Олег. Путь к себе книга третья

- -
- 100%
- +
Старец остановился и, кротко улыбаясь, благословлял подходивших людей.
А они спешили к нему со всех сторон. Но это было не безумие толпы, а всеобщая нежность и бережность, которая заставляла не толкать друг друга локтями, а поддерживать.
Набрав полную грудь благодати благословения, они тихо отходили, давая место другим, но отходили недалеко, подсознательно храня в себе духовную связь с этим живительным источником.
Постепенно толпа встречающих отца Ануфрия разрослась до ступеней лестницы, ведущей к храму.
Я посмотрел наверх. На верхней ступени стояли должностные монахи. За ними и в обе стороны вдоль храма — монахи. Чёрное покрывало их монашеских одежд расползлось, охватывая святое место, словно отгораживало его собою от других, чуждых им существ.
Но вот волна радости площади докатилась и до этого покрывала. Оно вздрогнуло, всколыхнулось и заструилось вниз по ступеням. Из него стали явственно проступать светлые улыбающиеся лица.
Только строгие фигуры членов монастырского совета, казалось, окаменели, словно ничто человеческое на них не влияло.
Но нет. Произошло движение и среди них.
Вот и Фивий. С достоинством опираясь на посох, он степенно спустился с лестницы и торжественно пошёл к старцу. Толпа расступалась перед ним и застывала по обеим сторонам, словно круги радости, коснувшись его, замерзали в богобоязненном почтении. Стихли приветственные крики и даже шёпот. В тишине слышен был только хруст снега под ногами Фивия и его верного помощника и вездесущей тени — Фисты, который следовал за ним, почтительно приотстав на полшага.
— Это кто же будет? — удивлённо шепнул Георгий. — Такой молодой и такой важный?
— Это заместитель мой — Фивий.
— М-да, — прищёлкнул языком Георгий. — С виду наш ровесник, а такой… не знаю, какое и слово подобрать.
— Настоящий настоятель, не то что я? — улыбнулся я.
Георгий кивнул и улыбнулся в ответ.
— Ты прям как дед Анисим.
— А дед Анисим кто?
— Ну... можно сказать, мой наставник по монастырским делам. Я же здесь недавно. Все порядки и обычаи ещё не знаю. А деда Анисима мне от отца Окимия — бывшего настоятеля — вроде как по наследству передали, как советника.
Георгий кивнул.
Фивий подошёл, остро и быстро глянул на меня и чуть склонил голову в приветствии. Полоснул взглядом Георгия, словно бритвой по лицу. Я глянул на друга, тот побледнел и поджал губы. Я незаметно взял его за руку и почувствовал благодарное, ответное рукопожатие.
— Храни Господь, отец Ануфрий! — сказал Фивий. — С возвращением!
— Здравствуй, брат Фивий. Здоров ли?
— Слава Богу, — наклонил голову тот, — благословите.
Отец Ануфрий с молитвою перекрестил его.
— Устали с дороги? Пойдёмте, я вас провожу. Я велел, чтоб всё в трапезной подготовили.
— Благодарствую, брат Фивий, но я сначала к себе. Отдохну с дороги, а в трапезную попозже с братиями.
Фивий отступил, давая место последовавшим за ним членам совета, и подошёл к нам с Георгием.
— Здравствуй, брат Олаф! Как здоровье?
— Спасибо. Твоими молитвами.
— А это кто с тобой? Познакомишь?
— Конечно. Георгий. Мой коллега по Наукограду. Он будет работать в обсерватории по договору.
— Очень интересно, — процедил сквозь зубы Фивий.
— Георгий, познакомься — мой заместитель — Фивий.
Георгий ничего не ответил, только кивнул.
— Ладно. Меня ждут неотложные монастырские дела, — Фивий приосанился и гордо посмотрел на нас. — Как-нибудь загляну к вам. Интересно будет увидеть, над чем вы там работаете. Как минута свободная выдастся, — он тяжело вздохнул и отошёл к отцу Ануфрию.
