- -
- 100%
- +
Что же тогда? Жаль, я не могу переговорить сейчас с мамочкой. Рассказать ей всё. Спросить совета.
Что если я для Асхадова – игра? Изощрённая месть моей семье за то, что отец делал в отношении его семьи? Хотя… тогда он должен был дорожить этой самой семьёй, Ибрагимом, которого нагревал мой отец? А папа сказал, что он уложил всю свою семью по пути к креслу директора холдинга. Отец у меня, конечно, вышел из числа доверенных, но всё же его слова посеяли в душу семена сомнения…
Когда мы добираемся к дому, темнеет окончательно.
Иду в свою комнату, снимаю одежду, принимаю ванну, всё ещё размышляя о случившемся. Успеваю даже поплакать под струями воды. Мне сложно, так сложно. И страшно…
Переодеваюсь в лёгкий, светло-зелёный пеньюар, который красиво оттеняет мои тёмно-золото-медные волосы и белую кожу с россыпью родинок от шеи к плечу. Маленьких. Аккуратных. Как звёзды.
Прикрываю глаза, касаюсь себя рукой и представляю, что по коже скользят его губы – ниже, требовательнее, горячее…
Ах…
Спать не получалось. Слишком будоражащие картинки крутились в голове.
Я хочу его.
Даже врать себе не буду.
Так сильно хочу.
А ему – не нужна.
Проворочавшись некоторое время, я всё-таки встаю и иду в гостиную. Забираюсь на диван с ногами. Смотрю, как сквозь занавеси, дробясь, на пол льётся лунное серебро.
Что теперь будет со мной? Что принесёт мне замужество? Ведь известно же – насильно мил не будешь. А меня отец буквально навязал Асхадову. Меня и ворох проблем.
Почти в прострации слышу, как открывается входная дверь. Вскакиваю, бегу навстречу.
Он ведь сказал ждать. Я ждала.
Подбегаю и… сразу напарываюсь на тёмный, какой-то нечеловеческий взгляд. Замечаю, что безупречный костюм запылён и порван, на рубашке кровь, руки сбиты…
– Алла, почему ты не послушала меня? – голос звучит низко, хрипло, будоражаще. В нём нет льда, зато есть угроза. – Я ведь сказал тебе: ложись спать. – Продолжает он, надвигаясь, всё ближе, опаснее, неотвратимее. – Напрасно ты осталась.
Хватает меня, впечатывает в стену и впивается в мои губы диким голодным поцелуем.
Клеймит меня.
Пожирает.
Трахает в рот.
Одна рука до лёгкой боли сжимает волосы у меня на затылке, другая – обвивает талию, заставляя меня выгнуться, но при этом прижаться бёдрами к нему и чувствовать…
Как он возбуждён.
Как щедро одарила его природа.
Как он хочет меня.
И я…и я хочу…
Отвечаю жадно, путаюсь пальцами в волосах. Они оказываются шелковисто-жёсткими. Соскальзываю на плечи – широкие, каменные – цепляюсь за грубую ткань пиджака.
Мне хочется, чтобы он подхватил меня под бёдра и потянул вверх. Хочется насадиться на его член до упора. Хочется стонать ему в рот его красивое имя…
– Гектор… – вырывается от меня, когда он оставляет мои губы и перемещается на шею, плечи, ключицы. Отпускает волосы, зато начинает теперь сжимать грудь… – Возьми меня… я с ума сойду… прошу…
Задыхаюсь, трусь об него, как течная кошка, понимаю, что если не получу его внутри себя, – умру.
– Нужен… как воздух…
Я плавлюсь, растекаюсь лужицей. А Гектор вдруг трезвеет, каменеет, отстраняется.
Я хнычу, тянусь за ним.
– Гектор, почему? – давлюсь слезами.
– Алла, иди спать, – он устало прикрывает глаза и сжимает кулаки.
– Но ты же хочешь меня! – достаю последний аргумент.
– Перехочу, – отрезает он все мои попытки вернуться к недавнему безумию.
Проходит мимо меня, будто я вещь, не оборачивается, будто вмиг потеряв всякий интерес.
А я, захлёбываясь рыданиями, сползаю по стене…
***
Спать…
Легко сказать – сложно сделать. Я лежу и глупо таращусь в потолок. Смотрю, как там лунные зайчики играют взапуски.
