать. Они были готовы выжечь этот район дотла, лишь бы найти того, кто забирал ее в темноту. И ей стало жаль их. Но она не могла остановиться. Ложь сейчас была бы хуже правды. Ложь разрушила бы ту невидимую нить, которая связывала их втроем. А правда... правда была опасной. Но она была их.

- Его зовут Аркаша, - сказала она.

Кир остановился. Он посмотрел на нее так, будто она только что ударила его по лицу.

- Аркаша, - повторил он, и в его голосе появилась та самая едкая, циничная нотка, которой он обычно прикрывал свою боль. - Аркаша. Из гаражей. Боже мой. Она встречается с Аркашей из гаражей. Ник, ты слышишь? У нее роман с Аркашей из гаражей. Может, он еще и на ВАЗ-2109 ездит, и семечки лузгает?

- Не смейся, - тихо сказал Ник. Он не смотрел на Кира. Он смотрел на Яну. Его темные глаза сузились. Аркаша. Это уменьшительно-ласкательное. А как его зовут по-настоящему?

Яна покачала головой.

- Я не знаю, - сказала она. - И он не говорит. Мы не говорим об именах. Мы не говорим о прошлом. Мы не говорим о том, что было до того, как мы встретились в темноте.

Кир остановился перед ней. Он наклонился, опершись руками на колени, так что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от ее лица. Она чувствовала его дыхание. Оно было горячим, рваным.

- Послушай меня, малая, - произнес он, и каждый его паук был весом, как свинцовая плита. - Ты сейчас расскажешь мне все. Каждую деталь. Как вы познакомились. Что он тебе говорит. Куда он тебя водит. Если он хоть пальцем коснулся тебя не так, как ты хочешь, я клянусь тебе своей жизнью, что от его тела останутся только воспоминания. Говори, мать твою!!

Яна закрыла глаза на секунду. Она вспомнила тот первый вечер. Февраль. Метель. Она шла домой от подруги, потому что Кир и Ник были на задании, а Андрей Петрович сказал, что задержится в институте. Она решила сократить путь через гаражные кооперативы за рынком. Там было темно, пахло сырым бетоном, машинным маслом и кошачьей мочой. Фонари не горели. Снег скрипел под ногами.

Она открыла глаза и посмотрела Киру прямо в зрачки.

- Он напал на меня, - сказала она.

В комнате стало так тихо, что было слышно, как гудит старый холодильник на кухне. Кир медленно выпрямился. Ник перестал дышать.

- Я шла между рядами, - продолжила Яна, ее голос был ровным, лишенным эмоций, как голос судмедэксперта, зачитывающего протокол. - Было темно. Я не видела, кто идет сзади. Я услышала только хруст снега. Я обернулась, но было уже поздно. Он был слишком быстрым. Он схватил меня за плечо, развернул, прижал спиной к бетонной стене гаража. Его рука была в перчатке, но я чувствовала, как сильно он сжимает что-то. Другой рукой он закрыл мне рот. Я не могла крикнуть. А потом я почувствовала лезвие.

Она замолчала, позволяя им представить это. Холод. Темноту. Запах ржавчины. И холодную сталь у сонной артерии.

- Он приставил нож к горлу, - сказала она. - Очень острый. Я чувствовала, как кожа холодеет от прикосновения металла. Он прижался ко мне спиной, я чувствовала, как он дышит. Он был большой. Тяжелый. И он сказал мне одну фразу.

- Какую? - хрипло спросил Ник. Его пальцы впились в подлокотники кресла так, что костяшки побелели.

Яна на секунду замялась, моргнула и продолжила, но Ник понял, что она сейчас соврет:

- Он сказал: если ты закричишь, я перережу тебе горло раньше, чем ты сделаешь первый вдох. А потом он спросил: Ты одна?

Кир сглотнул. Его кадык ходил ходуном. Он смотрел на Яну так, будто видел ее впервые.

- И что ты сделала? - тихо спросил он.

- Я не закричала, - пожала она плечами.

- Почему? - выдохнул Ник.

Яна вновь пожала плечами. Движение было легким, но в нем был заложен огромный смысл.