— Ну, старец дома, в надёжных руках, — усмехнулся я, — пора и нам.
— Отец Ануфрий, мы поедем? — шепнул я старцу, тихонько подойдя.
Тот посмотрел на меня, улыбнулся и кивнул. Он уже был у себя дома. С людьми, которых любил всю свою жизнь и которые любили его.
---------------------------------------
[i] О том, как Олаф попал в монастырь, читайте в «Олег. Путь к себе» книга первая.
Глава 2. Разговор, который меняет всё
К обсерватории мы добрались, когда рассвело. Сани, преодолев крутой подъём, въехали на плато, широким уступом выступающим от горы.
— Тпру! Милая, — Егорий потянул вожжи на себя.
Лошадь фыркнула, из её ноздрей вырвался тёплый пар. Она переступила с ноги на ногу и встала.
Егорий повернулся к нам:
— Приехали!
Я глянул на Георгия. Тот с головой укрылся тулупом. Видно, пригрелся и заснул. Я растолкал его.
— Приехали. Заснул?
Из шубы показалась его голова.
— Извини, дорогой. Утомился. Дорога долгая, да ещё столько впечатлений.
Он потёр глаза руками, спрыгнул на снег и потянулся.
— Это ты меня извини, — ответил я, выбираясь следом из саней. — Не привёз тебя сразу в обсерваторию, отдыхать. Никак не думал, что встречу отца Ануфрия. Но, оставить его на станции ждать подводу из монастыря, сам понимаешь.
— Что ты, дорогой! Я понимаю, — ответил Георгий и обернулся.
В этот момент пелена расступилась, и выглянуло солнце. В центре плато под лучами сверкнул огромный кристалл купола обсерватории. Я покосился на Георгия. Он изумлённо замер, даже рот приоткрыл. Я улыбнулся. Вспомнил, как сам был поражён, в первый раз увидев это величественное сооружение. Да и кто бы мог ожидать подобное в такой глуши?
— Слушай! Она больше, чем у нас в Наукограде!
— Ага, — кивнул я.
Он, как заворожённый, пошёл к молочно-матовой стене, в которой, словно в огромном кубе льда, ничего не отражалось.
— Брат, Олаф! — окликнул меня Егорий.
Я повернулся к нему.
— Я ща, до конюшни и обратно.
— Давай, — махнул я. — Только не задерживайся. Мы ждём тебя к завтраку.
— Я быстро! — ответил Егорий и тронул вожжи. — Но, милая! Домой!
Сани рванули с места. Не прошло и минуты, как они скрылись за поворотом. Я удивился. К станции едва плелась. А сейчас, то ли сани стали легче, то ли оттого, что лошадка почуяла близко тёплый кров и душистое сено. Вон как припустилась. Только полозья заскрипели.
Я повернулся к Георгию. Он шёл к обсерватории, но сбился и пошёл в противоположную от входа сторону.
— Георгий! — позвал я его. — Иди сюда!
Он догнал меня. При нашем приближении стеклянные двери бесшумно открылись, пропуская внутрь.
Здесь было тепло и очень светло. За конторкой, как и несколько лет назад, когда я в первый раз пришёл в обсерваторию, сидел дед Анисим и читал газету.
Я увидел лицо оторопевшего Георгия и засмеялся про себя. Как мы похожи. Дети цивилизации. Что-что, а увидеть старичка с газетой в руках и с допотопными очками на носу в храме науки, каким для нас была обсерватория, совсем не ожидаем.
Мы подошли.
— Познакомьтесь. Георгий — мой друг и коллега. Дед Анисим — мой помощник, можно сказать, наставник, — усмехнулся я в усы. — Прошу любить и жаловать.
— Здравствуйте, — чуть запинаясь, сказал Георгий.
Я удивлённо покосился на него: похоже, дед ему не приглянулся, если обошлось без «дорогой».