Почему он так со мной? Словно поманит призрачной надеждой, заставит сердечко радостно колотиться, и тут же – отталкивает, топчет, разбивает в прах.
Я ведь чувствовала, как он хотел, горел, сходил с ума. От него просто исходило сумасшедшее желание, в котором я рассыпалась пеплом.
А потом это его «перехочу». Цинично, холодно, брезгливо. Будто это я на него набросилась. Будто чувства, что вспыхнули между нами в тот миг – а они вспыхнули! – неправильные, греховные, грязные.
Он и меня саму будто в грязи вывалял.
Сна нет.
Слёз нет.
Внутри только звенящая пустота.
Наверное, надо уйти. Уйти, пока не поздно. Судя по всему с теми отморозками Семёна Асхадов с Ржавым разобрались. Значит, угроза мне лично отсутствует. Значит, можно продолжить жить в квартире родителей. Скоро поправится отец, придёт в себя мама…
Сердце пронзает острой жалостью, когда думаю о родителях.
А потом вспоминаю слова, брошенные мне – как подачки нищенке: «Я заплатил за ваших родителей», «На свадьбе будет пресса и представители администрации»…
Если так – то я ошиблась. Уже поздно.
И теперь уже это не долг отца – мой долг. Моя благодарность за помощь.
Но разве согласиться на этот брак – не означает вырвать себе сердце? Запретить чувствовать? Смогу ли я так?
Разморозьте его, попросила добрая служанка.
Но хватит ли у меня сил? Там же – вечная мерзлота на километры вглубь души.
За такими невесёлыми мыслями и вопросами без ответов проходит ещё одна ночь в этом доме. Моём и не моём одновременно.
Когда за окном ещё едва сереет – спускаю ноги с кровати. Никогда прежде не поднималась так рано. Но сейчас понимаю, что лежать бесполезно. Только хуже. И так чувствую себя разбитой.
Кое-как доползаю до ванной, привожу себя в относительный порядок. Потому что – бросаю взгляд в зеркало – краше в гроб кладут: синяки под глазами, бледная сухая кожа, потрескавшиеся губы. Слабость, апатия.
Разве так должна выглядеть девушка, у которой свадьба через три дня? Влюблённая девушка?
Влюблена ли я? Снова в голове всплывает момент, когда я сижу на полу в разодранной одежде, а Асхадов наставляет пистолет на ублюдков и холодно чеканит: «Убери лапы от моей женщины».
А вчера? Я просто вспыхнула, как спичка, едва он коснулся меня. И, плавясь под дикими, почти болезненными поцелуями, чувствовала себя самой нужной, самой желанной, необходимой, как воздух…
Любовь ли это?
Гектор заставляет меня неметь и замирать – так влияют его красота, его харизма, сила, исходящие от него.
Это не любовь – обожествление, восхищение, преклонение смертного перед небожителем. Точно так же ненужное ему, как не было нужно олимпийцам обожание древних греков.
Переодеваюсь всё в тот же пушистый домашний костюмчик и футболку с котёнком. Хотя шкаф полон новой одежды.
На периферии сознания вертится что-то про ранний подъём и не менее ранний завтрак. Сегодня я вроде бы несильно припозднилась. Хотя, как могла тянула время в ванной.
Не знаю, как смотреть теперь Асхадову в глаза. О чём с ним говорить?
Меня накрывает стыдом, смущением и… толикой разочарования.
Хотя, если вчера всё случилось, разве сегодня было бы легче?
Уныло плетусь в сторону гостиной. Где здесь кухня – не знаю. Вчера меня кормили на веранде. А потом я перекусывала прямо на диване, поскольку некогда было отвлечься от просмотра вариантов оформления.
В гостиной, к счастью, встречаю Людмилу Васильевну, она не знает, куда деть руки, как вести со мной.
От души улыбаюсь ей. Со мной надо быть проще – я не принцесса.
– Давайте, я провожу вас в столовую. Гектор Леонидович уже ждёт.
– Он спит вообще? – выдаю удивлённое, а так хочется добавить: «Или просто подзаряжается?»
Людмила Васильевна вздыхает:
– Иногда я тоже себе задаю этот вопрос. Но точно знаю – встаёт ни свет ни заря. Тренируется на площадке за домом.
– Тренируется? – а вот тут не удивляюсь даже. Такая фигура может быть только у человека, который не чужд регулярным физическим упражнениям.