- Потому что я не испугалась. Я смотрела на нож. Я смотрела на то, как лезвие отражает слабый свет от фонаря у выезда. И я подумала о том, что если он разрежет мне кожу, кровь пойдет по ключице, намочит свитер, и будет очень холодно. Вот и все. Никаких мыслей о вас. Никаких мыслей о боге. Никаких мыслей о том, что моя жизнь обрывается. Просто холод. И любопытство.

Она посмотрела на Ника.

- Я повернула голову настолько, насколько позволяла его рука. И посмотрела ему в лицо. Там была шапка, надвинутая на брови. И глаза. Темные. Пустые. Как у мертвой рыбы. И я спросила его: Тебе стало бы теплее от моей крови?

Кир выругался. Тихо, сквозь зубы, но это было мощное, тяжелое ругательство, в котором было все его отчаяние и его восхищение. Он провел рукой по лицу, оттягивая кожу на скулах.

- Ты спросила у чувака с ножом у горла, станет ли ему теплее от твоей крови, - повторил Кир, качая головой. - Ты сумасшедшая, Яна. Ты абсолютно, безнадежно сумасшедшая! Бл..

- Он не убил меня, - продолжила Яна, игнорируя его реакцию. - Он замер. Я почувствовала, как изменилось его дыхание. Он ожидал крика и слез. Он ожидал, что я буду молить о пощаде или предложу ему деньги. А я спросила его о тепле. Он медленно опустил нож. Но руку с моего рта не убрал. Он посмотрел на меня долго. Очень долго. А потом он сказал: Ты странная, птица. Иди домой. И не ходи больше через гаражи.

- Но я пришла снова, - сказала Яна.

Ник медленно поднял голову. В его глазах больше не было шока. Теперь там был холодный, расчетливый интерес. Хищник, который изучает другого хищника.

- Ты пришла снова, - произнес он. - Зачем?

- Потому что мне было интересно, - сказала Яна. - И потому что в тот момент, когда он опустил нож, я поняла, что он не сделает мне плохо. Не потому что он добрый. А потому что я для него не жертва. Я для него загадка. А такие люди не убивают загадки. Они их хранят.

Яна встала с дивана. Она начала расстегивать пальто, но не сняла его. Ей нужно было чувствовать этот вес на плечах.

- Мы стали встречаться, - сказала она. - Периодически. В темноте. Он всегда ждет меня у третьего ряда, где старый Икарус стоит без колес. Мы не разговариваем о погоде. Мы не разговариваем о школе. Он рассказывает мне о том, как устроен мир. О том, как люди лгут друг другу. О том, как легко сломать человека и как сложно собрать его обратно. Он говорит, что люди — это просто мясо, которое двигается и издает звуки. А я спорю с ним. Я доказываю ему, что в мясе есть что-то еще. Что-то, что он не может увидеть своим ножом.

Кир смотрел на нее, и его лицо было перекошено от внутреннего конфликта. Часть него хотела запереть ее в сейфе и никогда не выпускать. Другая часть, та, что понимала темноту так же хорошо, как и она, не могла оторвать от нее глаз.

- Ты споришь с нападающим о природе человеческой души в гаражах за рынком, - сказал Кир. Его голос дрожал от сдерживаемого смеха, который не имел ничего общего с весельем. - Яна, ты понимаешь, что ты делаешь? Ты играешь с ним!

- Я не играю, - серьезно сказала Яна. - Я просто существую рядом с ним. Ему хорошо со мной. Потому что я не боюсь его. А ему никто и никогда не говорил, что его не надо бояться. Все либо бегут, либо кричат. А я просто стою и слушаю.

Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Ей нужно было сказать им самое главное. То, что заставит их понять, насколько абсурдна и одновременно нормальна эта ситуация в ее мире.

- Я вас когда-нибудь познакомлю, - сказала она, глядя то на одного, то на другого. - Он почти такой же, как вы. Только у него есть нюанс небольшой... Ээээ.

Кир нахмурился. Его брови сошлись на переносице, создавая глубокую складку. Он смотрел на нее с подозрением, пытаясь понять, куда она клонит.

- Какой? - хмуро спросил он.