Дед строго посмотрел на него поверх очков, степенно сложил газету и сказал:
— Добро пожаловать. Что ж так припозднилися? Какой час вас жду.
— Да мы отца Ануфрия встретили на станции, а потом провожали в монастырь, — ответил я.
— Вернулся, родимый?! — подскочил на месте дед. Всю его строгость как рукой сняло. — Как он? Жив-здоров? Глаза-то вылечил?
— Только один. Потом надо будет ещё ехать. Пока врачи велели отдохнуть после операции. Возраст. Сам понимаешь.
— Ну, да, ну да. Добро! Один и то хорошо, а то, он сердешный, совсем глазами-то слаб стал. Идите, — подхватился дед, суетясь, — умойтеся с дороги, да в кухоньку приходите. Всё уже давно готово. Небось, простыло. Пойду, гляну. Подогрею, ежели что, — и он поспешил на кухню.
— Пойдём, Георгий. Покажу твою комнату, — сказал я и повёл друга в свои бывшие покои.
После смерти отца Окимия и назначения меня его преемником, я должен был поселиться в покоях настоятеля, как бы мне и ни хотелось оставить их нетронутыми: не мог я забыть тот день...
Как сейчас, помню ярко освещённую маленькую комнатку: вечер ещё не наступил, но горели лампадки под иконами и все свечи в канделябрах. Духота. Густой, тяжёлый воздух от смолистого запаха ладана, смешанного со сладковатым ароматом тающего воска свечей. Тоска. И нарастающая тревога — предчувствие нависшего горя, которое ещё мгновенье, и обрушится всем на головы, неотвратимым ударом.
Отец Окимий полулежал на подушках, укутанный серым одеялом. Бледное лицо его осунулось, черты заострились, а закрытые глаза запали в тёмные провалы.
Я подошёл к постели и тихо погладил его руку, узловатую, покрытую венозными пятнами. Она тяжело и безнадёжно лежала поверх одеяла. Я до сих пор помню теплоту этой руки…А он вдруг пожал мою ладонь и открыл глаза. С трепещущим сердцем я окунулся в бездонную их пустоту, и тут знакомая мудрая усмешка[i]мелькнула в его взгляде. От неожиданности я вздрогнул. Даже тогда он поддерживал и ободрял меня.
Воспоминания промелькнули в голове. Я тяжело вздохнул.
Георгий глянул на меня и спросил:
— Что случилось, дорогой?
— Нет, ничего. Просто вспомнил. Сейчас покажу твою комнату. Я там жил, пока не стал настоятелем. Теперь занимаю покои отца Окимия.
Я замолчал. Но не сумел справиться со своей болью и тихо сказал:
— Знаешь, они для меня святыня. Если бы я мог… Но делать нечего. Настоятель должен жить в покоях настоятеля, — я тряхнул головой. — К тому же, в обсерватории, кроме его комнат, моей, Люсеньки да коморки деда Анисима, где теперь поселился и Егорий, больше нет жилых помещений.
Я волновался: понравится ли Георгию его новое жильё? Всего одна комната на первом этаже, которая служила и кабинетом, и гостиной, и спальней. Правда, рядом с ней расположилась небольшая, но по монастырским меркам роскошная кухонька–столовая с микроволновкой и электрочайником, где венцом роскоши была мойка с водопроводной водой, и крохотное в четыре квадратных метра помещение туалета, с отгороженным в углу душем. Для жизни монаха это царские хоромы, но для обычного человека из Элизиума, — невообразимая нищета.
— Пришли. Проходи, — сказал я, открывая дверь и пропуская его вперёд. — Очень скромно, конечно, — смутился я.
Георгий удивлённо рассматривал скудную обстановку комнатки.
— Извини, я ничего для тебя не заказывал. Посмотри сам, что тебе необходимо из обстановки или кухонной утвари и закажи на свой вкус. Мы всё оплатим.
Он подошёл к окну. Большому. Во всю стену.