– Ну да. Он какими-то восточными единоборствами увлекается. Я все эти названия не выговариваю, поэтому точно не знаю чем. А ещё в подвале у него спортзал с тренажёрами.
– Спорт, единоборства – и при этом курит сигарету за сигаретой! Разве это совместимо?
Людмила Васильевна вздыхает вновь:
– Разумеется, нет. Только он же никого не станет слушать…
Мы входим в столовую, и я замираю. Длиннющий стол, за которым без труда можно усадить всю мою родню по маминой и по папиной линии.
Асхадов сидит на одном его конце. Мне накрыто на другом.
Что это? Попытка показать дистанцию между нами?
Становится горько и холодно.
Бурчу:
– Доброе утро, – хочу сесть, но Асхадов качает головой:
– Перебирайся сюда, – указывает мне место по правую руку.
Людмила Васильевна и Лена, которая оказывается тоже здесь, помогают мне перенести приборы.
К чему была демонстрация? Меня учат? Дрессируют?
Сажусь, желаю приятного аппетита, а сама – ковыряюсь в тарелке. Есть не хочется совсем.
Асхадов пьёт кофе из изящной фарфоровой чашки и просматривает газету на планшете. Мне удаётся выхватить текст на экране. Воу, на английском! Вспоминаю, что отец рассказывал о нём – феномен, вундеркинд, отличник.
Окидываю взглядом эту идеальную статую. Снова костюм, сидящий, как влитой, на его стройной красивой фигуре. Светло-серая рубашка. А вот на галстуке и платке, который выглядывает из кармана на пару миллиметров – снова мята.
Это заставляет меня улыбнуться.
Крохотная соринка на плече портит безупречный образ. Как завороженная, тянусь, чтобы смахнуть её.
Длинные сильные пальцы молниеносно перехватывают моё запястье и крепко сжимают.
Тяжёлый холодный взгляд буквально прибивает к полу. Даже дышать становится трудно, будто на грудь плиту уронили. Кровь стынет.
– Не смей прикасаться ко мне, если я не разрешу, – чеканит он, язвя меня ледяными клинками в глазах.
– Хорошо, – испуганно лепечу я, не понимая, что такого сделала. – Отпусти, мне больно.
Асхадов не просто отпускает, брезгливо отбрасывает, будто гриб-гнилушку нашёл.
Стряхивает пылинку, к которой я тянулась, и произносит, заставляя вздрогнуть:
– Тебе ведь интересно, почему я остановился вчера?
– Да, – честно признаюсь я.
– Ты вела себя, как похотливая самка. Я не выношу такого поведения у женщин.
Лучше бы пощёчину влепил, ей богу. У меня овсянка поперёк горла становится. Выбивает слёзы.
Прокашливаюсь, обретаю способность говорить и спрашиваю:
– То есть, женщина не должна желать?
– Алла, – он опять переходит на тон усталого педагога, который вдалбливает теорему в головы недалёких учеников, – в сексе хочет и берёт мужчина. Женщина – отдаётся и принимает. Никакой инициативы. Только покорность и подчинение. Полное и беспрекословное.
На миг я даже забываю, как дышать. Это что ещё за махровый домострой в двадцать первом веке?! Осталось заявить: «Молчи, женщина, твой день – восьмое марта». А с него станется.
Только я такого обращения с собой не потерплю.
– Тогда проще купить резиновую куклу, – язвлю я.
Он ехидно ухмыляется:
– Предпочитаю всё натуральное.
– У натурального, – чувствую, как начинаю закипать, – есть чувства и эмоции. И в сексе – тоже.
– Что за чушь? – фыркает он. – Секс – это лишь удовлетворение физиологической потребности. Одно из многих. Но люди делают из этого культ. Голову теряют. Преступления совершают. Ради чего?
Блин, где у него режим «человечность»? Я читала, что сейчас даже андроидов стараются делать с эмоциями. Этот – наверно – бракованный.
Мне хочется выть и биться головой об стол.
Асхадов же, поднимаясь из-за стола, припечатывает меня, прежде чем уйти:
– И, Алла, на будущее – не придумывай меня. Я не герой. Усвой это. И нам обоим будет легче жить под одной крышей. – Хмыкает, видя, как я расстроена и потеряна от всех этих заявлений. – Скоро приедет Филлип Крубье с командой. Встреть их, как полагается хозяйке, а не в этом, – он кивает на моего котика, ушки которого задорно топорщит моя небольшая грудь.
