- -
- 100%
- +
– Но и учудила ты, Рубанова, – пеняет мне, но не зло, а скорее устало. – От Семёновых и так проблем не оберёшься, а теперь ещё и это… – Меня заталкивают в какую-то комнату. Тамара Михайловна просит: – Ларик, побудь с ней, а я попробую что-нибудь сделать… с участием…
Замдиректора школы искусств покидает нас, а я – сникаю, как проколотый шарик. Опускаюсь на кушетку у зеркала, закрываю глаза руками и буквально выстанываю:
– Зачем…
Илларион садится рядом, перехватывает мои запястья, отводит руки в стороны, заглядывает в лицо.
– Затем, – говорит строго, – что обязательства нужно выполнять. Раз ввязалась в фестиваль – будь добра выйти и сыграть…
Высвобождаю свои руки, подношу к его лицу дрожащие ладони:
– Как? – едва хриплю. Голос весь растрачен на крики и отчаяние. – Меня всю трясёт! Что это будет за игра?
– Нормальная будет игра, – уверенно произносит мужчина, будто речь идёт о нём – не обо мне. – На радость слушателям. Виртуозная.
Усмехаюсь ранено и жалко.
– Не выйдет… – мотаю головой, – я не смогу.
– Сможешь! – резко отвечает он. – Сейчас мы тебя переключим.
Притягивает к себе, вновь перехватывая запястье, когда я вскидываю руку в попытке то ли оттолкнуть, то ли удержать, наклоняется и касается моих губ – жарко, жадно, словно только и мечтал об этом. Невольно открываю рот, чтобы возмутиться, но мне не позволяют этого сделать – его язык врывается завоевателем, вовлекает мой в дикий танец страсти. Движения жёсткие, ритмичные, почти злые… Свободной рукой я хватаюсь за лацканы мужского пиджака, пытаясь удержаться в этой реальности… потому что… этот сумасшедший поцелуй – мой первый в жизни. И я так мечтала, чтобы он случился именно с этим мужчиной, что сейчас схожу с ума от эйфории и счастья…
С трудом оторвавшись от меня, Илларион, тяжело дыша, упирается лбом в мой лоб.
– Охренительно! – выдаёт он. Странно, но эта грубость окрыляет меня пуще, чем тысяча комплиментов. – Ты ещё слаще, чем я думал. Представляю, какая ты там… – ладонь ложится мне на колено и бесцеремонно ползёт вверх, задирает подол моего нарядного платья, которое сейчас измято и испорчено… Но мне плевать сейчас на всё, потому что там, куда пробирается его рука, уже жарко и мокро, и ждёт, изнывая…
Когда он касается меня через тонкую ткань трусиков, с губ невольно слетает стон…
– Ах…
– Лар, – шепчет он мне на ухо, – хочу услышать, как ты стонешь моё имя, когда кончаешь…
Его пальцы творят беспредел там внизу. Он обнимает меня и кусает, посасывает мочку уха, я бьюсь, трепещу в его объятиях, мне не хватает воздуха, не хватает твёрдой почвы, осознанности… Кажется, отпусти он – и рухну в бездну…
– Только вместе, – будто считывает мои мысли этот демон-искуситель, покрывая горячими поцелуями мою шею и плечи, сжимая грудь через платье и лифчик… – Хочешь?
– Вместе… – повторяю, едва понимая, о чём идёт речь…
– Да, – подтверждает он, – в четыре руки. Помнишь? Как на твой день рождения. Сыграешь со мной?
Останавливает поцелуи и ласки, подхватывает моё лицо за подбородок, ловит затуманенный взор…
– Вы… – мужские брови недовольно сходятся к переносице, и я тут же поправляюсь: – ты… Лар… ты хочешь сыграть со мной?
– А ты со мной? – смотрит пристально, ждёт ответа. Нереальные фиалковые глаза похожи на омуты.
– Хочу, – отвечаю сразу на всё, потому что хочу всё. С ним. Дойти до края и пасть за него.
– Тогда идём, – встаёт, протягивает мне руку, и я, ничуть не сомневаясь, вкладываю в неё свою.
Так мы и идём коридорами, мимо каких-то людей, из-за кулисы – на сцену, где в свете прожекторов дремлет ещё никем не потревоженный белый рояль…
– 7 –
Чувство зала.