— Хорошо! Комната будто просторнее и светлее. А вид какой! Горы. Замечательно! — и обернулся ко мне.
Я кивнул:
— Да. Такого в Элизиуме не увидишь. Только прохладно.
— Это ерунда. Не люблю духоту. Голова хуже соображает.
— Хочешь, мы закажем для тебя робота-помощника? Знаешь, — я потёр нос, — это была моя самая заветная мечта, когда я только попал в монастырь.
Георгий подошёл ко мне, улыбнулся и дружески хлопнул по плечу:
— Не волнуйся, дорогой. Всё отлично.
Я облегчённо вздохнул.
— А к приезду твоих построим вам дом рядом с обсерваторией. А пока так, — я развёл руками.
Георгий рассмеялся:
— Ничего, дорогой, я по-спартански. Чего мужчине в монастыре надо? Если только хорошо покушать.
— Об этом не беспокойся! — оживился я. — У нас хозяйкой Люсенька. Готовит отменно. Тебе надо отдохнуть с дороги, освоиться, и дед Анисим нас ждёт в столовой. Оставлю тебя. Через полчаса зайду?
Георгий потерянно осматривался.
— Ты с собой совсем ничего не взял или твой багаж скоро доставят? — спросил я.
Друг смущённо потёр шею.
— Понимаешь, привык отдыхать налегке. Ты знаешь, куда не приедешь, на месте уже есть всё необходимое. Я не подумал, что в монастыре…
— Ясно. Пойдём ко мне! В этой комнате я давно уже не живу, а там немного обжился. Думаю, для тебя найдётся всё необходимое. Поселишься пока у меня. Отдельной спальни, правда, нет, но есть отличный кожаный диван в кабинете. А здесь всё обустроишь по своему вкусу. Да и работать будет легче. Не надо бегать с первого этажа на третий. Как?
— Хорошо, дорогой! Пошли, гляну, как настоятели монастырей живут, — засмеялся Георгий.
— Пойдём, — обрадовался я. — Приведём себя в порядок и завтракать. Люсенька обязательно наготовила всего. Сама сейчас, наверное, ещё спит. Всю ночь с ребятами колядовала, а то отбою бы от неё не было, закормила бы насмерть.
Я засмеялся и пошёл из комнаты. Георгий за мной.
— Что значит «колядовала»? Ворожба такая?
— Да нет! Какая ворожба в поселениях при монастыре? — ответил я, запирая дверь на ключ. — Древняя христианская традиция: молодёжь ходит по домам, песни поёт про Рождество, поздравляют с праздником, а им за это — угощение: сладости там, калачи. Веселятся.
— Ясно.
После завтрака я повёл Георгия в лабораторию. Мы вышли из кухни и пошли по длинному коридору. Почти в самом его конце, по левой стороне, находились покои настоятеля, а за ними — библиотека. Из неё и был вход в лабораторию.
Наши шаги гулко звучали в тишине. Отец Окимий не любил ковров и ковровых дорожек, а потому велел устлать пол керамогранитом. Его бежевый оттенок придавал ощущение тепла и гостеприимства длинному узкому коридору с голыми стенами, хотя удачно выкрашенные в жемчужный цвет стены и потолок делали пространство выше и шире, наполняли воздухом.
Подойдя к библиотеке, я пропустил Георгия вперёд.
Войдя, он замер.
— Ого! — его брови удивлённо поднялись.
— Да! — ответил я и гордо обвёл комнату взглядом.
Она была огромной. По трём её стенам от пола до потолка высились книжные стеллажи. Георгий пошёл вдоль них, разглядывая. Остановился. Провёл пальцем по корешку старинной книги и обернулся ко мне с улыбкой:
— Да здесь не только богословские!
Я кивнул:
— Библиотека отца Окимия уникальна. Думаю, не нашлось бы ни одного библиофила, даже у нас в Наукограде, который не позавидовал бы и не захотел иметь любой из этих редких экземпляров научных трудов.