Яна посмотрела ему прямо в глаза. Ее лицо было абсолютно серьезным. Ни тени улыбки. Ни тени иронии.

- Он маньяк, - припечатала она.

Тишина в комнате стала абсолютной. Она была такой густой, что в ней можно было тонуть. Кир смотрел на нее, открыв рот, но не в состоянии издать ни звука. Ник медленно моргнул. Его рука, лежавшая на подлокотнике, медленно сжалась в кулак, а потом разжалась.

- Но это не мешает ему быть великолепным собеседником, - продолжила Яна, ее голос был ровным, деловым, как будто она обсуждала расписание уроков в школе. - И вообще хорошим человеком. Со мной.

Кир вдруг расхохотался. Это был не его обычный смех. Это был глубокий, утробный, почти истерический звук, который вырвался из самой глубины его груди. Он схватился за живот, оперся рукой о стену, чтобы не упасть. Он смеялся так, что у него на глазах выступили слезы.

- Маньяк! Мать твою! - выдохнул он, вытирая глаза рукавом футболки. - Великолепный собеседник! Боже мой, Яна, ты... ты уникальна! Ты просто уникальна! Тимур будет в восторге. Сократ вообще напишет об этом трактат. Мы охраняем ребенка, который дружит с маньяком из гаражей, чтобы скоротать вечер!

Ник не смеялся. Он смотрел на Яну с тем самым, тяжелым, проникающим взглядом, который заставлял людей признаваться в самых страшных грехах.

- Он тебя не трогал? - спросил Ник тихо. - Ни разу? Ни пальцем? Ни взглядом?

- Нет, - твердо сказала Яна. - Он сказал, что я чистая. Что я не для него. Я для кого-то другого. Для того, кто сможет меня вынести.

Ник кивнул. Медленно. Один раз. В этом кивке было признание. Признание того, что этот Аркаша, этот маньяк из гаражей, понял о Яне что-то такое, что они, Кир и Ник, пытались понять месяцами.

- Хорошо, - сказал Ник. Его голос был спокойным, но в нем звенела сталь. - Если он тебя не трогает, если он тебя не пугает, если он для тебя... собеседник. Мы не будем его убивать. Пока.

Кир перестал смеяться. Он выпрямился, его лицо снова стало серьезным, хищным.

- Пока? - переспросил он, глядя на Ника.

- Пока он не сделает ей больно, - ответил Ник, не отрывая взгляда от Яны. - А если он сделает... я не буду ждать, пока ты найдешь его в гаражах. Я найду его сам. И я покажу ему, что такое настоящий маньяк.

Яна слабо улыбнулась. Она знала, что Ник не шутит. Но в этой угрозе было столько заботы, столько скрытой нежности, что ей стало тепло.

- Спасибо, - сказала она тихо.

Но разговор на этом не закончился. Яна знала, что история с Аркашей — это только прелюдия. Только способ объяснить, почему она была в гаражах сегодня. Почему она вернулась довольной. И почему она теперь должна рассказать им о том, что произошло на кухне, пока она спала.

Она медленно сунула руку в карман пальто и достала палку чурчхелы. Темная, блестящая, с грецким орехом внутри. Она положила ее на журнальный столик, прямо рядом с пепельницей Кира.

- Я пошла к нему сегодня не просто так, - сказала она. - Я принесла ему подарок. Он любит табак. Тот, который продается только в Тбилиси. На Сухом мосту. Я купила его на Дезертирке, когда мы были там с Фанси. И я отдала ему.

Кир посмотрел на чурчхелу. Потом на Яну.

- Ты принесла маньяку грузинский табак? сказал он. - Логично. Очень логично. И что он сказал?

- Он сказал, что снег в Москве грязный, а люди в ней еще грязнее, - ответила Яна. - И что он рад, что я вернулась.

Она замолчала. Воздух в комнате начал меняться. Легкость от рассказа о Аркаше исчезла, уступая место чему-то тяжелому, липкому, пугающему. Яна посмотрела на чурчхелу. Она вспомнила кухню. Запах пригоревшей манки. Звук телевизора. Глаза Андрея Петровича.

