Что такое «люблю» (сборник)

Трое

Сначала мы болтались по острову одни. А потом появилась Карен.

Я ехала на велосипеде по дорожке вдоль пляжа (брат улегся спать после обеда, а мне было скучно), а она ехала мне навстречу. Одной рукой держала руль, другой – стаканчик с мороженым. У нее были темные кудрявые волосы, завязанные на макушке, карие глаза, в которых плясали чертики, и лукавая улыбка. Мы пересеклись взглядами и вдруг засмеялись, затормозив.

– Хочу такое же мороженое, – сказала я, глядя, как она уплетает сливочный рожок.

– Вон там. – Она махнула рукой назад, где виднелась тележка мороженщика, и ехидно ухмыльнулась. – Но осталось только шоколадное.

– На какие только жертвы не приходится идти, – вздохнула я и отразила ее ухмылку.

– С детства интересуюсь жертвоприношениями, – она хихикнула и развернула велосипед.

Когда мы уже сидели на перилах набережной, смотрели вниз, на пляж и ели мороженое, я сказала:

– Это было самое сумасшедшее знакомство в мире.

– Нужно срочно сообщить в Книгу рекордов Гиннесса, – важно кивнула Карен и чокнулась со мной вафельным рожком.

Познакомилась с ней я, а встречаться стал брат. Ничего удивительного, конечно, – кто бы не влюбился в моего брата! По нему сходили с ума все мои подружки, хотя он и считал, что все они – и я заодно – еще должны ходить в памперсах. Я даже не поняла, как это у них с Карен началось и когда произошло. Может быть, они и сами не заметили.

В звездной бездне

В жаркие ночи воздух вспарывали черные острые силуэты деревьев. На севере небо из синего становилось голубовато-зеленым, и его рассекало дымчатое облако-барракуда.

– Ты хоть знаешь, как выглядит барракуда, Индиана Джонс? – добродушно хмыкал брат.

– Индиана Джонс? – радостно удивилась Карен.

– Из-за него меня и назвали Инди, – торопливо объяснила я, ткнув пальцем брату в бок. – Потому что кое-кто в четыре года был им одержим! И да, про барракуду я все знаю. – Я показала брату язык и ускакала вперед.

– Зря мама тогда поддалась на мои уговоры, – донеслось мне вслед наглое вранье. – Знал бы, что вырастет…

Мы болтались по набережной, напевая дурацкие песенки и танцуя как дикари. Кожа горела, пропеченная солнцем. Лихорадило от вечного перегрева, и глаза видели мутно, воспаленные от соленой воды. Фонари отбрасывали зеленоватые пятна света на мозаичную плитку – их не хватало, темнота подступала со всех сторон, словно выливаясь из банки с черничным вареньем.

Однажды мы спустились на пляж и улеглись на песок – Карен с братом по бокам, а я посередине. Где-то очень далеко горизонт разрывали огни маяка. Карен сказала, что песок идеален для того, чтобы на нем лежать, потому что принимает любую форму. Каждый сгреб песок, как ему было удобно. Мы шептались – говорить вслух никто почему-то не решался. Не помню, о чем. Единственное, что врезалось в память, – черная бездна, усыпанная светящимися каплями. От этого безмолвного величия сердце падало и щекотало в животе. Казалось, что вот-вот меня поднимет в воздух и втянет в себя звездная пропасть.

Пахло солью, зноем и тяжелой сладостью цветов. Море глухо шелестело, вылизывая берег.

– Не понимаю, почему мы здесь одни, – пробормотала я охрипшим голосом. – Как могут все остальные люди не видеть этого?..

Карен негромко ответила:

– Значит, им не хочется.

– Не понимаю, как им может не хотеться.

– Давайте проведем соцопрос, – лениво хмыкнул брат.

– Отстань.

Мы забрались на площадку, вымощенную мозаикой и смотревшую на море. Брат уселся на перила и потянулся.

– Если бы я выпал из жизни на полгода, – ни с того ни с сего проговорил он, задумчиво улыбаясь.

Карен перестала выбивать ритм шлепанцами, которые несла в руках, и прислонилась к перилам на противоположной стороне дорожки. Я села на теплую мозаичную плитку набережной, подняв вверх глаза и переводя взгляд с одного на другого.

– Я бы выстриг себе ирокез, арендовал мотоцикл и поехал по Европе. Старинные здания, свободные порядки…

– Амстердам?