Оно особенное. Ты не видишь лиц, не видишь даже силуэтов. Зал – это тёмное пятно. Но оно – тысячеоко. Ты чувствуешь взгляды кожей, ощущаешь, словно касания… Напряжённые, ждущие, требовательные… Сотни пар глаз, которые устремлены на тебя из темноты. Если думать о них – можно сойти с ума. Поэтому, когда садишься к инструменту, закрываешь глаза. Так легче сосредоточится, не отвлекаться ни на что, погрузится в музыку до предела. Как при поцелуе. За тем же. Теперь я это знаю…
… пока мы бежим по коридору, Лар расписывает план действий:
– Я буду играть заглавную партию, ты – подыгрывать.
Мотаю головой:
– Ты же не знаешь репертуар…
– Так озвучь…
– Рахманинов, Моцарт, Бетховен, – перечисляю на ходу: сначала композиторов, потом – произведения.
– Отлично, справимся, – уверено произносит Лар, продолжая увлекать меня за собой. – Я вступаю, ты подхватываешь. Понятно?
– Ага, – бормочу.
Он резко тормозит, я почти врезаюсь в него. Лар поддевает подбородок пальцами, заглядывает мне в лицо:
– Доверься мне, – шепчет, наклоняется и целует – легко, нежно, заставляя крылья распахнуться за спиной.
– Всегда, – отзываюсь неосознанно, – вместе…
Он сжимает мою ладонь, и мы синхронно, шаг в шаг, выходим на сцену. Огромный белый рояль дремлет. Сейчас он похож на сонного хищника, но совсем скоро проснётся, и тогда его надо кормить и кормить музыкой. Иначе ты будешь сожран, погребён…
Рояли безжалостны. Вы не знали?
Конферансье спешено выбегает из-за наших спин, кланяется, натягивает на лицо улыбку.
– Уважаемая публика, – говорит, как ни в чём не бывало, хотя минуту назад слал кары небесные на наши головы, но Тамара Михайловна отбила атаки, – у нас небольшие изменения. Вместо Феодосии Рубановой для вас выступит дуэт – Илларион Старшилов и Феодосия Рубанова.
Вот теперь мы имеем право выйти, поклониться и пройти к роялю, у которого, незамеченный нами, как по волшебству, появился второй табурет…
А дальше…
О, это была магия, полёт, секс…
Вы знали, что мелодии по большей части очень чувственны? И если уловишь это – можно кончить. Как я… на последних аккордах…
Мне было хорошо. Так хорошо, словно музыка смыла с моей души и совести всё то отвратительное и гадкое, что марало их до сих пор. Очистила, вознесла. И я была благодарна музыке и Лару…
Тамара Михайловна перехватывает нас за кулисами:
– Великолепно! – не произносит, а буквально пропевает она. – А как сыгрались! Признавайтесь, репетировали дома? – переводит взгляд с одного на другого.
Лар пожимает плечами:
– Да нет, чистая импровизация…
– Ларик! Да ты что? – всплёскивает руками почтенная женщина. – Это же гениально. А сейчас оповещу судей.
Илларион морщится:
– Давайте без этого. Нам не нужна никакая победа, дипломы, пусть уйдут тем, кому надо…
Тамара Михайловна хватает ртом воздух:
– И тебе, Феня?
– И мне, – киваю, глядя на Лара, который беззастенчиво обнимает меня за талию. – Я вообще участвовала только в память о маэстро.
– Так и есть, – подтверждает Илларион, раскланивается, целует руку заместительнице директора и переходит на заговорщицкий шёпот: – А теперь я уворую у вас участницу. Дальше как-нибудь без нас.
И Тамара Михайловна позволяет, благословляя.
Его чудесные глаза сияют, когда он уводит меня прочь. Похищает. И я счастлива быть похищенной.
– Куда ты меня ведёшь? – всё же решаюсь спросить, когда мы выскальзываем из здания филармонии через чёрный ход.
– Я ведь тебе так и не подарил ничего стоящего на день рождения, – говорит загадочно.
Хочу напомнить, что однажды он подарил мне чудесную мелодию, а сегодня – крылья.
Но Лар не даёт – притягивает к себе, целует в макушку и улыбается таинственно:
– Ты будешь не против, если я положу к твоим ногам город?
