- -
- 100%
- +
Отца трясёт, видимо, от воспоминаний. Меня тоже, но по-другому поводу.
– Папа, это ужасно, – бормочу я.
– Да, Аленький, ужасно! Меня никто так не унижал!
– Нет, папа, ты не понял. Ужасно, что ты творил все эти вещи с людьми, которые верили тебе. Ужасно, что считаешь виновными тех, кто поймал тебя за руку.
Отшатываюсь от него, как от прокажённого.
Папа неприятно кривит губы:
– Что переспала уже с ним, так отца родного готова продать за длинный член, иуда?
Мучительно краснею, хватаюсь за голову.
– Папа, как ты можешь говорить такие вещи! Гектор меня и пальцем не тронул! Он порядочный! Мы женимся в эту субботу!
– Что? Ты выходишь замуж за этого… этого… – он задыхается и не может подобрать ругательство позабористее.
Я вскидываю голову и упираю руки в бока (то ли в меня бесы вселились, то ли «заразилась» от Гектора силой и уверенностью) и выдаю:
– Не ты ли этого хотел? Сам же меня к нему привёл, как корову на ярмарку. Не постеснялся.
– Купил тебя, значит? – брезгливо морщится отец.
– Да хоть бы и купил! – кричу я. – Ты наверное жалеешь, что деньги мимо твоего носа прошли. Не сможешь очередную ставку сделать?! Да?!
– Стерва! – отец залепливает мне пощёчину. – Ты как с отцом разговариваешь? Вся в свою сучку-мать!
– Что?! – я аж подскакиваю на месте, даже забыв о боли в щеке. – Да как ты можешь такое говорить про маму!
– Я говорю правду! – взвивается он. – Берёг тебя раньше. Ничего не рассказывал. А теперь слушай – Риммочка, зараза, меня на себе женила. Не собирался я семью заводить. Мы ведь с ней просто развлекались – она студенткой в меде была, а я там небольшой проект пристройки делал. Просто отдыхали вместе! Я ей денег на аборт давал. Но нет же – упёрлась рогом, что, мол, она девочка из традиционной еврейской семьи. Что родные не поймут, если она от ребёнка избавится. Женись и всё, истерила, звонила мне на работу. Пришлось жениться. Стерва твоя мать, всю жизнь мне испортила.
Мне хочется броситься на него с кулаками и расцарапать едва зажившее лицо. Орать. Бить его, как те отморозки.
Но я лишь сжимаю кулаки, глотаю злые слёзы и шепчу:
– Убирайся! Раз мы с мамой такие стервы – убирайся к чертям из нашей жизни! Сами без тебя проживём! Не хочу тебя больше видеть! Никогда!
– Да и не надо! – отзывается он. – Ты мне отныне не дочь! Вот пойдешь замуж без отцовского благословения – будешь знать!
Разворачивается и ковыляет к такси.
Меня колотит от рыданий. Реальность перед глазами идёт рябью. Даже не замечаю, когда подъезжает машина Асхадова.
Гектор выскакивает – он снова сам за рулём – и бросается ко мне, на ходу снимая пиджак. Буквально ловит меня в него, заворачивает и тут же подхватывает на руки.
Утыкаюсь ему в грудь, вдыхаю запах одеколона – морской бриз и сандаловое дерево – смешанный с запахом табака и взываю ещё громче.
– Не смей плакать! – строго требует Гектор, со мной на руках уверенно шагая к дому. – Он не стоит твоих слёз.
– Но он мой отец, – сквозь всхлипы бормочу я, цепляясь пальцами за шелк его рубашки, ощущая через ткань жар сильного мускулистого тела.
– Нет, – режет пространство своей холодной логичностью Гектор, – он просто особь мужского пола, которая предоставила свой биоматериал для твоего рождения. Отцы так себя не ведут.
И вроде злится должна – он моего родителя оскорбляет, ан не получается. Может, я действительно предательница, иуда, стерва, плохая дочь? Однако сейчас я полностью согласна с Асхадовым.
…буквально через два часа мне позвонили из полиции. Отца нашли мёртвым в кабинке туалета торгового центра: банальный несчастный случай – водка, к которой он в тот день знатно приложился, оказалась палёной...
Я выронила трубку и поняла – это из-за меня! Ведь это я прогнала его! Я пожелала больше не видеть!Огромная вина свалилась на мои плечи...
Плохая гадкая дочь!
…свадьбу пришлось отложить…
– 7 –
Кожа у мамы сейчас пергаментная: желтая, тонкая, неживая. Но мамочка дышит. Приборы вокруг тихонько пищат – сообщают, что жизнедеятельность в организме идёт почти нормально. Но в себя мамуля так и не приходит. Глаза её плотно закрыты. Доктора говорят, что она – всё слышит, понимает, только не может ответить.
Я глажу тонкую ладошку, неподвижно лежащую вдоль туловища. С ужасом кошусь на железки, которыми стянуто мамино тело. Они напоминают пыточные предметы. Врачи собирали её по кусочкам несколько часов. Хорошо, что мама сейчас не учувствует боль.
Наклоняюсь, прижимаюсь щекой к ладони.