Брат ухмыльнулся.

– А я, – Карен нетерпеливо хлопнула подошвами тапок, – поехала бы в Сахару. К берберам в племя. Вся бы покрылась татуировками, красила ладони синей краской, носила синюю рубашку и эту штуку, как ее, арафатку на голове.

Мы оба смотрели на нее, представляя.

– Целыми днями я бы ходила с караваном верблюдов, а вокруг – только пески, пески… а ночью засыпала бы в оазисе, под кучей звезд! Наверняка мне бы открылась какая-то нечеловеческая мудрость, – мечтательно завершила Карен, разглядывая подсвеченную крону ближайшей пальмы. – А ты?

Они оба уставились на меня. В моей голове пронеслась стая обгоняющих друг друга разноцветных возможностей.

– Я… А я была бы повсюду с вами. С гитарой, чтобы все время была музыка. И чтобы мы неслись куда-нибудь изо всех сил, на серфе или на лонгбордах… – Я зажмурилась в предвкушении. – Ела бы одни арбузы, сделала татуировку и находила приключения.

– На задницу, – подсказал брат, хрипло смеясь.

В конце концов ноги и руки превращались во что-то мягкое и неповоротливое, говорить становилось очень трудно – но молчать не получалось, и каждый нес какую-то бессвязную чушь. Еле-еле хватало сил добраться до дома и сходить в душ. Один раз я даже уснула, растянувшись поперек кровати, пока ждала своей очереди. Карен оставалась ночевать у нас.

Бабушка Карен

Проснувшись как-то утром, мы увидели капли на оконном стекле. Брат вытаращил глаза и выбежал во двор, подставив лицо дождю. Мы с Карен забрались в стеклянную галерею, тянувшуюся вдоль стены дома. Карен прижала ладони к стеклу. На тыльной стороне ее запястья, как раз на сгибе, чернела татуировка – тонкие непонятные символы, словно выведенные на коже китайской тушью. Я не успела понять, что делаю, когда потянулась и обвела контуры кончиком пальца. Карен повернулась, я часто заморгала, и палец соскользнул с ее руки. Я отодвинулась на пару сантиметров. Карен мягко улыбнулась, заглядывая в глаза.

– Ну что?

– Что?.. – снова заморгала я.

– Не спросишь даже, что она означает?

Я улыбнулась и помотала головой.

– И почему в таком месте странном набита, тоже не спросишь?

– Не-а.

– Почему?

– Надо очень хорошо знать человека, чтобы задавать вопросы о его татуировках и шрамах. – У меня непонятно отчего сел голос.

Карен ничего не ответила, только улыбка стала задумчивой.

– Это цитата, из книги. – Я залилась краской.

Карен помолчала и шепнула:

– Я потом расскажу тебе. Про татуировку.

После обеда небо снова повисло жаркой синевой, и океан впитывал в себя его яркий цвет. Вымотавшись после долгой езды на велосипедах, мы повалились на песок у маленькой бухточки. Чуть в стороне вода врезалась в огромные раскаленные камни, выцветшие почти добела. Здесь было совсем глухо – ни души на километры вокруг, только солнце, скалы и мерный шорох волн.

Отдышавшись, мы вскарабкались на горный выступ, нависший над водой. Кое-где в трещинах камней пробивались жесткие стебли фиолетовых цветов, как щетина. Брат сбросил футболку и прыгнул головой в воду. Карен добежала до самого края и просто шагнула вниз, прямо в платье. Я встала на четвереньки, обжигая коленки о камень, и посмотрела на них.

– Давай! – эхо разнесло радостный крик Карен.

Я помотала головой.

– Я не умею нырять!

– Нечего-нечего. – Брат замахал руками. – Пусть сначала откуда-нибудь пониже попрыгает.

– Зануда, – Карен фыркнула на него и попыталась утопить.

Я подтянулась и забралась на камень повыше. Потом еще и еще. Выпрямилась на уступе и вдруг покачнулась, чувствуя, как сжимаются все мышцы. Прямо перед ногами затаилось ущелье – глубокий пролом в камнях в несколько метров диаметром. Еще один шаг, и… От такого коварства скал у меня закружилась голова. Я осторожно опустилась на корточки и завороженно уставилась вниз. Вода просачивалась сквозь щель в скалах, а дальше выливалась в круглую каменную чашу – море для маленьких волшебных существ, живущих в каменных пещерах. Наверное, они выходят по ночам и купаются под звездами. Я осторожно свесилась с края скалы – казалось, круглое мини-море совсем близко.