- Но это не главное, - сказала она, и ее голос стал другим. Тихим. Сухим. - Главное началось, когда я вернулась домой.

Ник наклонился вперед. Он почувствовал изменение. Его инстинкты, которые на секунду расслабились из-за абсурдности истории с маньяком, снова включились на полную мощность.

- Что случилось? - спросил он.

Яна рассказала им все. Каждую деталь. Как она вошла в квартиру. Как пахло вареной капустой и пылью. Как бабушка Катя смотрела Санта-Барбару и ругала Мейсона Кэпвелла. Как она спросила про отца. Как бабушка сказала, что он умотал на симпозиум. Как она спросила про подарки.

- И тогда бабушка достала банки, - сказала Яна, - и ее пальцы слегка дрожали, хотя она старалась этого не показывать. Варенье из лепестков роз. И сванская соль.

Кир нахмурился. Он не понимал.

- И что? сказал он. - Он привез ей варенье и соль. Это нормально. Он же был в командировке.

- Он сказал бабушке, что был в Минске, - тихо ответила Яна. - В Минске, Кир. В институте геронтологии. В аптекарском огороде.

Кир смотрел на нее. Потом его взгляд упал на чурчхелу. Потом снова на Яну. И вдруг его глаза расширились. Он понял.

- Сванская соль, - медленно произнес он.

- Да, - кивнула Яна. - И варенье из лепестков роз. То самое, которое мы ели у Баро. То самое, которое продается только в одной лавке на Дезертирке. У старика с одним глазом. Его не продают в Минске. Его не продают в аптекарских огородах. Его продают только в Тбилиси.

Ник встал. Он подошел к окну, но не стал смотреть на двор. Он посмотрел на свое отражение в стекле. Его лицо было каменным, но Яна видела, как напряглись мышцы на его шее.

- Он был в Тбилиси, - сказал Ник. Голос его был плоским, лишенным всяких эмоций. - Андрей Петрович был в Тбилиси. Во время войны с Икшей. Во время зачистки. Во время смерти Гиви.

Яна кивнула.

- Зачем? - Кир вскочил, его лицо покраснело от внезапной ярости. - Он ученый! Он геронтолог! Что он, черт возьми, делал в Тбилиси? Он встречался с Баро? Он передавал информацию Икше? Он работал на Аида?

- Я не знаю, - сказала Яна. - Но он дал мне книги. Про индейцев и про цыган. Он смотрел на меня, когда говорил про Минск. Он проверял меня. Он знал, что я пойму, что соль из Тбилиси. Он хотел, чтобы я поняла.

- Почему? - спросил Ник, не оборачиваясь. Зачем ему играть в эти игры? Зачем давать ей подсказки?

- Потому что он не агент, - тихо сказал Кир. Он сел на диван, рядом с Яной. Его ярость сменилась холодным, расчетливым анализом. - Если бы он был агентом, он бы не оставлял следов. Он бы не дарил соль. Он бы просто наблюдал. А он... он флиртует с ней. Он играет с ней. Как Аркаша играет в гаражах. Только Аркаша играет с ножом, а Андрей Петрович играет с информацией.

Ник обернулся. Он посмотрел на Кира, потом на Яну.

- Ты думаешь, он знает? - спросил Ник. - Ты думаешь, он знает про Баро? Про Белого Быка? Про то, что она была в особняке Тимура?

- Я думаю, - сказала Яна, глядя на свои руки, - что он знает гораздо больше, чем мы думаем. Он не просто ученый. Он не просто мой биологический отец. Он что-то скрывает. Что-то очень большое. И его поездка в Тбилиси... это не случайность. Это часть какого-то плана.

Кир провел рукой по волосам, взъерошив их. Он выглядел уставшим. За последние сутки он не спал, он убивал, он клялся на крови, он пугался за нее, а теперь ему нужно было осознать, что враг может быть не только снаружи, но и внутри их собственной, такой хрупкой, семьи.

- Мы проверим его, - сказал Кир. Жестко. Глубоко. - Раф поднимет все его архивы. Все его командировки за последние десять лет. Мы найдем, где он был на самом деле. Мы найдем, с кем он встречался в Тбилиси. Мы найдем, кто он такой.