У Лара – спорткар: красивый, хищный, сексуальный, как и он сам. Не красный – это было бы вульгарно, а Лар и вульгарность – из разных вселенных. Автомобиль лиловый. Салон обит светлой кожей. Тут всего два сидения – водительское и пассажирское…
Мы летим на этом болиде прямиком в сгущающиеся сумерки. Но если бы Илларион увозил меня в ад, я бы ликовала не меньше. А сейчас меня просто распирает от счастья. Хочется высунуться в окно и орать от восторга. И наплевать на маму, которая плюёт на меня, на всю семейку Семёновых, на всю гадость и грязь мира. Их нет. Есть только я с самым красивым мужчиной на земле, который увозит меня в приближающуюся ночь…
Мы паркуемся возле одного из самых высоких зданий нашего города. В таких домах есть консьержи и целый взвод охраны. Но им хватает кивка моего спутника, чтобы нас пропустили.
Лар ведёт меня за собой, сжимая ладонь. В его глазах пляшут бесенята, а красивые губы кривит коварная ухмылка. Сейчас он похож на демона, на очень обольстительного демона. Такому, не задумываясь, подпишешь контракт на душу.
Особенно, оказавшись с ним один на один в лифте. Шикарном надо сказать – огромном, просторном. Целая комната, а не коробка для подъёма наверх. Но она внезапно становится маленькой. Схлопывается. Когда меня ловят, вжимают в стену и пожирают в поцелуе…
Я беззащитна, полностью в его власти и млею от этого. От сильных рук на своём теле, горячих губ на коже, грязных словечек на ухо…
– Ты была охренительна сегодня… Кончишь для меня?... Подо мной?.. Со мной…– срывающимся шёпотом, между поцелуями, которые точно оставят следы на моей чересчур тонкой коже. – Хочу…
– Хочу… – выдыхаю ему в губы, плавлюсь, растекаюсь, лечу.
Женщина чувствует, когда она желанна, когда она особенная для мужчины. Такого мужчины, от которого кругом голова…
Отдаваясь в его власть, я не боюсь. Точно знаю – ничего плохого он мне не сделает. Не может быть плохим тот, кто так сладко целует, так жарко шепчет непристойности…
Лифт медленно бежит к последнему этажу, и Лар, неохотно отстраняясь, хрипло произносит:
– Я завяжу тебе глаза.
Киваю. Он может делать со мной всё, что угодно. Я – послушный инструмент в его руках…
Его марионетка.
А он – мой кукловод.
Илларион переворачивает меня спиной к себе, осторожно отводит волосы, целуя в шею. Потом я ощущаю, как шёлковый платок скользит по моей коже. Повязка ложится мне на глаза. Лар затуживает узел.
– Не больно? – интересуется заботливо.
Мотаю головой:
– Нет, всё нормально…
Хотя, конечно, страшновато. Утратив зрение, я вся обращаюсь в слух, в ощущения.
Лифт останавливается, двери разъезжаются. Меня подхватывают на руки. Куда-то несут. Я молчу, уткнувшись в плечо Лара, вдыхая аромат его парфюма – дерзкий и терпкий, но при этом – с нотками фиалки. Жарко дышу ему в шею и ощущаю, – уж не знаю, каким чувством – мужчина улыбается…
Он умудряется открыть дверь, не выпуская меня из рук. Вечерняя прохлада заставляет слегка поёжиться. Она ярко контрастирует с жаром наших тел. И будоражит, возбуждает, мои соски сжимаются под тонкой тканью платья, превращаясь в твёрдые горошины.
Илларион медленно опускает меня, но развязывает глаза не сразу. Сначала играет, дразнит, скользит лишь кончиками пальцев по разгорячённой коже…
– Волнуешься? – шепчет на ухо, щекоча дыханием.
– Немного… – улыбаюсь я.
– Тогда смотри, – повязка падает, и у моих ног – в буквальном смысле, потому что виден отсюда, с крыши, как на ладони, – лежит мой родной город. Такой манящий, украшенный созвездиями огней, живой и пульсирующий. Огромный и до боли близкий…
Город, где, – верится мне – исполнятся любые, даже самые заветные желания. Город, в котором я стану женщиной самого лучшего на земле мужчины… Как в песне: «Город-сказка, город-мечта…» Подаренный в этот вечер мне… Ставший по-настоящему моим.
Поворачиваюсь и шепчу, задыхаясь от восторга:
– Спасибо!
– Не торопись, – говорит Лар, – вечер только начинается…
Я и не собираюсь торопиться, намереваюсь смаковать каждый момент, каждую секунду этого чуда… Ничего не пропущу. Я сегодня жадная до впечатлений и ласк.