Солнце скользнуло по поверхности воды и заглянуло вглубь.

– Эй! – откуда-то издалека брат напугал меня своим криком. – Я не буду тебя снимать оттуда!

– Да ладно?! – я крикнула в ответ и добавила шепотом: – Со мной ничего не может случиться.

– Сегодня идем в гости ко мне! – торжественно объявила Карен, когда мы вылезли из воды. Я вытирала волосы полотенцем – ветер то и дело раздувал их, запутывая вокруг меня и приклеивая к губам. Брат плюхнулся на песок. По-моему, он занервничал.

– Я уже предупредила бабушку, – беззаботно сообщила Карен, усевшись рядом. – Она вас ждет. Обещала испечь шоколадный торт.

Мне было интересно посмотреть, где живет Карен и какая она у себя дома, – ведь люди часто ведут себя иначе на своей территории. Шоколадный торт вносил дополнительные плюсы.

Мы успели заехать домой, только чтобы бросить велосипеды и переодеться. Отвыкнув носить что-то, кроме пляжных шорт, маек и шлепанцев, вылизанные и причесанные, мы смотрелись как-то нелепо. Помните, как Индиана Джонс превращался из лихого искателя приключений в ученого профессора Генри, меняя свою фирменную шляпу на галстук-бабочку, а лассо – на указку? По-моему, первое шло ему куда больше. Так же получалось и с нами.

Брат непременно хотел надеть ботинки – с носками, разумеется, – но потом понял, что сварится в собственном соку, плюнул и влез в мокасины. Мы встретились на крыльце, осмотрели друг друга и вышли из дома. Я после целого часа уговоров надела сарафан – брат остался доволен и не переставал ухмыляться.

Не знаю, с чего вдруг он навел такую панику. Карен уже давным-давно – еще на прошлой неделе – познакомилась с нашей мамой. Ну как познакомилась – по скайпу, во время очередного маминого звонка. Мама, как всегда, звонила из параллельной вселенной. Там были заполненные торговые центры, телевизор, смартфоны в руках и пробки на дорогах. Чужой и непонятной вселенной. Когда перед монитором появилась Карен, у мамы от неожиданности все, что она собиралась сказать, вылетело из головы. Но я была этому только рада. Мне хотелось узнать, что у нее все хорошо, и больше ничего. Конечно, о нашем с ней секрете она ничего бы не стала говорить при брате с Карен, но я не хотела даже думать об этом. Здесь был остров, и здесь все было идеально.

С Карен у мамы все прошло нормально. Нас с братом ждала даже не мама, а бабушка. А с бабушками проще – ешь побольше, делай милые глаза, и они тебя уже обожают.

Вечер овевал мягким теплом. Мы шли, сухо шаркая подошвами по нагретому асфальту и пиная редкие камешки. Густо-розовое небо переливалось через край, стремясь затопить своим закатным цветом город. По обе стороны улицы высились стройные линии пальм с растрепанными макушками. Каждую хотелось погладить – и я прикасалась ладонью к теплым шершавым стволам. Несмотря на множество фоновых звуков – радио из чьего-то распахнутого окна, шум машин и разговоры где-то вдалеке – царило ощущение тишины. Мы, словно сговорившись, не нарушали ее.

Дом Карен и ее бабушки утопал в цветах. Сад с маленьким журчащим фонтаном мы уже пару раз видели, когда провожали Карен. Из него цветы неудержимо переливались внутрь дома – через двери и окна, увивая собой все что можно. Больше всего было роз и каких-то ярко-красных цветов, все в бурых глиняных горшочках.

– Так вот вы какие, – сказала бабушка Карен вместо приветствия, и брат моментально покраснел. Я с трудом сдержала хихиканье и постаралась превратить его в вежливую улыбку. Нас всех представили друг другу. Правда, я тут же забыла имя бабушки и решила про себя так ее и звать – бабушка Карен. Я смотрела на нее, быстро впитывая все детали: кофейный загар, коралловые бусы, красиво уложенные волны коротких волос (белоснежных, как на картинках), шелковая блузка в тон розам на кухонном подоконнике. Но самое главное – глаза. Темно-голубые глаза с поразительно длинными ресницами смотрели совсем не так, как у старых людей. Они были… живыми. И глядели тебе куда-то в самую сердцевину – а не внутрь себя или в никуда, как это часто бывает. Не нужно было даже стараться или кем-то притворяться, чтобы тебя полюбили.