- А пока, - сказала Яна, - мы делаем вид, что ничего не знаем. Я вернусь к нему. Я съем эту чурчхелу. Я поблагодарю его за книги. И я буду смотреть ему в глаза. И я узнаю, дрогнет ли он.

Кир посмотрел на нее. В его глазах было столько гордости, сколько в ней было стали. Он протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Его рука была горячей, сухой, сильной.

- Ты играешь с огнем, малая, - тихо сказал он. - Ты играешь с человеком, который, возможно, связан с теми, кто хочет тебя убить.

- Я не играю, - сказала Яна. - Я выживаю. Вы научили меня этому.

Ник подошел к ним. Он положил свою холодную руку ей на плечо. Его пальцы скользнули по ее шее, касаясь пульса.

- Мы с тобой, - сказал Ник. - Всегда. Если он сделает один неверный шаг, если он посмотрит на тебя криво, если он просто подумает о том, чтобы причинить тебе боль...

Он не договорил. Ему не нужно было договаривать. Кир кивнул. Его глаза были темными, как бездна.

- Иди, - сказал Кир. - Читай свои книги. А мы будем читать твоего папу.

Яна кивнула. Она встала, взяла чурчхелу со стола. Она посмотрела на них обоих — на Кира, горячего, как огонь, и на Ника, тихого, как тень — и почувствовала, как внутри нее разливается тепло. Тепло, которое не имело ничего общего с огнем или тенью. Тепло, которое шло откуда-то из глубины. Из того места, где жила ее старая душа. Из того места, где она знала, что она не одна.

Она открыла дверь и вышла в коридор. Ник стоял там, прислонившись к стене. Он не сказал ни слова. Он просто посмотрел на нее. И в этом взгляде было все. Обещание. Защита. И та самая, невидимая нить, которая тянулась от него к ней, через стены, через этажи, через судьбы.

Она спустилась на лифте вниз. Вышла на улицу. Мороз ударил в лицо, освежая, возвращая в реальность. Она пошла к библиотеке, сжимая в кармане чурчхелу из Тбилиси. Она думала об Андрее Петровиче. О его глазах. О его лжи. О сванской соли.

Она думала об Аркаше. О том, как он стоял в гаражах, как дым от его сигареты смешивался со снегом. О том, как он посмотрел на нее. Она чувствовала, что эта встреча была не случайностью. Что он пришел. Что он знал. Что он ждал.

Мир сужался. Кольцо смыкалось. Тбилиси, Москва, гаражи, библиотека. Все линии сходились в одной точке. И Яна знала, что скоро эта точка взорвется. Но она не боялась. У нее был огонь Кира. У нее была тишина Ника. У нее была мудрость Тимура. И у нее была тень Аркаши.

Она была не одна. Она была Кармой. А карма всегда находит своих.

***

Тяжелая дубовая дверь кабинета Тимура закрылась с глухим, плотным звуком, отрезая Яну, Кира и Ника от привычного, размеренного гула московской квартиры на семнадцатом этаже. Внутри, в этом пространстве, обитом темным деревом и кожей, воздух был не просто тяжелым — он был густым, вязким, пропитанным запахом дорогого табака, остывшего кофе и той самой, металлической ауры ярости, которая предвещает бурю.

Тимур стоял за своим массивным столом из мореного дуба. Его лицо, обычно непроницаемое, как гранитная скала, сейчас было перекошено от гримасы, в которой с трудом угадывался привычный холод. Вены на висках пульсировали так сильно, что казалось, еще секунда — и кожа не выдержит. Он не просто злился. Он был потрясен до самых основ своего существа, до той самой черты, где заканчивался вор в законе и начинался отец, который только что узнал, что его ребенок играет с огнем, способным испепелить весь мир.

- Маньяк, - повторил Тимур, и его голос прозвучал не как крик, а как скрежет стали по бетону. Каждый звук был взвешен, отточен и опасен. - Ты говоришь мне, Яна... ты смотришь мне в глаза и говоришь, что пока мы рвем этот город на части, пока мы вычисляем каждую крысу, работающую на Аида, пока мы выстраиваем периметр, в котором не сможет протиснуться даже призрак... ты спокойно ходишь в гаражи. Беседовать. С маньяком.