– Гектор, – говорю я, – может, не будем. Зачем? Вся эта свадьба. Показуха. Если тебе надо, чтобы я отработала долг за отца, за спасение – мы можем и так переспать.
– Алла, я тебе, по-моему, ясно сказал всё: решения о том, когда и как нам переспать – буду принимать я. Все остальные – тоже. А ты – учись подчиняться. Пригодится, – ещё раз хмыкает. – Счастливого дня, – бросает уже через плечо и уходит.
Оставляя меня в звенящей тишине абсолютного отчаяния.
– 6. –
Кажется, я роняю слёзы прямо в миску с овсянкой. Всё равно, вряд ли буду есть сегодня. Аппетит как-то пропал.
Да что там – интерес к жизни пропал. Какая свадьба? Какие наряды?
Всё сделано за меня. Мои желания не в счёт. Мои интересы по боку.
Ох, хоть бы мама скорее в себя пришла. Забрала бы меня из этого фарса. Зажили бы с ней вдвоём. Папу бы назад не приняли. Нет-нет. Даже на коленях будет просить – не прощать! Я так решила и маму смогу убедить. Если Асхадову нужна свадьба – пусть, поженимся и быстро разведёмся.
На плечо мне ложится узкая жилистая ладонь:
– Не убивайтесь так, Алла Альбертовна. Просто Гектор Леонидович давно один живёт. Не умеет с людьми взаимодействовать. Особенно, с девушками. Да ещё – такими красивыми. Слышали бы вы, как теплеет его голос, когда он отдаёт распоряжения на ваш счёт. Только и слышно: «моя Аллочка».
Людмила Васильевна утешает меня. Дружески пожимает плечо. Только разве мне легче? С прислугой обо мне говорит тепло, меня же лично – сечёт холодом. Называет вещью. Заявляет, что мои чувства ему не интересны.
– Спасибо, Людмила Васильевна за поддержку, – улыбаюсь я, пожимая ей руку.
– Как не поддержать, – говорит она, – у меня дочка – ваших лет. Замуж после школы выскочила, забеременела почти сразу. Выходила по такой любви – все соседи завидовали. Мы на пятом этаже жили, так зять на каждую ступеньку – от входа в подъезд до порога нашей квартиры по розе клал. Она к нему по розам шла. Я на свадьбу кредит брала, чтобы всё самое лучшее у дочки – и платье, и ресторан. И что в итоге? У неё ребёнок маленький, крохотная двушка, муж работает по шабашкам, а больше дома на диване. Постоянные скандалы. Пьянки. Руку на неё поднимать начал. Эх, – машет рукой. – А Гектор Леонидович хоть человек и жёсткий, но вы с ним будете как за каменной стеной.
Ага, в тюрьме, хочу добавить я, но молчу. Прислуга всегда будет на стороне хозяина. Не стоит настраивать против себя.
– Я пойду, – произношу глухо. – Гектор велел переодеться.
Проговариваю это – и сама понимаю, как звучит. Велел! Будто мой хозяин.
– Вам помочь? – неожиданно предлагает Людмила Васильевна. – С переодеванием? Моя Ниночка всегда советуется со мной.
– Буду благодарна, – киваю я.
Всё-таки наряжаться одной – довольно скучно.
Чисто девчоночье занятие отвлекает от глупых мыслей. Мы выбираем лёгкое шифоновое платьице с коричневым принтом, коротенький пиджак и туфли на каблуке. В этом наряде я выгляжу взрослее, стильной и не-мной.
Людмила Васильевна усаживает меня на пуф перед зеркалом, чтобы подправить причёску. Хвастается тем, что в своё время училась на парикмахера. Пока она возится с волосами, беру телефон и ищу информацию об этом Филиппе Крубье. Со странички на меня смотрит юный эльф с платиновыми волосами и зелёными глазами. Отец – обрусевший француз, художник, мать – русская, актриса. А сын, значит, в дизайнеры-оформители подался. Открываю его проекты – тонкость, аристократизм, стиль. Не то что, кустарщина Дининой тёти. Теперь понятно, почему Асхадов возмутился, увидев в ноутбуке её творения.
К приезду Филиппа я уже полностью готова.
Он встречает меня, как старую знакомую, обнимает, целует в щёку. В жизни он ещё красивее. Хрупкий, чуть выше меня ростом. Говорит с лёгким французским прононсом, но скорее для понтов, а не потому, что правда так разговаривает.