Мы сидели на кухне, отделанной ореховым деревом и заполненной таинственными терпкими и сладкими запахами. Ели разноцветные овощи с подливкой – ужасно вкусно – и говорили, говорили, говорили. Я поймала себя на том, что впервые разговариваю с чьими-то предками не из вежливости, а потому, что на самом деле интересно. Бабушка Карен знала книжки, о которых я говорила, и смотрела те же фильмы, что и мы, – и ей было что о них сказать, кроме «я не понимаю этого» или «вот в наше время…». К тому моменту, как на столе появился торт и ягодный чай, даже брат наконец угомонился и перестал пинать меня под столом по любому поводу.

Мы зависли у Карен в комнате, играя в видеоигры. Она жила на солнечной стороне дома, в большущей комнате с бирюзовыми стенами и белым потолком. На полу лежал белый пушистый ковер, а с люстры на тонких нитях свисало множество разноцветных самолетиков, вырезанных из бумаги. Одну стену снизу доверху покрывали полки, заваленные растрепанными книгами и уставленные фигурками зверей. Над кроватью висел ловец снов, а на двери было нарисовано велосипедное колесо, только вместо резиновой шины на нем крутились цветы.

Я помню весь вечер, как во сне – как будто это была сцена из фильма, когда играет музыка, и под нее идет нарезка кадров. Домой мы с братом отправились поздно. Карен с бабушкой вышли проводить нас, и мы все вчетвером стояли, слушая ночной шелест сада за спинами. Где-то впереди, за линией пальм, ложилось спать море.

Карен и брат подкалывали друг друга, обмениваясь шуточками, и я неотрывно следила за ними, то и дело фыркая от смеха и давясь ягодами. Поэтому, когда сзади руки́ вдруг коснулось что-то теплое и мохнатое, я застыла на месте, шумно втянув воздух и обмерев от ужаса.

Бабушка Карен посмотрела в мою сторону и улыбнулась.

– Грейс!

Я осторожно повернулась и выдохнула с облегчением. Рядом со мной стояла высокая борзая с длинной светлой шерстью. Эти сплюснутые с боков собаки всегда казались мне причудливыми хрупкими созданиями, дотронуться до которых было… странно. Борзая многозначительно подняла на меня темные глаза.

– Грейс! – обрадовалась Карен. – Опять обогнала своего хозяина, хулиганка?

Она подошла и принялась трепать собаку по холке.

– Можно? – Я неуверенно протянула руку. – Не кусает незнакомых?

– Она у нас сама доброта, – протянула Карен. – Погладь!

Я провела ладонью по голове Грейс. Шерсть у нее была гладкая, шелковистая и очень мягкая на ощупь. Грейс покосилась на меня, словно решая, стоит ли со мной связываться. Я улыбнулась ей.

– Кто-то соскучился, – поддразнил брат.

Я хотела показать язык в ответ, но поняла, что он прав. Грейс была первой собакой, которую мы встретили на острове. А с собакой все становилось в миллион раз прекраснее, чем без, пусть даже она и не твоя собственная. Теперь жизнь здесь можно было назвать по-настоящему идеальной. Я почесала Грейс за ухом, и она ткнулась длинным носом мне в руку.

– Привет, – шепнула я, чувствуя, как рот расплывается до ушей.

– Признала тебя, – довольно хмыкнула Карен.

Я вдруг вспомнила, что до сих пор держу в руке ягоды, и разжала ладонь, протянув ее собаке.

– Хочешь?

Грейс старательно обнюхала предложенное угощение, фыркая влажным носом, а потом аккуратно слизнула все подчистую.

Откуда-то раздался короткий резкий свист. Борзая напряглась, навострив уши.

– Тебя, тебя зовут, – добродушно кивнула бабушка Карен.

Свист повторился. Грейс еще раз ткнулась мне в ладонь мокрым носом, словно на прощание, и помчалась на зов. Какое-то время был виден ее призрачный силуэт, похожий на размытое белое пятно. Потом они вместе с хозяином скрылись из виду. Я посмотрела на ладонь – на ней остались липкие красно-фиолетовые разводы.