Георгий так увлёкся разглядыванием книг, что, похоже, забыл, зачем мы сюда пришли. Я потянул его за руку и сказал:
— Пошли! Я должен ввести тебя в курс наших дел. Книги никуда не денутся. Ты можешь приходить сюда, когда захочешь. Они в полном твоём распоряжении. Да и теплее тут, — я кивнул на большой камин, вделанный в четвёртую стену библиотеки, где сейчас весело потрескивали поленья за огнеупорным стеклом защитного экрана. По обеим сторонам камина уютно расположились два глубоких кресла.
— Спасибо, дорогой!
— Пожалуйста. Пойдём!
Я повлёк Георгия к деревянной винтовой лестнице в углу за камином. Она вела на технический этаж: там находились лаборатория, а выше, под самым куполом — обсерватория. По этой лестнице, хоть и старой, с поскрипывающими ступенями, но ещё крепкой, мы поднялись, держась за гладкие, с кое-где облупившейся коричневой краской, поручни.
— Заходи, — сказал я и распахнул дверь в лабораторию.
Георгий переступил порог и с любопытством огляделся. Небольшая комната, плотно заставленная аппаратурой и оттого казавшаяся ещё меньше, произвела на него впечатление. Он одобрительно хмыкнул, разглядывая оборудование, которое постоянно что-то незримое измеряло, вычисляло, кодировало, расшифровывало. Эта тайная жизнь приборов мелькала на экранах, где, беспрестанно сменяя друг друга, появлялись и исчезали цифры, диаграммы; прыгали стрелки виброметров; разноцветными огнями перемигивались лампы, подключённые к фотореле…
Я подошёл к большому столу, занявшему почти всю середину комнаты, и сгрёб в сторону листы с расчётами и записями.
— Кофе будешь?
— Давай.
— Тебе чёрный без сахара?
Георгий кивнул.
Я отошёл к кофемашине, которая стояла в углу впритык к большому лабораторному шкафу, и набрал алгоритм на две чашки эспрессо. Зажурчала вода, и по комнате распространился кофейный запах.
Я принёс кофе и сел напротив Георгия.
Он взял чашечку, с наслаждением вдохнул аромат и сделал глоток.
— М-м-м! Слушай! Замечательный кофе. Даже в Наукограде такой не выпьешь.
Я кивнул:
— Люблю кофе. Ты не представляешь, как я был рад, когда наши вкусы с отцом Окимием в этом совпали. Если бы не это, мне бы никогда его не уговорить на кофемашину, и не простую, а одну из первых в последовавших затем сериях усовершенствования. Только она варит настоящий, живой кофе, а не суррогат, бьющий по рецепторам вкуса и обоняния.
— Отец Окимий — настоятель, который организовал твою ссылку в этот монастырь[ii]? — Георгий поднял на меня глаза.
— Да, — кивнул я. — Он узнал о нашей с тобой работе и пригласил меня. Помнишь, как босс в мой последний рабочий день сказал, что на меня пришёл запрос из обсерватории Уральского монастыря?
— Как же! Такое не забудешь, — Георгий поставил чашку и облокотился о стол, наклоняясь ко мне. — А ты тогда здорово психанул.
— Ещё бы! Променять обсерваторию Наукограда на какой-то монастырь. И это в момент нашего триумфа. Если бы я только знал…
Я задумчиво провёл рукой по столу и тихо сказал:
— Знаешь, я иногда думаю, что судьба есть. Вон как всё обернулось. Потом я узнал, что отец Окимий увидел моё выступление на научной конференции, и понял, что мы работаем над той же проблемой, что и он. Только у него иной взгляд на проблему. И теперь во многом ради него. Ради нашего с ним дела я и стал настоятелем. Он завещал мне. Я должен. Мы должны, — я смешался. — В общем, давай по порядку. Выпьем кофе, и я всё расскажу.
Георгий кивнул. Мы молча пили, наслаждаясь напитком. Друг выжидающе посматривал на меня, но не торопил. Я же тянул, сомневался, правильно ли он поймёт меня?
