Эхо Велеса. «Арка первая — ВОР ЭХА»

Глава 7. Расселина авиатора

Рассвет застал меня в пути. Я шёл на запад, туда, где, по словам Шеста, лежала расселина с обломками летательного аппарата. Эри сидел на плече, прижавшись к шее. В сером утреннем свете его огненные глаза казались двумя угольками.

Ущелье сужалось, скалы нависали всё ближе. Ветер нёс запах сырости и гнилой древесины. Где-то далеко стучал дятел — или это казалось.

Через час я нашёл расселину. Узкий проход между чёрными скалами, на дне — обломки. Ржавый фюзеляж лежал на боку, разбитая кабина зияла пустыми глазницами. Осколки стекла торчали из песка, как окаменевшие слёзы. Кости пилота белели среди обломков, присыпанные мелкой пылью.

Эри зашипел. Шерсть на загривке встала дыбом. Котёнок спрыгнул с плеча, прижался к ноге.

Воздух дрожал. Эхо авиатора висело тяжёлым маревом, искажало свет, заставляло камни плыть. Я слышал обрывки чужих мыслей: «двигатель кашляет», «высота падает», имя — женское, но не разобрать.

*ЗДОРОВЬЕ: 22/400*

Я перешагнул через обломок крыла, двинулся к останкам. Когти ног скрежетали по камням. Тишина стала плотной, как стена.

Из-под обломков выскочила тварь. Эфирный скорпион — размером с собаку, хитин переливался влажным зелёным, жало светилось ядовитым светом. Лапы скрежетали по металлу.

Я выхватил кинжал.

Скорпион бросился на меня, целясь в ногу. Я ушёл в сторону, пропустил жало над собой. Коготь чиркнул по хитину — бесполезно. Тварь развернулась, хлестнула хвостом. Я откатился, боль в рёбрах вспыхнула.

*ЗДОРОВЬЕ: 18/400*

Выпустил искру — пламя лизнуло хитин, оставило чёрную полосу. Скорпион взвизгнул, дёрнулся, но не остановился. Слишком толстая броня.

Морана шепнула:

«Сочленение. Под брюхом».

Я нырнул под удар, скользнул по земле. Кинжал вошёл в стык хитиновых пластин — хрустнуло, из раны потекла чёрная слизь. Скорпион забился, повалился на бок, дёрнул лапами и затих.

Я вытер клинок о штанину, перевёл дыхание.

Второй выскочил из-под фюзеляжа. Крупнее первого, с панцирем, покрытым шипами. Глаза горели красным.

— Чтоб тебя.

Я не успел увернуться. Скорпион хлестнул хвостом — жало распороло плечо. Кровь потекла тёплой струёй, рана обожгла холодом.

Эри прыгнул твари на голову, вцепился в глазницу когтями. Скорпион заорал, замотал головой. Я метнулся вперёд, всадил кинжал в основание черепа. Глубоко, до рукояти. Тварь забилась, повалилась, дёрнулась несколько раз и затихла.

Эри отскочил, отряхнулся, фыркнул. Морда в чёрной слизи.

— Молодец, маленький.

Я выдернул кинжал, зашатался. Кровь из плеча капала на камни. Свёрнутый кусок ткани оторвал от рубахи, перевязал наспех.

Подошёл к останкам пилота. Кости, шлем, остатки комбинезона. Эхо пульсировало — слабо, но явственно.

Я опустился на колени. Морана заговорила, голос вкрадчивый, почти ласковый:

«Выбирай, циркач. Честь мёртвого или жизнь живой. Без крыльев ты не догонишь орден. Не спасёшь её».

Я сжал кинжал.

— Прости, старик. Мне нужны твои крылья.

Коснулся шлема.

Эхо-вставка ударила волной.

Небо чистое. Ни облачка. Ветра почти нет. Он ведёт машину над горами, внизу — зелёные склоны, река блестит на солнце. Он улыбается, думая о жене. Она ждёт, она всегда ждёт.

Мотор чихает — сначала тихо, потом громче. Он проверяет приборы. Датчики показывают норму, но чутьё подсказывает: что-то не так.

Стрелка давления падает. Он не успевает ничего сделать — резкий толчок, вибрация, дым из-под капота. Высота падает. Парашют не раскрывается — купол заклинило.

Он тянет кольцо, дёргает, ещё раз. Бесполезно.

Успевает подумать о жене. Назвать её по имени — и забыть его в тот же миг.