– Прошу, – произносит Илларион, кланяясь и указывая рукой куда-то в сторону. И вдруг, как по волшебству, загораются фонари, и я вижу накрытый на двоих столик, – поужинай со мной?
Странно, что он ждёт ответа. Ведь когда собственнически нёс сюда – не очень-то интересовался моим мнением. А теперь…
– Да…
Зачем интересоваться, он и так знал. Эмоции выплёскивались из меня и, наверняка, захлёстывали и его.
Лар протягивает ладонь, я вкладываю в неё пальцы. Их тут же осыпают поцелуями.
Мужчина ведёт меня к столу, отодвигает стул, помогает сесть.
Моё сердце от волнения колотится так громко, что я пропускаю часть слов, обращённых ко мне. Ловлю лишь последние:
– Как тебе это удалось? – он смотрит пристально, подпирает голову рукой, словно она – тяжела и рухнет без опоры.
– Что? – не сразу понимаю я, комкаю салфетку от волнения, кусаю губы.
– Свести меня с ума… – он говорит это с совершенно серьёзным выражением лица, строго, чеканя. Так, что не остаётся сомнений в правдивости сказанного. – Заставить потерять голову… Меня… – протягивает руку, сжимает мои пальцы, прищуривается: – И знаешь, будь я хорошим, я бы сказал: «Беги, девочка! Беги без оглядки!», но я гад. Тебе не страшно?
– Нет, ни капельки.
Мне смешно. Я видела, как ведут себя гады, от которых нужно бежать: Никита Семенов продемонстрировал мне это на примере моей мамы. А Лар… С ним хочется сбрендить, сгореть, разлететься пеплом…
– Я тоже гадина, если верить некоторым…
– Вовсе нет, – Илларион мотает головой, и лунный свет, запутавшись в его густых волосах, подкрашивает их эльфийским серебром, делая мужчину, что сидит напротив меня, ещё более нереальным, – ты – ангел, – произносит серьёзно и грустно, сжимает мои пальцы, наклоняется и целует их, – посланный мне для искупления… Только вот, – наклоняется ближе, тон становится коварнее, – я ничего не намерен искупать. Наоборот, собираюсь примять пушок ангельских крылышек, растлить невинность…
О, знал бы ты, как невинность хочет быть растлённой.
– Растлевай, – даю карт-бланш, улыбаясь от души.
Я – его, слишком давно его. Другого в моей жизни и в моём сердце не будет. Нельзя так любить, я знаю, но люблю. До краёв. Переполнена им.
– Смелая, – улыбается хищно. – Выпьем? – берёт бутылку, что томилась до этого в ведёрке со льдом.
Набираю воздуха для признания:
– Это будет первый раз, когда я попробую алкоголь. Будь со мной нежным.
И прыскаю в конце фразы.
Красивые брови взлетают вверх:
– Оу! Всё настолько невинно?
Киваю, жутко краснея, прячу лицо за руками.
Лар ставит бутылку, отводит мои ладони и заглядывает в лицо – серьёзно и как-то даже грустно:
– Тот поцелуй, в гримёрной, тоже был первым?
Киваю, говорить нет сил – внезапно накатывает смущение, и вся давешняя смелость испаряется, растворяется в прах.
– Чёрт! – Лар лихорадочно ерошит свои волосы. – Я не верю – такая нереально красивая девушка… Сладкая, как сам грех… Да мальчишки должны были штабелями падать к твоим ногам!
Пожимаю плечами, ёжась. Становится холодно от того, что он не рад моей невинности.
– Может и падали, – говорю, глядя перед собой, рассматривая узоры на скатерти, – меня это не интересовало.
– Почему? – он безжалостен, он собирается вывернуть меня наизнанку, добраться до сокровенного. Что ж. Пусть. В конце концов, это всё и так для него.
Вскидываю взгляд, сталкиваюсь с его – взволнованным, горячим, странным.