Наконец решился, поставил чашку на стол и сказал:
— Понимаешь… Всё очень серьёзно, — и глянул Георгию прямо в глаза, — и должно остаться между нами.
— Что за тайны мадридского двора в наше-то время, дорогой? — засмеялся Георгий, но, видя, что мне не до смеха, посерьёзнел. Глотнул кофе и спросил: — Что случилось, дорогой?
— Понимаешь, Георгий. Дело в том, что мы с отцом Окимием, разработали, так сказать, в спекулятивном плане, М-теорию — основу для создания единой теории всех фундаментальных сил природы. И она имеет Божественную основу.
Георгий поперхнулся и закашлялся. Я постучал его по спине.
— Ты серьёзно, дорогой? — отдышавшись, спросил он.
— Абсолютно. Можешь быть уверен, то, о чём я говорю, имеет исследовательское подтверждение. Материалы с результатами я тебе дам. Сейчас суть. Всё очень просто, можно сказать, лежало на поверхности. Надо только взглянуть под другим углом. Смотри, какая прослеживается взаимосвязь ещё с древности. Возьмём принципы Гермеса Трисмегиста: ритма, аналогии и вибрации. Разве не о том же они говорят, что позднее доказано наукой? Вспомни:
"Всё течёт, втекает и вытекает, всё имеет свои приливы, всё поднимается и падает — маятникообразное колебание проявляется во всём. Мера колебания налево есть мера колебания направо. Ритмы компенсируются";
"Как вверху, так и внизу; как внизу, так и вверху";
"Ничто не покоится — всё движется, всё вибрирует" — разве не получается, что уже тогда Гермес открыл принципы вибрации и ритма Вселенной?! — я прихлопнул ладонью по столу и посмотрел на Георгия.
Он откинулся на спинку стула и недоверчиво смотрел на меня.
Я ждал его реакции, а он молчал. Наконец, спросил:
— Ты что, увлёкся герметизмом? Вот уж не ожидал, что разговор пойдёт об эзотерическом учении, это в монастыре-то.
— Причём тут эзотерическое учение! — воскликнул я раздражённо. — Я — учёный. И отец Окимий был учёным.
Я встал и принялся ходить по лаборатории.
— Успокойся, дорогой. Не злись. Монастырская жизнь совсем на тебя не повлияла, — он улыбнулся. — Всё такой же эмоциональный. Заводишься, как мальчишка. Совсем не изменился.
Он подошёл, обнял меня и прошептал на ухо:
— И я этому очень рад. А то я, если честно, опасался, уж не стал ли ты на самом деле фанатиком–монахом.
Я отстранился от него.
— Георгий, выслушай, пожалуйста.
— Конечно, дорогой, мы всё обсудим. Не переживай. Пойдём, сядем.
Мы сели за стол.
Георгий вопросительно кивнул. Я провёл ладонью по волосам, собираясь с мыслями, и сказал.
— Ты только не перебивай. Вдумайся в то, что я скажу.
Георгий приложил руки к груди и кивнул.
— Смотри. В двадцатом — в начале двадцать первого века эти мысли Гермеса Трисмегиста получили научное подтверждение. Теперь мы знаем, что все материальные объекты: частицы, атомы, клетки — на квантовом уровне состоят из нейтральной энергии. И эта энергия постоянно движется, вибрирует.
Взять, к примеру, теорию нулевого колебательного движения атомов. Это тебе не эзотерика, а квантовый феномен. И он утверждает, что даже при абсолютном нуле молекулы не замирают, продолжают совершать едва заметные вибрации. Учёные доказали, что не существует вакуума, как это понималось в классической физике: пустого пространства, где отсутствуют частицы и поле. Вакуум — не пустота! А наинизшее энергетическое состояние, в котором хотя нет реальных частиц, но существует энергетическое поле! И это неопровержимое доказательство того, что вакуум не является пустым пространством.