Удар о скалу. Темнота.

Видение оборвалось. Я отдёрнул руку, но было поздно.

Жгучая боль в лопатках. Кости хрустнули, из спины вырвались отростки с тонкими перепонками. Я закричал, упал на колени, судорожно хватая воздух. Эри заметался рядом, жалобно мяукая.

В глазах потемнело. Мир качнулся, распался на цветные пятна.

А потом — пустота. Там, где только что была боль, остался холод. Я попытался вдохнуть — получилось.

Открыл глаза. Лежал на камнях лицом в пыль. Всё тело болело, спина горела — будто туда приложили раскалённое железо.

Перевернулся на бок, с трудом сел.

Новые крылья. Костяные отростки, обтянутые тонкой кожей, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками. Перепонки натягивались при каждом движении. Размах меньше метра, кости хрупкие, но живые.

МУТАЦИЯ: зачатки крыльев (ранг 3)

Я пошевелил ими — перепонки натянулись, кости скрипнули. Больно, но терпимо.

И вдруг я понял. Чего-то не хватает.

Попытался представить лицо матери. Высокие скулы, тёмные волосы, родинка над губой. Ничего. Только белое пятно. Пустота. Холодная, звенящая.

Раньше оно было расплывчатым, но было. Теперь — нет.

Я напряг память до звона в ушах, до боли в висках. Пытался удержать хотя бы тень, но она таяла, как снег под дождём. Ничего. Только пустота.

Не лицо. Не глаза. Не улыбка.

ЗАБЫТО: лицо матери

Я сидел на камнях, сжимая голову руками. Эри подошёл, лизнул щёку — шершавый язык скользнул по коже. Я не пошевелился.

— Что ты сделала? — прохрипел я.

«Я? Это ты взял чужое эхо. Ты и заплатил», — ответила Морана. Голос тихий, почти ласковый.

— Я не знал, что заплачу этим.

«Всегда платишь самым дорогим. Так работает закон. Но у тебя не было выбора. Без крыльев ты не спасёшь Заряну».

— Она не простила бы меня, если бы узнала.

«Она не узнает. А если узнает — поймёт. Ты спасёшь её. Это главное».

Я сжал кулаки. Когти впились в ладони, проткнули хитин. Кровь выступила, потекла между пальцев. Боль вернула в реальность.

Посмотрел на руки. Вены светились ярче прежнего. Новые крылья оттягивали лопатки. Старое правое крыло всё ещё висело плетью.

Встал, шатаясь. Эри забрался на плечо.

Морана заговорила снова:

«Поздравляю, циркач. Теперь ты почти птица. Осталось научиться летать».

— Заткнись.

Она замолчала, но холодок в затылке остался.

Я выбрался из расселины. Хромал, опираясь на кинжал. Новые крылья мешали, цеплялись за камни. Пришлось их сложить — кости скрипнули, перепонки натянулись до предела.

Небо серело. Солнце клонилось к закату. Я смотрел на север, туда, где за перевалом ждал лагерь ордена.

Я иду, Заряна. Держись.

— Теперь осталось научиться летать, — сказал я вслух.

Эри мяукнул, будто соглашаясь.

*ЗДОРОВЬЕ: 15/400*

Ночь опустилась на ущелье. Я нашёл пещеру, разжёг костёр пирокинезом. Сел у огня, прислонившись к камню. Эри свернулся на коленях.

Новые крылья болели. Старые — тоже. В груди — пустота там, где было лицо матери.

Я закрыл глаза. Попытался представить её — и не смог. Только знание: «Она была. Она любила меня». Но как она выглядела — не вспомнить.

Слеза скатилась по щеке. Одна. Я не плакал с детства.

— Я не забуду тебя, мама, — прошептал я. — Даже без лица.

Эри замурлыкал громче, прижался к груди. Тепло кошачьего тела разливалось по телу, выгоняло холод.

Завтра начну учиться летать. У меня нет выбора.

Глава 8. Первый взмах

Утро пришло серым и холодным. Тучи висели низко, готовые расколоться снегом. Я сидел у потухшего костра, сжимая в пальцах гайку — ту самую, что принёс Эри. Ржавую, прогоревшую. Память об отце.

Отец не успел научить меня летать. В цирке были другие акробаты, а я чинил двигатели. Теперь приходилось учиться самому. За один день.

