Олег. Путь к себе книга третья

Глава 2. Разговор, который меняет всё

К обсерватории мы добрались, когда рассвело. Сани, преодолев крутой подъём, въехали на плато, широким уступом выступающим от горы.

— Тпру! Милая, — Егорий потянул вожжи на себя.

Лошадь фыркнула, из её ноздрей вырвался тёплый пар. Она переступила с ноги на ногу и встала.

Егорий повернулся к нам:

— Приехали!

Я глянул на Георгия. Тот с головой укрылся тулупом. Видно, пригрелся и заснул. Я растолкал его.

— Приехали. Заснул?

Из шубы показалась его голова.

— Извини, дорогой. Утомился. Дорога долгая, да ещё столько впечатлений.

Он потёр глаза руками, спрыгнул на снег и потянулся.

— Это ты меня извини, — ответил я, выбираясь следом из саней. — Не привёз тебя сразу в обсерваторию, отдыхать. Никак не думал, что встречу отца Ануфрия. Но, оставить его на станции ждать подводу из монастыря, сам понимаешь.

— Что ты, дорогой! Я понимаю, — ответил Георгий и обернулся.

В этот момент пелена расступилась, и выглянуло солнце. В центре плато под лучами сверкнул огромный кристалл купола обсерватории. Я покосился на Георгия. Он изумлённо замер, даже рот приоткрыл. Я улыбнулся. Вспомнил, как сам был поражён, в первый раз увидев это величественное сооружение. Да и кто бы мог ожидать подобное в такой глуши?

— Слушай! Она больше, чем у нас в Наукограде!

— Ага, — кивнул я.

Он, как заворожённый, пошёл к молочно-матовой стене, в которой, словно в огромном кубе льда, ничего не отражалось.

— Брат, Олаф! — окликнул меня Егорий.

Я повернулся к нему.

— Я ща, до конюшни и обратно.

— Давай, — махнул я. — Только не задерживайся. Мы ждём тебя к завтраку.

— Я быстро! — ответил Егорий и тронул вожжи. — Но, милая! Домой!

Сани рванули с места. Не прошло и минуты, как они скрылись за поворотом. Я удивился. К станции едва плелась. А сейчас, то ли сани стали легче, то ли оттого, что лошадка почуяла близко тёплый кров и душистое сено. Вон как припустилась. Только полозья заскрипели.

Я повернулся к Георгию. Он шёл к обсерватории, но сбился и пошёл в противоположную от входа сторону.

— Георгий! — позвал я его. — Иди сюда!

Он догнал меня. При нашем приближении стеклянные двери бесшумно открылись, пропуская внутрь.

Здесь было тепло и очень светло. За конторкой, как и несколько лет назад, когда я в первый раз пришёл в обсерваторию, сидел дед Анисим и читал газету.

Я увидел лицо оторопевшего Георгия и засмеялся про себя. Как мы похожи. Дети цивилизации. Что-что, а увидеть старичка с газетой в руках и с допотопными очками на носу в храме науки, каким для нас была обсерватория, совсем не ожидаем.

Мы подошли.

— Познакомьтесь. Георгий — мой друг и коллега. Дед Анисим — мой помощник, можно сказать, наставник, — усмехнулся я в усы. — Прошу любить и жаловать.

— Здравствуйте, — чуть запинаясь, сказал Георгий.

Я удивлённо покосился на него: похоже, дед ему не приглянулся, если обошлось без «дорогой».

Дед строго посмотрел на него поверх очков, степенно сложил газету и сказал:

— Добро пожаловать. Что ж так припозднилися? Какой час вас жду.

— Да мы отца Ануфрия встретили на станции, а потом провожали в монастырь, — ответил я.

— Вернулся, родимый?! — подскочил на месте дед. Всю его строгость как рукой сняло. — Как он? Жив-здоров? Глаза-то вылечил?

— Только один. Потом надо будет ещё ехать. Пока врачи велели отдохнуть после операции. Возраст. Сам понимаешь.

— Ну, да, ну да. Добро! Один и то хорошо, а то, он сердешный, совсем глазами-то слаб стал. Идите, — подхватился дед, суетясь, — умойтеся с дороги, да в кухоньку приходите. Всё уже давно готово. Небось, простыло. Пойду, гляну. Подогрею, ежели что, — и он поспешил на кухню.

— Пойдём, Георгий. Покажу твою комнату, — сказал я и повёл друга в свои бывшие покои.

После смерти отца Окимия и назначения меня его преемником, я должен был поселиться в покоях настоятеля, как бы мне и ни хотелось оставить их нетронутыми: не мог я забыть тот день...