Я наклонился к Георгию.
— Вибрация! Вот основа всего. Именно вибрация — частота колебаний энергополя — формирует длину энергетических волн и их амплитуду. Фактически и свет, и тепловое излучение, и электричество, и гравитация, и всё — есть проявленное состояние энергии через вибрации. Всё состоит из элементарных безмассовых колеблющихся частиц, отличающихся друг от друга вложенным в них энергетическим импульсом. Именно этот импульс определяет степень и характер влияния одних частиц на другие.
Все виды взаимодействий и проявлений частиц зависят только от амплитуды и частоты колебаний/вибрации энергии. Не существует в реальности ни твёрдых тел, ни пространства, ни времени — всё это лишь проявления энергии, которые мы можем увидеть органами чувств только на уровне нашей размерности. Конечно, это существенно ограничивает возможности нашего чувственного познания мира, но не отменяет его существования.
Я замолчал, ожидая реакцию Георгия.
Тот задумчиво крутил ус.
— И что в итоге? — спросил я.
— И что в итоге? — пожал Георгий плечами. — Пока ты не сказал ничего нового.
Я улыбнулся:
— Тебе не угодить то называешь мои слова эзотерикой, то известным научным фактом.
Я взял со стола чашку и спросил:
— Тебе налить?
Георгий отрицательно покачал головой.
— А я выпью.
Поднялся и пошёл к кофемашине.
— Смотри, что получается, — продолжил я, слушая, как жужжит агрегат. — Получается, что космос — это мириады элементарных безмассовых частиц, существующих в глобальном энергетическом поле. Именно это поле в те или иные моменты даёт этим частицам определённые импульсы и этим проявляет всё. Мы с отцом Окимием изучали это энергетическое поля, его импульсы. И увидели что, по сути, — я взял чашку с кофе и глянул в глаза Георгию, тот с интересом смотрел на меня, — оно является глобальным информационным полем Вселенной!
Георгий откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и недоверчиво посмотрел на меня.
Я подошёл к столу.
— Да, Георгий, именно информация — то пятое измерение, которое делает наш мир пятимерным.
Я не мог оставаться на месте, поставил чашку на стол и принялся возбуждённо ходить по комнате:
— Именно информация формирует фундаментальные отношения, проявляющиеся колебаниями частиц, частотами, электронами, фотонами, резонансами, осцилляциями, мгновенными излучениями. Именно информация проявляется электромагнитными, гравитационными и торсионными полями, создающими взаимосвязи и взаимодействия между безмассовыми и массовыми виртуальными и гипотетическими частицами.
Я остановился и повернулся к Георгию.
— Понимаешь, — и взмахнул руками, словно хотел обхватить всю эту невероятную Вселенную. — Глобальное поле Вселенной содержит информацию обо всём! Абсолютно обо всём, что было, есть и будет — полную вариантность возможной материализации! Представляешь?
Георгий посмотрел на меня и, чуть поморщившись, сказал:
— Успокойся. Сядь лучше.
Я вздохнул и сел напротив него. Взял чашку и отпил кофе.
Георгий уставился на меня.
—И ты можешь сказать, откуда всё это взялось? Как возникло это информационное поле? — спросил он.
Я кивнул и ответил:
— Здесь мы с отцом Окимием придерживаемся традиционной точки зрения: к созданию глобального информационного поля Вселенной привёл Большой взрыв. Но! — я поднял указательный палец. — Не хаотичный, а разумно–направленный! В результате Нечто, Праоснова всего, распалась на элементарные частицы — «тело» Вселенной; и информационы, как я условно назвал эти носители информации, — её «Разум». Правда, отцу Окимию не понравилось название «информационы». Он называл их искры Духа. Настоятель был убеждён, что именно некая Божественная Праоснова «разделилась» на мириады частиц, составлявших Её «плоть», и на множество искр Духа, в которых заключён Божественный Разум/Сознание.