Мы сидим в гостиной, на том самом диване. На столике Филипп установил лэптоп и разложил папки со своими проектами.
Как-то сразу нас потянуло друг к другу, как старых друзей. Я всегда мечтала, чтобы у меня был брат. И Филипп вполне подходит на эту роль.
– Шарман! Шарман! – произносит, оглядывая меня. – Ты так похожа на его мать!
– На мать? – переспрашиваю.
– Да, на Арину Сергеевну. Я её застал уже не очень юной и больной, но она и тогда хранила следы былой красоты.
Я вдруг понимаю, что до этого даже не интересовалась матерью Гектора. Её историей. И теперь, судорожно сглотнув, спрашиваю:
– А-Арина Сергеевна давно умерла?
– Десять лет назад, – грустно отзывается Филипп, ищет что-то в телефоне, потом показывает мне фото – с него смотрит молодая женщина. Очень красивая и печальная. Она действительно чем-то неуловимо похожа на меня.
– От чего она умерла? – спрашиваю.
– Съела металлическую мочалку, – говорит он, а самого передёргивает. И меня вместе с ним.
– Как мочалку? – переспрашиваю, холодея.
– У неё было редкое заболевание – синдром Клювера-Бюси. Он ведёт к ослаблению эмоциональных реакций, гиперсексуальности и прожорливости. Человек буквально всё подряд тянет в рот. Я знаю, потому ею занимался мой дядя. В доме Асхадова за ней не уследили, она прорвалась на кухню и съела мочалку. Умирала в жутких мучениях: когда приехала скорая – она уже рвала кровью…
Меня передёргивает, внутри всё холодеет. Филипп пожимает мне руку.
– Прости, наверное, я не должен был рассказывать. Только Гек никогда не скажет. Для него мама – святая. Признать, что она перед смертью превратилась почти в животное – он до сих пор не готов. Хотя она к тому времени уже никого не узнавала из родных. А ведь до того, как болезнь начала прогрессировать, она просто обожала Гека. Они были очень близки. А потом… потом она стала сверхтактильной. Ей всё время хотелось трогать какие-нибудь предметы. Его она, кстати, тоже стала воспринимать как предмет, как вещь... По наблюдениям отца и коротким беседам – Гек из-за этого чувствовал себя использованным. А потом... винил себя, что думает дурное о матери... – он прерывается и замолкает, уставившись в одну точку...
Я даже затыкаю себе рот, чтобы не закричать. Какой ужас! А в голове уже крутится простая арифметика. Если сейчас Гектору тридцать, а мать умерла десять лет назад – значит, он на момент её смерти был моего возраста. А симптомы, стало быть, проявились ещё раньше. Возможно, поэтому Асхадов и окончил университет экстерном. Чтобы больше времени проводить с угасающей матерью.
– Это передаётся? – почти шепчу я, боясь услышать ответ.
Филипп берёт меня за руку, заглядывает в лицо с тревогой и пониманием:
– Нет, не волнуйся. У Арины Сергеевны это – посттравматическое.
Меня снова обдаёт холодом.
– Это из-за Ибрагима Асхадова? – уточняю.
Он мотает головой:
– Что ты, Ибрагим Мамедович её обожал. Пылинки сдувал. На руках носил. Лучших специалистов к ней приглашал. Моего дядю, в частности. Тот из Франции прилетал. Просто… когда она поехала поступать... её изнасиловала толпа поддонков. Она еле выжила, но оказалась беременной. Гектором как раз. Отчим Арины Сергеевны согласился её сына на себя записать и отчество своё дал. Она вроде оправилась от насилия, смогла жить дальше. И вот видишь – выстрелило.
Я сижу, буквально придавленная этим знанием. Не жалость, нет, острое сострадание к юноше, которому пришлось пережить подобный ад, сжимает моё сердце. Теперь даже могу где-то понять его «тараканов». Например, с женской инициативой в сексе и нелюбовью к несанкционированным прикосновениям. Я даже благодарна Филиппу за столь тяжёлый рассказ. Это поможет мне быть мудрее, чутче и, возможно, даст ключик к заледеневшему сердцу Гектора.
Сейчас, когда мои мать и отец в больнице, я, как никто, могу его понять.