Как сейчас, помню ярко освещённую маленькую комнатку: вечер ещё не наступил, но горели лампадки под иконами и все свечи в канделябрах. Духота. Густой, тяжёлый воздух от смолистого запаха ладана, смешанного со сладковатым ароматом тающего воска свечей. Тоска. И нарастающая тревога — предчувствие нависшего горя, которое ещё мгновенье, и обрушится всем на головы, неотвратимым ударом.

Отец Окимий полулежал на подушках, укутанный серым одеялом. Бледное лицо его осунулось, черты заострились, а закрытые глаза запали в тёмные провалы.

Я подошёл к постели и тихо погладил его руку, узловатую, покрытую венозными пятнами. Она тяжело и безнадёжно лежала поверх одеяла. Я до сих пор помню теплоту этой руки…А он вдруг пожал мою ладонь и открыл глаза. С трепещущим сердцем я окунулся в бездонную их пустоту, и тут знакомая мудрая усмешка[i]мелькнула в его взгляде. От неожиданности я вздрогнул. Даже тогда он поддерживал и ободрял меня.

Воспоминания промелькнули в голове. Я тяжело вздохнул.

Георгий глянул на меня и спросил:

— Что случилось, дорогой?

— Нет, ничего. Просто вспомнил. Сейчас покажу твою комнату. Я там жил, пока не стал настоятелем. Теперь занимаю покои отца Окимия.

Я замолчал. Но не сумел справиться со своей болью и тихо сказал:

— Знаешь, они для меня святыня. Если бы я мог… Но делать нечего. Настоятель должен жить в покоях настоятеля, — я тряхнул головой. — К тому же, в обсерватории, кроме его комнат, моей, Люсеньки да коморки деда Анисима, где теперь поселился и Егорий, больше нет жилых помещений.

Я волновался: понравится ли Георгию его новое жильё? Всего одна комната на первом этаже, которая служила и кабинетом, и гостиной, и спальней. Правда, рядом с ней расположилась небольшая, но по монастырским меркам роскошная кухонька–столовая с микроволновкой и электрочайником, где венцом роскоши была мойка с водопроводной водой, и крохотное в четыре квадратных метра помещение туалета, с отгороженным в углу душем. Для жизни монаха это царские хоромы, но для обычного человека из Элизиума, — невообразимая нищета.

— Пришли. Проходи, — сказал я, открывая дверь и пропуская его вперёд. — Очень скромно, конечно, — смутился я.

Георгий удивлённо рассматривал скудную обстановку комнатки.

— Извини, я ничего для тебя не заказывал. Посмотри сам, что тебе необходимо из обстановки или кухонной утвари и закажи на свой вкус. Мы всё оплатим.

Он подошёл к окну. Большому. Во всю стену.

— Хорошо! Комната будто просторнее и светлее. А вид какой! Горы. Замечательно! — и обернулся ко мне.

Я кивнул:

— Да. Такого в Элизиуме не увидишь. Только прохладно.

— Это ерунда. Не люблю духоту. Голова хуже соображает.

— Хочешь, мы закажем для тебя робота-помощника? Знаешь, — я потёр нос, — это была моя самая заветная мечта, когда я только попал в монастырь.

Георгий подошёл ко мне, улыбнулся и дружески хлопнул по плечу:

— Не волнуйся, дорогой. Всё отлично.

Я облегчённо вздохнул.

— А к приезду твоих построим вам дом рядом с обсерваторией. А пока так, — я развёл руками.

Георгий рассмеялся:

— Ничего, дорогой, я по-спартански. Чего мужчине в монастыре надо? Если только хорошо покушать.

— Об этом не беспокойся! — оживился я. — У нас хозяйкой Люсенька. Готовит отменно. Тебе надо отдохнуть с дороги, освоиться, и дед Анисим нас ждёт в столовой. Оставлю тебя. Через полчаса зайду?

Георгий потерянно осматривался.

— Ты с собой совсем ничего не взял или твой багаж скоро доставят? — спросил я.

Друг смущённо потёр шею.

— Понимаешь, привык отдыхать налегке. Ты знаешь, куда не приедешь, на месте уже есть всё необходимое. Я не подумал, что в монастыре…

— Ясно. Пойдём ко мне! В этой комнате я давно уже не живу, а там немного обжился. Думаю, для тебя найдётся всё необходимое. Поселишься пока у меня. Отдельной спальни, правда, нет, но есть отличный кожаный диван в кабинете. А здесь всё обустроишь по своему вкусу. Да и работать будет легче. Не надо бегать с первого этажа на третий. Как?