Надо сказать. Если мама услышит – и уже останется в её памяти, в её подсознании. И когда она очнётся – известие не станет шоком.
Поэтому всё-таки произношу:
– Папы больше нет, – прерывающимся голосом.
Прикрываю глаза – вновь смотрю картинки с похорон.
… Асхадов помог организовать достойные проводы отца, но всю родню собирать не стали. Тётю Софу я, конечно же, позвала. Она хоть и была зла на папу, но приехала меня поддержать.
На кладбище отвела в сторону и сказала:
– Слушай меня, племяшка, внимательно. Я тебе, как родной человек, скажу, – тетушка у меня толста, у неё двойной подбородок, он трясётся, когда она говорит, и я думаю об этом, чтобы хоть как-то отвлечься от видения ямы, в которую опускают гроб с телом отца, – раз уж ты Асхадова захомутала – держи зубами. Чем хочешь держи. Таких мужиков сейчас почти нет. Это же вымирающий вид – мужик порядочный. Будешь за ним, как за каменной стеной. Не то, что моя сестра с твоим отцом.
Киваю, хотя едва понимаю о чём она говорит.
Тётушка сграбастывает меня в могучие объятия. Треплет по спине.
– Не будь дурой, девочка, – мягкой пухлой рукой вытирает мне слёзы. – Не упусти своё счастье.
Счастье…
Наверное, оно бывает разным. Моё – холодное. Несмотря на то, что во время похорон Гектор был рядом, сжимал моё плечо, полноценной поддержки, в которой я так нуждалась, ждать не приходилось.
Да что там – даже сочувствия и понимания.
…После поминок я сказала, что утром намереваюсь съездить в университет.
Открывая передо мной дверь в машину и усаживаясь рядом, Асхадов спрашивает:
– Собираешься взять темы, которые пропустила?
Вскидываю на него глаза – неужели не понимает?
Гектор сегодня весь вчёрном, как и я. Ему идёт, только выглядит он мрачнее, холоднее и опаснее. Если бы мне пришлось самой обратиться к нему – не за что бы ни подошла. От таких – пугающих – нужно держаться подальше.
Чувствую себя, как в клетке с хищником. Нервничаю. Но при этом хочу – до фантомных ощущений – чтобы он обнял меня и притянул к себе. Чтобы я выплакала горе в его объятиях. Зарядилась бы его силой и уверенностью.
– Нет, – говорю тихо, глядя себе под ноги, – хочу взять академ.
– Зачем? – он по-прежнему не понимает.
– Вообще-то у меня отец умер! – почти истерично говорю я. А самой хочется кричать: «Да проснись же! Отморозься!»
– И ты собираешься сидеть в академке из этого? – хмыкает он. – И чем будешь заниматься? Лелеять жалость к себе?
Мне хочется его стукнуть, чтобы проверить – ему вообще бывает больно! Но вместо этого сжимаю кулаки, глотаю слёзы и отворачиваюсь к окну.
Мой кулак накрывает большая прохладная ладонь и осторожно сжимает.
– Мне было двадцать, когда умерла мама, – произносит он, а у меня – обрывается сердце. Слишком живо вспоминаю историю, рассказанную Филиппом. – Я успел, скорая только уехала, а она ещё была жива. Силилась что-то сказать, но из-за рта шли кровавые бульбы. Гладил её по волосам – и руки все в крови были. Будто я её убил. Отчасти так и есть. Сидел рядом и просил какие-то силы, уж не знаю, какие именно, чтобы ускорили её смерть. Представляешь, – горько усмехается он, и пальцы, сжимающие мой кулак нервно подрагивают, – желать смерти своей матери? Лишь бы не мучилась так, – он откидывается на спинку сидения, прикрывает глаза. – И беспомощность такая… Единственный родной человек уходит, а ты ничего сделать не можешь.
Он замолкает, а у меня дрожит всё внутри. Мне становится стыдно за предыдущие мысли. Хочется кинуться, обнять, прижать к груди. Пожалеть. Но разве ж он позволит?
Рассказывает он тихо, сухо, безэмоционально. И если бы не дрожь пальцев, и не понять было бы, что в душе у него в этот момент – разверстый ад. И, главное, что душа есть, и она кровоточит.
– А на следующий день после похорон, – продолжает Гектор, – у меня была моя первая аудиторская проверка. И завалить её было нельзя. Отменить – тоже. Жизнь не даёт поблажек, Алла. Она идёт своим чередом. И у нас есть обязательства перед ней, главное из которых – продолжать жить. Это то, чего бы хотели для нас ушедшие родные. Мои уходили один за другим: у отца не выдержало сердце – он обожал маму, братья не вынесли смерть отца. Я хоронил их и шёл на работу. Потому что её никто не отменял. Потому что больше некому. И хорошо, когда есть учёба, работа. Когда есть, чем себя занять. Потому что если ты остаёшься один на один с горем, запираешься с ним в комнате – оно побеждает. Жалость к себе – кислота. Она сожрёт тебя, и от личности ничего не останется – размазня, амёба… Поэтому, Алла, никакого академа! Ходи на занятия и радуйся, что они у тебя есть.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.