Филипп хлопает меня по руке:
– Так, хватит о грустном. У тебя свадьба как-никак. Давай выбирать оформление. Гектор сказал, ты хотела что-то с мятными нотками…
Я не дослушиваю дальше, хотя он говорит что-то ещё: моё сердце колотится, в ушах звенит и, наверное, подскакивает давление. От радости. От осознания, что Асхадову важно. Что для него всё-таки существует моё «хочу».
Но в себя меня приводит не Филипп со своими эскизами, а один из охранников, которые сидят в будочке у ворот дома Гектора. Этакий шкаф два на два.
– Алла Альбертовна, там ваш отец…
– Мой отец? – удивляюсь я. – Он же в больнице.
– Сбежал.
– И что он делает?
Верзила разводит руками:
– Сходите и посмотрите сами.
Я поднимаюсь и иду за ним на ватных ногах, а сердце железной лапой давит тревога.
Мне жаль оставлять Филиппа и уже у выхода из гостиной оборачиваюсь к нему, он машет рукой: мол, всё нормально.
– Иди, разберись, я пока порисую. Как раз сосредоточиться нужно, – говорит дизайнер, отпуская меня.
И я, наконец, выхожу следом за охранником.
Ворота приоткрыты, чуть поодаль я замечаю такси – отец, почему-то, не отпустил машину. Секюрити провожает меня до ворот и застывает рядом с ещё парой таких же шкафов.
Я же пересекаю линию ворот и тут замечаю отца. Клиника, в которую отвёз его Асхадов, недаром лучшая в городе – папу славно подлатали. Но он всё равно ещё измученный и жалкий. Стоит, опираясь на костыли. Лицо синюшно, но уже не выглядит сплошным кровавым месивом.
– Папа! – бросаюсь к нему. – Зачем ты из больницы убежал?
– Как я мог спокойно там лежать, когда знал, что моя дочь, моя кровиночка в лапах… этого!
Запоздалое раскаяние. Но меня уже совсем не трогает. Наоборот, досада берёт, что отец так ничего и не понял. Что, облажавшись по всем статьям, он ещё пытается найти виноватых.
– Уж лучше в его лапах, – резко отвечаю я, – чем быть изнасилованной толпой отморозков.
– Доченька! Аленький! – канючит отец. – Я же добра тебе желаю! Ты… ты не знаешь, что это за человек?! Не знаешь, что он сделал со мной?! – его начинает трясти от бессильной злобы. Впивается в костыли до побелевших костяшек.
И я холодею внутри.
За то недолгое время, что я провела в этом доме, успела убедиться: Асхадов – человек жесткий, но с принципами. Твёрдыми и…правильными. Такими, истинно мужскими, что ли. Иногда злящими меня, но лишь ту часть, которая напичкана современными идеями феминизма. А в остальном – я готова покориться, готова принять его власть, ведь, если трезво размыслить, он не сделал мне ничего дурного. Только помощь, забота (уж какая есть), решение моих проблем. Ответственность. Серьёзность. И… честность. Та самая горькая правда – не придумывай меня.
Мужчин судят по делам.
Отец же – по делам – профукал право на доверие, даже право на сочувствие. Но я всё же хочу знать, чем же обидел его Асхадов? Чем, что отец уже пять лет хранит и лелеет обиду на него?
– Так расскажи, – говорю. – Устала от недомолвок, игр, пряток. Говори прямо. И если ты прав – я пойду с тобой. Потому что ты – мой отец.
– Правда, Аленький, штука сложная. У каждого своя.
– Папа! – злюсь. – Хватит темнить и увиливать. Расскажи, что он сделал?
Отец опускает глаза. Мнётся, поджимает губы, которые ещё не зажили окончательно.
– Тогда, пять лет назад, он устроил мне показательную порку, – зло выплёвывает отец. – Мальчишка! Сопляк! Грёбанный гений! Если бы не он – я бы и дальше ловил рыбку в тучных озёрах Ибрагима. Поверь, от него не убывало! Но нет же, Ибрагиму потребовалось устроить эту аудиторскую проверку. И кинуть на неё щенка, который так желал выслужиться перед отчимом. У Гека нюх на цифры, как у ищейки. Знаешь, говорят, он способен распознать некий «цифровой след». И ладно бы распознал. Ладно бы решили в тесном кругу – Ибрагим мне верил. Даже больше, чем ему. Мальчишка это знал. Он собрал совет директоров, где были ублюдки, недолюбливавшие меня, и выстебал перед всеми. За каждую, мать его, копейку!