— Хорошо, дорогой! Пошли, гляну, как настоятели монастырей живут, — засмеялся Георгий.

— Пойдём, — обрадовался я. — Приведём себя в порядок и завтракать. Люсенька обязательно наготовила всего. Сама сейчас, наверное, ещё спит. Всю ночь с ребятами колядовала, а то отбою бы от неё не было, закормила бы насмерть.

Я засмеялся и пошёл из комнаты. Георгий за мной.

— Что значит «колядовала»? Ворожба такая?

— Да нет! Какая ворожба в поселениях при монастыре? — ответил я, запирая дверь на ключ. — Древняя христианская традиция: молодёжь ходит по домам, песни поёт про Рождество, поздравляют с праздником, а им за это — угощение: сладости там, калачи. Веселятся.

— Ясно.

После завтрака я повёл Георгия в лабораторию. Мы вышли из кухни и пошли по длинному коридору. Почти в самом его конце, по левой стороне, находились покои настоятеля, а за ними — библиотека. Из неё и был вход в лабораторию.

Наши шаги гулко звучали в тишине. Отец Окимий не любил ковров и ковровых дорожек, а потому велел устлать пол керамогранитом. Его бежевый оттенок придавал ощущение тепла и гостеприимства длинному узкому коридору с голыми стенами, хотя удачно выкрашенные в жемчужный цвет стены и потолок делали пространство выше и шире, наполняли воздухом.

Подойдя к библиотеке, я пропустил Георгия вперёд.

Войдя, он замер.

— Ого! — его брови удивлённо поднялись.

— Да! — ответил я и гордо обвёл комнату взглядом.

Она была огромной. По трём её стенам от пола до потолка высились книжные стеллажи. Георгий пошёл вдоль них, разглядывая. Остановился. Провёл пальцем по корешку старинной книги и обернулся ко мне с улыбкой:

— Да здесь не только богословские!

Я кивнул:

— Библиотека отца Окимия уникальна. Думаю, не нашлось бы ни одного библиофила, даже у нас в Наукограде, который не позавидовал бы и не захотел иметь любой из этих редких экземпляров научных трудов.

Георгий так увлёкся разглядыванием книг, что, похоже, забыл, зачем мы сюда пришли. Я потянул его за руку и сказал:

— Пошли! Я должен ввести тебя в курс наших дел. Книги никуда не денутся. Ты можешь приходить сюда, когда захочешь. Они в полном твоём распоряжении. Да и теплее тут, — я кивнул на большой камин, вделанный в четвёртую стену библиотеки, где сейчас весело потрескивали поленья за огнеупорным стеклом защитного экрана. По обеим сторонам камина уютно расположились два глубоких кресла.

— Спасибо, дорогой!

— Пожалуйста. Пойдём!

Я повлёк Георгия к деревянной винтовой лестнице в углу за камином. Она вела на технический этаж: там находились лаборатория, а выше, под самым куполом — обсерватория. По этой лестнице, хоть и старой, с поскрипывающими ступенями, но ещё крепкой, мы поднялись, держась за гладкие, с кое-где облупившейся коричневой краской, поручни.

— Заходи, — сказал я и распахнул дверь в лабораторию.

Георгий переступил порог и с любопытством огляделся. Небольшая комната, плотно заставленная аппаратурой и оттого казавшаяся ещё меньше, произвела на него впечатление. Он одобрительно хмыкнул, разглядывая оборудование, которое постоянно что-то незримое измеряло, вычисляло, кодировало, расшифровывало. Эта тайная жизнь приборов мелькала на экранах, где, беспрестанно сменяя друг друга, появлялись и исчезали цифры, диаграммы; прыгали стрелки виброметров; разноцветными огнями перемигивались лампы, подключённые к фотореле…

Я подошёл к большому столу, занявшему почти всю середину комнаты, и сгрёб в сторону листы с расчётами и записями.

— Кофе будешь?

— Давай.

— Тебе чёрный без сахара?

Георгий кивнул.

Я отошёл к кофемашине, которая стояла в углу впритык к большому лабораторному шкафу, и набрал алгоритм на две чашки эспрессо. Зажурчала вода, и по комнате распространился кофейный запах.

Я принёс кофе и сел напротив Георгия.

Он взял чашечку, с наслаждением вдохнул аромат и сделал глоток.

— М-м-м! Слушай! Замечательный кофе. Даже в Наукограде такой не выпьешь.

Я кивнул:

— Люблю кофе. Ты не представляешь, как я был рад, когда наши вкусы с отцом Окимием в этом совпали. Если бы не это, мне бы никогда его не уговорить на кофемашину, и не простую, а одну из первых в последовавших затем сериях усовершенствования. Только она варит настоящий, живой кофе, а не суррогат, бьющий по рецепторам вкуса и обоняния.