Кир не сидел. Он не мог сидеть. Он ходил по кабинету, как хищник, запертый в слишком тесной клетке. Его черная футболка облегала напряженные мышцы спины, а в глазах плясал тот самый, лихорадочный огонь, который обычно появлялся перед тем, как он кого-то убьет или скажет что-то невероятно обидное.

- Маньяк, босс. Давай просто зафиксируем этот факт в протоколе, - Кир резко рассмеялся, и смех его был сухим, треснувшим. Он провел рукой по волосам, взъерошив их. - Наша маленькая птичка, наша Карма, девочка, которая вычищает криминальные синдикаты метафорами про бытовую химию, завела себе друга по переписке. И не просто друга. Парня с ножом и комплексом Наполеона. Блестяще. Просто гениально. В следующий раз, может, познакомишь нас с Джеком Потрошителем? Я слышал, он отличный нетворкер, у него куча полезных связей в морге.

- Заткнись, Кир, - голос Ника прозвучал из угла комнаты. Он не двигался. Он стоял, прислонившись плечом к книжному шкафу, скрестив руки на груди. Его лицо было каменной маской, но темные глаза, не отрываясь, следили за Яной. В них не было огня, как у Кира. В них была бездна. Холодная, темная, затягивающая. - Она не «спокойно ходила». На нее охотились. И она не побежала. Вот что тебя на самом деле жжет, да? Не то, что она встретила чудовище. А то, что чудовище не сожрало её. Ты не можешь простить ей, что она оказалась сильнее твоего страха за неё.

Сократ, сидевший в глубоком кожаном кресле у камина, медленно закрыл толстый том Марка Аврелия. Он поправил очки, и в его взгляде не было ни страха, ни гнева. Только острый, клинический интерес ученого, который только что обнаружил новый, неизученный вид хищника.

- Психология жертвы и хищника целиком и полностью строится на ожидании страха, - задумчиво произнес Сократ, его голос был мягким, обволакивающим, но каждое слово падало в тишину, как камень в воду. - Когда жертва исключает страх из уравнения, психологическая стена хищника рушится. Она не просто выжила, Ник. Она замкнула его алгоритм. Она стала для него не объектом, а аномалией. А аномалии хищники не едят. Аномалии изучают.

- К черту психологию! - Тимур резко ударил ладонью по столу. Хрустальная пепельница подпрыгнула и со звоном упала на ковер. - Мне плевать на алгоритмы! Мне плевать на хищников! Меня волнует выживание! - Он перевел свой пронзительный, серый взгляд на Фанси, который тихо сидел у окна, перебирая четки. - Фанси! Что ты молчишь?! Почему ты вечно молчишь? Скажи мне, что ты не знал об этом! Скажи мне, что ты не в курсе, что моя дочь болтает с убийцей в мусорных баках!

Фанси медленно поднял голову. Его старые, выцветшие глаза, в которых обычно плескалась бездонная мудрость веков, сейчас горели странным, почти детским огнем. В них не было осуждения. В них было... восхищение. Почти благоговейное, наивное восхищение ребенка, который увидел фокус и не может поверить своим глазам. Он не ответил сразу. Он просто продолжил перебирать янтарные бусины. Щелк. Щелк. Щелк.

- Расскажи мне всё, - Тимур снова перевел взгляд на Яну. Он указал на нее дрожащим пальцем. - С того момента, как ты переступила порог дома подруги. Каждую деталь. Каждую тень. Каждое слово. Если ты пропустишь хоть один слог, если ты солжешь мне хоть в мелочи, я запру тебя в квартире Сократа до тридцати лет. Говори.

Яна стояла в центре кабинета. Она не вздрогнула от крика Тимура. Она не опустила глаза. Она сделала медленный, глубокий вдох, находя себя в этой реальности, в этом моменте. Она закрыла глаза на долю секунды, и когда открыла их, Москвы, кабинета, Тимура больше не существовало. Она была там. В феврале. В холоде. В темноте.