Небо было темно-синим, как рисуют в детских книжках, и совсем близко сияли звезды. Окруженная ими со всех сторон, разливала бледно-желтый свет луна – круглая, с четкими контурами и синеватыми пятнами причудливой формы. Стояло полное безмолвие.

– Такая странная.

Непонятно было, о чем сказала Карен – о луне, о тишине или о самой ночи.

– Такие ночи сводят с ума, – улыбнулась ее бабушка. – Ловите и впитывайте, на всю жизнь. Пока не стали такими, как я.

– Вас тоже могут свести с ума! – сорвалось у меня с языка. – В смысле, ночи…

Брат закатил глаза, Карен захохотала, уткнувшись в его плечо, и я залилась краской.

– Меня уже поздно. – Бабушка спокойно усмехнулась.

– Вас – не поздно! – горячо возразила я. – Вы же совсем не старая. То есть, да, но… Вы остались собой.

– Ну у тебя язык без костей, – добродушно хмыкнул брат, когда мы вдвоем шли по улице, и растрепал мои выгоревшие волосы. Я вывернулась из-под его лапы. Улица из вечерней тепло-розовой превратилась в черную, с выбеленными пятнами асфальта и строгими, точно вычерченными тушью, пальмами.

– А мне кажется, она поняла, о чем я. – Я пожала плечами.

Мне всегда казалось, что старые люди похожи на инопланетян или каких-то человекообразных динозавров – выглядят как обычные люди, но внутри у них творится что-то непонятное. Мы говорим об одних вещах и на одном языке, но не можем понять друг друга. Сегодня моя теория дала здоровенную трещину…

Мы молча пинали друг другу камешек. Он сухо перекатывался от меня к брату, пока не улетел куда-то в темноту. Когда мы уже почти пришли, дорогу перебежала кошка непонятной наружности.

– Вот черт. – Брат чуть не споткнулся об нее. – Надеюсь, трехцветная!

Кошка недовольно мяукнула откуда-то из кустов и побежала дальше по своим делам. Я зазвенела ключами, доставая их из кармана. Дома.

Туманный день

Не знаю, как так получалось, но я просыпалась раньше всех. Слонялась по кухне, иногда готовила на всех омлет и заваривала чай. Когда становилось скучно, я включала музыку и начинала прыгать по лестнице с первого этажа на второй и обратно, громко подпевая. Минут через пятнадцать кто-нибудь вылетал из комнаты и гнался за мной по всему дому, а потом до самого моря, и мы плюхались в воду.

Все это происходило на несколько часов позже, а на прохладной границе ночи и утра я надевала толстовку и выскальзывала из дома. Остров просыпался рано. В пять часов темноту рассеивал жемчужный свет. Все обволакивал влажный туман. Не было ни ветра, ни шевеления – как будто движения не существовало. Я сидела на дощатом крыльце, обхватив руками колени и ежась от холода. Тонкий слой песка покрывал доски, облеплял брошенные кеды и шлепанцы, надувной матрас. Я поджимала пальцы, натягивала толстовку на колени, капюшон – до самого носа, и прятала руки в рукава. Волосы заменяли шарф. Затаившись, я смотрела, как остров приобретает объем, очертания становятся резче и четче… А потом из-за дрожащей розоватой нити за краем моря скользили лучи, фейерверком раскрашивая небо, море, пальмы и траву. Подскочив, я издавала восторженный клич, мчалась в дом и с разбегу плюхалась в гамак. Завернувшись в теплое одеяло, с улыбкой до ушей, я дремала до семи. Каждый раз мне казалось, что я наблюдаю рождение мира.

В этот день я проснулась позже, чем всегда. Небо опустилось на самую крышу дома и притаилось густыми серыми облаками. Зевая, я вышла на крыльцо. Дул сильный, но теплый ветер. Он трепал макушки пальм и то сдувал песок с коричневых досок крыльца, то заметал туда новый.