— Отец Окимий — настоятель, который организовал твою ссылку в этот монастырь[ii]? — Георгий поднял на меня глаза.

— Да, — кивнул я. — Он узнал о нашей с тобой работе и пригласил меня. Помнишь, как босс в мой последний рабочий день сказал, что на меня пришёл запрос из обсерватории Уральского монастыря?

— Как же! Такое не забудешь, — Георгий поставил чашку и облокотился о стол, наклоняясь ко мне. — А ты тогда здорово психанул.

— Ещё бы! Променять обсерваторию Наукограда на какой-то монастырь. И это в момент нашего триумфа. Если бы я только знал…

Я задумчиво провёл рукой по столу и тихо сказал:

— Знаешь, я иногда думаю, что судьба есть. Вон как всё обернулось. Потом я узнал, что отец Окимий увидел моё выступление на научной конференции, и понял, что мы работаем над той же проблемой, что и он. Только у него иной взгляд на проблему. И теперь во многом ради него. Ради нашего с ним дела я и стал настоятелем. Он завещал мне. Я должен. Мы должны, — я смешался. — В общем, давай по порядку. Выпьем кофе, и я всё расскажу.

Георгий кивнул. Мы молча пили, наслаждаясь напитком. Друг выжидающе посматривал на меня, но не торопил. Я же тянул, сомневался, правильно ли он поймёт меня?

Наконец решился, поставил чашку на стол и сказал:

— Понимаешь… Всё очень серьёзно, — и глянул Георгию прямо в глаза, — и должно остаться между нами.

— Что за тайны мадридского двора в наше-то время, дорогой? — засмеялся Георгий, но, видя, что мне не до смеха, посерьёзнел. Глотнул кофе и спросил: — Что случилось, дорогой?

— Понимаешь, Георгий. Дело в том, что мы с отцом Окимием, разработали, так сказать, в спекулятивном плане, М-теорию — основу для создания единой теории всех фундаментальных сил природы. И она имеет Божественную основу.

Георгий поперхнулся и закашлялся. Я постучал его по спине.

— Ты серьёзно, дорогой? — отдышавшись, спросил он.

— Абсолютно. Можешь быть уверен, то, о чём я говорю, имеет исследовательское подтверждение. Материалы с результатами я тебе дам. Сейчас суть. Всё очень просто, можно сказать, лежало на поверхности. Надо только взглянуть под другим углом. Смотри, какая прослеживается взаимосвязь ещё с древности. Возьмём принципы Гермеса Трисмегиста: ритма, аналогии и вибрации. Разве не о том же они говорят, что позднее доказано наукой? Вспомни:

"Всё течёт, втекает и вытекает, всё имеет свои приливы, всё поднимается и падает — маятникообразное колебание проявляется во всём. Мера колебания налево есть мера колебания направо. Ритмы компенсируются";

"Как вверху, так и внизу; как внизу, так и вверху";

"Ничто не покоится — всё движется, всё вибрирует" — разве не получается, что уже тогда Гермес открыл принципы вибрации и ритма Вселенной?! — я прихлопнул ладонью по столу и посмотрел на Георгия.

Он откинулся на спинку стула и недоверчиво смотрел на меня.

Я ждал его реакции, а он молчал. Наконец, спросил:

— Ты что, увлёкся герметизмом? Вот уж не ожидал, что разговор пойдёт об эзотерическом учении, это в монастыре-то.

— Причём тут эзотерическое учение! — воскликнул я раздражённо. — Я — учёный. И отец Окимий был учёным.

Я встал и принялся ходить по лаборатории.

— Успокойся, дорогой. Не злись. Монастырская жизнь совсем на тебя не повлияла, — он улыбнулся. — Всё такой же эмоциональный. Заводишься, как мальчишка. Совсем не изменился.

Он подошёл, обнял меня и прошептал на ухо:

— И я этому очень рад. А то я, если честно, опасался, уж не стал ли ты на самом деле фанатиком–монахом.

Я отстранился от него.

— Георгий, выслушай, пожалуйста.

— Конечно, дорогой, мы всё обсудим. Не переживай. Пойдём, сядем.

Мы сели за стол.

Георгий вопросительно кивнул. Я провёл ладонью по волосам, собираясь с мыслями, и сказал.

— Ты только не перебивай. Вдумайся в то, что я скажу.

Георгий приложил руки к груди и кивнул.