Новые крылья затекли за ночь. Костяные отростки ныли, перепонки зудели. Я расправил их — скрипнули, натянулись. Левое старое крыло ещё слушалось, правое висело плетью. Эри сидел на камне, смотрел на меня жёлтыми глазами.

— Начнём.

Я отошёл от пещеры, нашёл ровную площадку у подножия скалы. Песок хрустел под ногами. Разбежался, оттолкнулся — и тут же завалился на бок. Колено ударилось о камень, боль ударила до бедра.

*ЗДОРОВЬЕ: 14/400*

Эри чихнул.

Я встал, отряхнулся. Сложил крылья, снова расправил. Перепонки натянулись до предела, кости хрустнули.

Второй разбег — пролетел три метра и клюнул носом. Когти заскрежетали по камню. Третий, четвёртый, пятый. Каждое падение отдавалось в сломанных рёбрах, в вывихнутом плече, в разодранных перепонках.

К полудню я сбил колени в кровь. Ладони стёрлись о камни, хитин на пальцах побелел и покрылся трещинами. Я падал снова и снова. Каждый раз вставал.

Эри уже не мяукал — просто смотрел. Иногда подбегал, лизал разбитое лицо и отходил.

— Не получается, — прохрипел я, сидя на камне. Кровь из разбитой губы капала на грудь.

«Ты слишком торопишься, — сказала Морана. — Крылья не слушаются, потому что ты боишься. Не высоты — падения. Но ты уже падал. Много раз. Ничего страшнее не случится».

— Лёгко тебе говорить. Ты — голос в голове. Тебе не больно.

«Боль — это сигнал, циркач. Не игнорируй его. Используй».

Я стиснул зубы. Встал. Посмотрел на север — там, за скалами, дымил лагерь ордена. Заряна в клетке. Ждёт.

Сжал кулаки. Когти впились в ладони. Боль отрезвила.

Разбежался снова. Оттолкнулся, взмахнул крыльями — и не упал.

Пять метров. Десять. Пятнадцать.

Земля уходила из-под ног. Ветер дул в лицо, срывал с губ кровь. Я летел — шатко, неуклюже, заваливаясь то влево, то вправо. Крылья дрожали, перепонки вибрировали. Но я летел.

Приземлился на одно колено, тяжело дыша. В глазах темнело.

— Получилось.

«Неплохо для первого раза. Повтори».

Я тренировался до вечера. Падал, вставал, летел, падал снова. К закату я мог пролететь двести метров без посадки. Невысоко, неуклюже, сбиваясь с курса. Но мог.

Сел на камень, вытер пот. Крылья болели, перепонки саднили. Колени превратились в сплошную рану. Ладони кровоточили.

Эри запрыгнул на колени, замурлыкал. Котёнок лизнул мою щеку — шершавый язык скользнул по ссадине.

— Ты видел, маленький? Я летал. Не как птица, конечно. Но хотя бы не как камень.

Он мурлыкнул громче.

«Теперь осталось одно, — сказала Морана. — Лагерь ордена на севере. Ты доберёшься за полдня, если полетишь. Но крылья ещё слабы. Если упадёшь посреди пустоши — твари сожрут раньше, чем ты встанешь. Или орденские разведчики заметят».

— Я пойду пешком. А крылья оставлю на крайний случай.

«Умное решение. Циркач. Ты начинаешь думать как хищник, а не как жертва».

Я не ответил. Смотрел на север. Там, за скалами, дымил лагерь ордена. Чёрный дым поднимался в небо, смешиваясь с тучами. Где-то там, в клетке, Заряна. Ждёт. Надеется.

Вспомнил её лицо — не расплывчатое, как у матери, а живое. Седые волосы, золотые искры в глазах, тонкие руки, перебирающие травы. Её шёпот, когда она лечила меня.

Я вернусь за тобой. Клянусь.

Ночь опустилась на ущелье. Я нашёл расселину, разжёг костёр пирокинезом. Эри свернулся на коленях.

Перед сном я ещё раз расправил крылья. Перепонки натянулись, кости скрипнули. Боль стала привычной. Как дыхание.

Закрыл глаза. Представил Заряну. Её улыбку уголками губ.

Держись. Я иду.

*ЗДОРОВЬЕ: 12/400*

Рассвет придёт слишком быстро. Я должен быть готов.

Глава 9. Лагерь ордена

Я шёл на север второй день. Крылья ныли, но я не пользовался ими — берёг силы. Эри бежал рядом, иногда садился на камни, вылизывал лапы.