Я вернулась в странно пустую кухню. На дверце холодильника из-под магнита в виде кока-кольной бутылки, торчала голубая бумажка. Почерком Карен в ней сообщалось, что вечером они с братом привезут мне «маленькую милую акулу». Ниже брат нарисовал хохочущий смайлик и подписал, что я могу начинать рыть бассейн для своего будущего питомца. Я подумала, что эта парочка выбрала самый неудачный день для дайвинга – что можно разглядеть среди взболтанной воды? Я выпила стакан холодного молока и щедро намазала «нутеллой» кусок хлеба. Потом оторвала от блока еще одну бумажку, нацарапала на ней «Пошла копать» и вышла из дома, прихватив с собой бутерброд.

Пляж был пустым, только птицы кружили над водой и горланили что-то воинственное. Тучи нависли, словно лапы гигантского динозавра, грозя вот-вот согнуть пальмы. Море катилось зеленовато-серыми волнами и кипело стальной пеной, которая обжигала темный песок и с шипением таяла на нем. Я пошла по самой кромке пляжа, играя с волнами в «кто быстрее прыгнет на берег». Пускать блинчики, как у брата, у меня не получалось, я поднимала камешки и бросала их в море как придется. Волна поймала меня, когда я нашла куриного бога – маленький неровный камешек песчаного цвета с дыркой насквозь. Говорят, они приносят счастье. Я хотела найти такой камень с тех пор, как впервые услышала о нем. И вот он – сам попался. Море залило меня до колен бурлящей водой и с торжествующими шлепками откатило волну. Я фыркнула, сбросила мокрые кеды, взяла их в руку и пошла дальше, сжимая в ладони счастливый камешек.

Когда я дошла до мозаичной площадки, ветер утих. Волны стали меньше, но небо так и осталось в толстой пелене. На песок выбросило кучу камней, ракушек, обкатанных кругляшков бутылочного стекла. А еще – медуз, похожих на полупрозрачные кусочки желе. Мне стало жаль их, ведь растают на солнце. Следующие несколько минут я поднимала медуз с песка, осторожно подхватив ладонью, чтобы не обжечься, и бросала в воду как можно дальше. Никто не любит медуз, а мне они нравятся. Странные, ядовитые, но если правильно взять в руки – совершенно безвредные. Так и с людьми бывает. Когда медуз вокруг не осталось, я потерла руки песком, снимая осевший на коже яд, побрызгала соленой водой на лицо и шею и обернулась. На площадке сверху кто-то был.

Этот кто-то сидел в кресле, хотя раньше кресла там не было. В первую секунду я испугалась, сама не понимая чего, и почувствовала, что краснею. Человек помахал рукой. Я по-дурацки закрутила головой – на берегу никого не было, и вряд ли он приветствовал кого-то из медуз. Я неуверенно махнула в ответ, присматриваясь, и решила подняться. Ступив на мозаичную плитку, я увидела, что кресла на площадке не было. Человек сидел в инвалидной коляске. Он был в спортивном костюме, пожилой и очень толстый, но седые волосы топорщились задорным ежиком, а на лице озорно улыбались голубые глаза.

– Здравствуйте. – Я неловко улыбнулась.

– Привет. – Он дружелюбно усмехнулся. – Зверюг этих жгучих спасаешь? Обычно их, наоборот, выкидывают, чтоб на солнце таяли.

– Знаю. – Я поморщилась. – Им тоже жить хочется. Они сами ни на кого не нападают.

Он посмотрел на меня с интересом, хмыкнул и протянул руку:

– Александр.

– Инди. – Я протянула руку в ответ. Ладонь сжали теплые и сильные пальцы.

– Любопытное имя. – Он вскинул бровь, и я пустилась в привычные объяснения о том, как мелкий брат сходил с ума от Индианы Джонса, а мама любила Индию и не смогла устоять перед уговорами четырехлетки.

Александр расхохотался.

– Веселая семейка.

– Хорошая. – Я кивнула.

– С ними здесь?

– С братом. Недавно приехали.

– Я почти год живу. – Александр невесело усмехнулся. – Доктора кудахчут, что климат самый лучший, а на черта? Ноги все равно никуда не годятся.

Я почувствовала, как горят щеки, будто в чем-то виновата. Не зная, что сказать, чтобы не оказаться невежливой, промямлила заезженную фразу:

– Ну… тут море все-таки…

Он фыркнул.

– Море! Да вижу я это море раз в месяц, дай бог. С кровати в коляску – целая история. Чего там говорить, ноги – хлам, надо на новые менять. – Он подмигнул, и я робко улыбнулась. – Что тут интересного есть?