— Смотри. В двадцатом — в начале двадцать первого века эти мысли Гермеса Трисмегиста получили научное подтверждение. Теперь мы знаем, что все материальные объекты: частицы, атомы, клетки — на квантовом уровне состоят из нейтральной энергии. И эта энергия постоянно движется, вибрирует.

Взять, к примеру, теорию нулевого колебательного движения атомов. Это тебе не эзотерика, а квантовый феномен. И он утверждает, что даже при абсолютном нуле молекулы не замирают, продолжают совершать едва заметные вибрации. Учёные доказали, что не существует вакуума, как это понималось в классической физике: пустого пространства, где отсутствуют частицы и поле. Вакуум — не пустота! А наинизшее энергетическое состояние, в котором хотя нет реальных частиц, но существует энергетическое поле! И это неопровержимое доказательство того, что вакуум не является пустым пространством.

Я наклонился к Георгию.

— Вибрация! Вот основа всего. Именно вибрация — частота колебаний энергополя — формирует длину энергетических волн и их амплитуду. Фактически и свет, и тепловое излучение, и электричество, и гравитация, и всё — есть проявленное состояние энергии через вибрации. Всё состоит из элементарных безмассовых колеблющихся частиц, отличающихся друг от друга вложенным в них энергетическим импульсом. Именно этот импульс определяет степень и характер влияния одних частиц на другие.

Все виды взаимодействий и проявлений частиц зависят только от амплитуды и частоты колебаний/вибрации энергии. Не существует в реальности ни твёрдых тел, ни пространства, ни времени — всё это лишь проявления энергии, которые мы можем увидеть органами чувств только на уровне нашей размерности. Конечно, это существенно ограничивает возможности нашего чувственного познания мира, но не отменяет его существования.

Я замолчал, ожидая реакцию Георгия.

Тот задумчиво крутил ус.

— И что в итоге? — спросил я.

— И что в итоге? — пожал Георгий плечами. — Пока ты не сказал ничего нового.

Я улыбнулся:

— Тебе не угодить то называешь мои слова эзотерикой, то известным научным фактом.

Я взял со стола чашку и спросил:

— Тебе налить?

Георгий отрицательно покачал головой.

— А я выпью.

Поднялся и пошёл к кофемашине.

— Смотри, что получается, — продолжил я, слушая, как жужжит агрегат. — Получается, что космос — это мириады элементарных безмассовых частиц, существующих в глобальном энергетическом поле. Именно это поле в те или иные моменты даёт этим частицам определённые импульсы и этим проявляет всё. Мы с отцом Окимием изучали это энергетическое поля, его импульсы. И увидели что, по сути, — я взял чашку с кофе и глянул в глаза Георгию, тот с интересом смотрел на меня, — оно является глобальным информационным полем Вселенной!

Георгий откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и недоверчиво посмотрел на меня.

Я подошёл к столу.

— Да, Георгий, именно информация — то пятое измерение, которое делает наш мир пятимерным.

Я не мог оставаться на месте, поставил чашку на стол и принялся возбуждённо ходить по комнате:

— Именно информация формирует фундаментальные отношения, проявляющиеся колебаниями частиц, частотами, электронами, фотонами, резонансами, осцилляциями, мгновенными излучениями. Именно информация проявляется электромагнитными, гравитационными и торсионными полями, создающими взаимосвязи и взаимодействия между безмассовыми и массовыми виртуальными и гипотетическими частицами.

Я остановился и повернулся к Георгию.

— Понимаешь, — и взмахнул руками, словно хотел обхватить всю эту невероятную Вселенную. — Глобальное поле Вселенной содержит информацию обо всём! Абсолютно обо всём, что было, есть и будет — полную вариантность возможной материализации! Представляешь?

Георгий посмотрел на меня и, чуть поморщившись, сказал:

— Успокойся. Сядь лучше.

Я вздохнул и сел напротив него. Взял чашку и отпил кофе.

Георгий уставился на меня.

—И ты можешь сказать, откуда всё это взялось? Как возникло это информационное поле? — спросил он.

Я кивнул и ответил:

— Здесь мы с отцом Окимием придерживаемся традиционной точки зрения: к созданию глобального информационного поля Вселенной привёл Большой взрыв. Но! — я поднял указательный палец. — Не хаотичный, а разумно–направленный! В результате Нечто, Праоснова всего, распалась на элементарные частицы — «тело» Вселенной; и информационы, как я условно назвал эти носители информации, — её «Разум». Правда, отцу Окимию не понравилось название «информационы». Он называл их искры Духа. Настоятель был убеждён, что именно некая Божественная Праоснова «разделилась» на мириады частиц, составлявших Её «плоть», и на множество искр Духа, в которых заключён Божественный Разум/Сознание.