Пустошь сменилась редким лесом — кривые сосны, обгоревшие стволы, земля, покрытая пеплом. В воздухе пахло гарью и эфирной гнилью. Где-то вдалеке выли твари.

К полудню я добрался до гребня. Лёг на камни, выглянул.

Внизу, в долине, раскинулся лагерь ордена. Десятки летучих шатров, чёрные паруса, зелёное свечение амулетов. Укрепления из чёрного дерева, эфирные пушки на вышках, патрульные с арбалетами. В центре — огромный шатёр, штаб.

А рядом — клетки. Чёрные, ржавые, подвешенные на цепях. Внутри — женщины. Я прищурился, вглядываясь.

Заряна.

Она сидела в углу клетки, обхватив колени. Седые волосы спутались, падали на лицо. Бледная, худая. Но живая.

*ЗДОРОВЬЕ: 11/400*

— Я нашёл тебя, — прошептал я.

Эри прижался к моей ноге. Тоже смотрел вниз, уши прижаты.

Я лежал на гребне до вечера. Считал охранников, запоминал маршруты патрулей. Пушки, вышки, ворота. Смена караула у клеток — каждые полчаса. Между сменами пауза в две минуты.

В лагере шёл праздник. Солдаты пили вино, жгли костры, горланили песни. Музыканты дудели в дудки, уродцы жонглировали факелами. Пахло жареным мясом, луком, потом и гарью.

«Как ты собираешься войти?» — спросила Морана.

— У меня есть идея.

Я отполз назад, скрылся за скалой. Снял рваный плащ, достал из сумки старый цирковой костюм. Пёстрая куртка с блёстками, штаны с заплатками, колпак с бубенцами. Отец когда-то выступал в нём.

Натянул костюм поверх куртки. Мешковато, рукава болтаются. Но в темноте сойдёт. Колпак нахлобучил — бубенцы звякнули. Я зажал их рукой, чтобы не выдали.

Нашёл осколок зеркала среди камней. Вымазал лицо сажей, золой, водой. Грим лёг неровно, полосами. Из зеркала глядел чужой человек — шут, артист, клоун. Только глаза остались прежними. Усталыми, холодными.

«Ты похож на пугало, — хмыкнула Морана. — Но в темноте никто не разглядит».

— Заткнись.

Я спрятал кинжал под куртку, прижал к поясу. Крылья сложил, придавил плащом. Эри оставил в расселине — велел ждать. Котёнок не хотел, но я сказал:

— Если я не вернусь к утру, уходи на юг. Найди стаю.

Эри фыркнул, отвернулся и демонстративно улёгся на сумку.

— Жди.

Я двинулся к лагерю.

Ворота охраняли двое. Пьяные, сонные. Один жевал мясо, вытирая жир о рукав.

— Кто такой? — спросил он, лениво поднимая копьё.

— Артист. Жонглёр, акробат, танцор на канате. Пришёл порадовать победителей.

Охрана переглянулась. Второй махнул рукой:

— Проходи, шут. Только не воруй.

Я поклонился. Колпак съехал на глаза, бубенцы звякнули. Шагнул внутрь.

Внутри лагеря шумел праздник. Костры, музыка, пьяные солдаты, женщины в ярких юбках. Я пробирался между шатрами, пританцовывая, размахивая руками. Запоминал расположение пушек, постов, путей отхода.

У штабного шатра стояли клетки.

Я прошёл мимо, делая вид, что разглядываю флаги. Краем глаза сканировал. Там — молодая девушка с перевязанной рукой. Там — старуха с седыми космами. А в углу, в самой дальней клетке —

Заряна.

Я замер на секунду. Она сидела, обхватив колени, опустив голову. Седые волосы закрывали лицо. Пальцы слабо шевелились.

«Не смотри на неё так, — шепнула Морана. — Выдашь себя».

Я отвернулся, пошёл дальше. Остановился у костра, взял кружку с кислым вином. Не пил — только делал вид.

Фестиваль гудел. Кто-то пел, кто-то дрался, кто-то спал лицом в грязь. Я сидел у потухшего костра, смотрел на огни, считал минуты.

Рядом привалился к бочке старик. Древний, морщинистый, с выцветшими глазами. Одет в лохмотья с остатками блёсток. Он бормотал, глядя в огонь:

«Велес украл память у других богов. Хотел стать сильнейшим. Крал воспоминания — по кусочку, по крупице. А потом — у людей. Сильнее всех стал. Но заплатил душой. Память — это ты. Когда она уходит — ты становишься пустым. Есть, но тебя нет».

Солдаты засмеялись, бросили в старика огрызком. Я замер.

«Ты слышал? — прошептала Морана. — Он говорит о нас».

— Заткнись.

Старик продолжал: «Теперь Велес скитается между мирами, собирает чужие воспоминания. Он — тень. Голос в голове. Цепляется к тем, кто крадёт память».

Я сжал кружку. Пальцы затряслись.

Фестиваль утихал. Костры догорали, люди расходились. Я остался один на площади, привалившись к столбу. Колпак съехал набок, бубенцы молчали.

Ночь стала плотной, как стена.

«Хватит ныть, — прошептала Морана. — Иди к клеткам. Сейчас или никогда. Патрульные сменились, охрана у ворот клюёт носом. Если упустишь момент — будешь жалеть до смерти».

— Знаю.

Я встал, поправил колпак. Проверил кинжал за поясом.

Шагнул в тень.

Впереди чернели клетки. И в одной из них — Заряна.

Я шёл, считая шаги. Тени укрывали меня, бубенцы не звенели — я придерживал колпак рукой.

Заряна, я здесь. Держись.

Глава 10. Фестиваль уродов

Лагерь ордена гудел. Железные бочки с кострами полыхали, вырывали из темноты пьяные лица, лоснящиеся от жира и пота. Пламя поднималось выше человеческого роста, бросало пляшущие тени на брезентовые стены шатров, на жонглирующих уродцев, на солдат, обнимающих походных подруг. Запах жареного мяса смешивался с кислым вином, потом и эфирной гарью — сладковатая вонь, которая остаётся после работы боевых амулетов.

Я шёл между шатрами, пританцовывая, размахивая руками. Колпак с бубенцами сползал на глаза, пёстрая куртка с блёстками липла к телу от пота. Грим на лице — сажа, зола, немного крови из разбитой губы — давно потеплел, превратился в грязные разводы, но в полутьме сходил за клоунский. Бубенцы звенели при каждом шаге, я то и дело придерживал колпак рукой.

«Ты похож на пугало, — хмыкнула Морана. — Но здесь таких много. Не выделяйся».

— Заткнись.

«И улыбайся. Шуты всегда улыбаются».

Я скривил губы в подобие улыбки. Криво, но в темноте никто не разглядит.

Вокруг плясали уродцы. Настоящие, не в масках — с лишними пальцами, с костяными наростами на спинах, с лицами, стёкшими вниз, как воск. Один, с головой, похожей на сплюснутую тыкву, жонглировал факелами. Подбрасывал их так высоко, что пламя лизало брезентовые своды, и зрители — солдаты в расстёгнутых мундирах — одобрительно ревели, когда он ловил горящую палку за секунду до того, как та касалась ткани. Другой, с длинными, как у паука, руками, ползал по земле, изображая змею, и женщины в ярких юбках визжали, когда он хватал их за ноги.

Акробаты кувыркались на канатах, натянутых между мачтами. Двое мужчин — один с козлиными рогами, второй с чешуёй на руках — перебрасывали друг друга через голову, ловили за мгновение до падения в грязь. Публика ревела, бросала медяки.

Я взял кружку кислого вина у проходящей мимо бочки. Вино пахло дёгтем и прелым деревом, от одного запаха сводило скулы. Поднёс к губам, сделал вид, что пью. Ни глотка.

«Правильно, — одобрила Морана. — Пьяный шут — мёртвый шут».

Прошёл мимо костра, где солдаты играли в кости. Кто-то выигрывал, кто-то проигрывал последнюю рубаху. Один, с перевязанной головой, матерился сквозь зубы, швырял кости об землю. Второй, молодой, с испуганными глазами, сжимал в кулаке несколько медяков.

— Эй, шут! — окликнул меня пьяный десятник. — Спляши! Повесели победителей!

Я поклонился. Колпак съехал на глаза, бубенцы звякнули.

— Не могу, господин, — ответил я гнусаво, с акцентом бродячего артиста. — Ноги грязью налиты. С утра упал с трапеции.

— Эх, жалко! — десятник махнул рукой. — Ладно, проваливай.

Я отошёл, продолжая пританцовывать. Где-то в глубине лагеря, у штабного шатра, чернели клетки. Ржавые прутья, цепи, скрипящие на ветру. Внутри — женщины. Ведьмы. Я насчитал пять. В самой дальней, в углу, угадывался знакомый силуэт. Заряна.

«Не смотри туда слишком часто, — шепнула Морана. — Выдашь себя».

— Я знаю.

«Смотри по сторонам. Запоминай. Патрули, пушки, посты».

Перевёл взгляд. У ворот — две эфирные пушки, направленные в пустошь. На вышках — лучники с арбалетами, светящимися зелёным. Патрули ходят по периметру каждые десять минут. У штабного шатра — четверо солдат с мечами. У клеток — двое. Смена караула — каждые полчаса. Между сменами — пауза. Две минуты.

Две минуты.

Я опустился на перевёрнутый ящик у края костра. Рядом, привалившись к бочке, сидел старик. Настоящий старик — не мутант, не орденец. Древний, морщинистый, с выцветшими глазами и редкими седыми космами, торчащими из-под рваного колпака. Одет в лохмотья, которые когда-то были цирковым костюмом — остатки блёсток ещё поблёскивали в свете огня.

Старик не пил. Смотрел в огонь и бормотал себе под нос. В руках — потрёпанная колода карт, перебирал их, складывал, перекладывал.

— Велес, говорят, украл память у других богов, — бормотал он, не глядя на меня. Голос скрипучий. — Хотел стать сильнейшим. Сильнее Перуна, сильнее Сварога. Крал воспоминания — по кусочку, по крупице. Сначала у младших богов, потом у старших. А потом — у людей.

Замолчал, откашлялся, сплюнул в огонь. Костер зашипел.

— И что? — спросил кто-то из солдат лениво, не оборачиваясь.

— Стал, — старик кивнул. — Сильнее всех. Мог одним взглядом стирать память у целых городов. Но заплатил за это своей душой.

— Душой? — переспросил другой солдат.

— Памятью. Память — это ты. То, что ты любил, то, что ненавидел, то, ради чего просыпался по утрам. Когда память уходит — ты становишься пустым. Ты есть, но тебя нет.

Он перетасовал карты.

— Велес забыл, кто он. Забыл, зачем крал. Осталась только жажда. Голод по чужим воспоминаниям. Скитается между мирами, собирает эхо, цепляется к тем, кто тоже крадёт память. Потому что чужая боль греет его пустоту.

Солдаты засмеялись, кто-то бросил в старика огрызком яблока.

— Философ, бродяга! Лучше бы вина принёс!

Старик не обиделся.

— Теперь он — тень. Голос в голове. Шёпот, который слышат те, кто украл эхо. Не командует, не приказывает. Просто шепчет. Советует. Подталкивает.

Я замер. Кружка выпала из рук, упала на землю, расплескала остатки вина. Сердце ухнуло, заколотилось чаще, отдаваясь в висках.

«Ты слышал? — прошептала Морана. Голос её был странным — не насмешливым, почти уставшим. — Он говорит о нас».

— Ты — Велес? — мысленно спросил я. Пальцы дрожали.

«Нет. Я — эхо. Осколок. Часть того, что осталось от одного из его слуг. Я не помню. Но он прав: чужая память греет пустоту. Мы, воры эха, становимся сосудами».

— А если я не хочу быть сосудом?

«Ты уже стал им. В тот миг, когда коснулся кинжала. Теперь только вперёд. Или пустота».

Старик поднял на меня глаза. Выцветшие, мутные, с красными прожилками. Смотрел сквозь — туда, где под хитином светились мои вены.

— Ты, парень, тоже крадёшь, — сказал тихо. — Я вижу. Ты — один из них.

Я не ответил. Сжал кружку так, что она треснула, порезала пальцы. Кровь смешалась с вином.

— Не бойся, — добавил старик. — Все мы что-то крадём. Кто память, кто чужие жизни, кто будущее. Только платим по-разному. Ты заплатил уже много. И ещё заплатишь.

Он встал, опираясь на клюку, и пошёл прочь.

— Велес смотрит на тебя, парень. Он всегда смотрит на тех, кто идёт по его следу.

Я остался сидеть у костра.

*ЗДОРОВЬЕ: 18/400*

Фестиваль утихал. Костры догорали, угли шипели, выбрасывая последние искры. Люди расходились по шатрам. Музыканты устало пили вино. Уродцы уже не жонглировали — сидели в тени, перевязывали сбитые пальцы.