– Глупый, – усмехаюсь, чувствуя себя сейчас на тысячелетие старше, – какой же ты глупый, демон. Потому что с тринадцати лет для меня никого не существовало. Только ты. Никто не имел права коснуться того, что принадлежит тебе, осквернить меня, забрать твоё право на первый поцелуй, первый алкоголь, первый раз…
– Стоп! – он вскидывает ладонь, прерывая меня. И я задыхаюсь, захлёбываюсь недосказанным откровением. – Ты хоть понимаешь, что творишь сейчас, маленькая дурочка? – Мотаю головой: не понимаю и не хочу понимать это со взрослого рационального ракурса: – Ты открываешься передо мной, полностью вверяешь себя, признаешься в таком…
– Разве это плохо? – в горле образуется колючий ком, глаза щиплет, и ослепительное счастье внезапно гаснет, тускнеет, меркнет…
– Это хорошо, – произносит он, и голос звенит, срывается, дрожит. – Слишком хорошо, Фенечка. Слишком много для меня. А я, видимо, ещё не настолько гад, чтобы… Чёрт, прости… – он прерывается и вдруг встаёт: – или настолько… потому что намерен испортить твой вечер.
– В смысле? – не понимаю я.
– Мы едем домой, – чеканит он. – Вернее, я отвезу тебя…
– Лар… пожалуйста…
Я не хочу. Не так. Ведь сегодня я должна была стать его… Познать… Принадлежать…
Но меня не спрашивают – меня дёргают вверх. На секунду я застываю в его объятиях. А он прижимает меня к себе так отчаянно нежно, будто запоминания, будто… прощаясь…
Потом подхватывает на руки и несёт назад, но уже не завязывая глаза…
В лифте мы стоим по разным углам, и я стараюсь смотреть только на его начищенные до блеска туфли. Не поднимаю глаз. У меня противно дрожат и холодеют руки.
Я не понимаю происходящего.
В машине мы напряжённо молчим. Он ведёт, я смотрю за окно, где промелькивает, будто пытаясь догнать и сказать что-то важное, брошенный недавно к моим ногам город…
Ненужный мне сейчас.
Единственное, что мне нужно – это знать ответ: что происходит? Почему Лар поменял планы?
Мы останавливаемся возле дома моей тёти, и тогда Илларион наконец произносит:
– Мы нужно будет решить кое-какие дела… – голос звучит потеряно и виновато, – мы не сможем видеться какое-то время, – внутри всё обрывается и летит в пропасть отчаяния, – но потом я вернусь за тобой, – и тут же взмывает ввысь. – Ты будешь меня ждать?
Он ждёт моей ответ, хотя и знает его наперёд:
– Да.
Тогда я не знала, что ждать придётся долгих четыре года…
– 8 –
Четыре года спустя,
за полгода до событий пролога
В методкабинете пусто – сегодня короткий день, все ушли домой ещё в четыре. И теперь здесь безраздельно царим я и громадная монстера – любимая «девочка» нашего главного методиста. Порой, когда я смотрю на то, как Эмма Анатольевна воркует с растениями, мне кажется, что она и впрямь знает какую-то магию. Иначе как бы из полудохлого кустика, который принесли сюда год назад, вырос настоящий тропический монстр.
Усмехаюсь своим мыслям, откидываюсь в кресле, разминая затёкшие руки… Кто там говорит, что офисная работа лёгкая?
Умм…
Старинные ходики на стене мирно тикают, тихонько гудит деловитый компьютер, но в целом покой не нарушается ничем. Обожаю поработать в тишине, когда никто не отвлекает. В квартире такой роскоши у меня нет. Хотя, какая там квартира – комнатёнка в малосемейке. Нашу общагу в городе иначе как «Скирдой» не называют. Каждые выборы новый кандидат в мэры обещает снести «это пятно с лица города», а «Скирда» и ныне там. Потому что, чтобы снести, нужно расселить жильцов. А это – сложно. В общем, работать лучше здесь, одной, в тишине. Потому что в общаге всегда ор, ругань, громкая музыка, смех.
За минувшие четыре года я научилась жить невидимкой. А по-другому в общаге нельзя. Чем меньше тебя видят и знают – тем меньше проблем у тебя в итоге. Поэтому я хожу в безразмерных балахонах, впрочем, очень уютных, стараюсь приходить домой затемно, а уходить рано утром. На работе всегда – самая первая.
Это мне ещё повезло – у меня вполне, по меркам «Скирды», фешенебельная комната. Даже санузел – пусть и совсем крошечный, но оснащённый всем необходимым, – таки есть свой. Не знаю, чтобы делала, если бы пришлось пользоваться общими удобствами. С моей-то брезгливостью. И если бы предыдущий хозяин не догадался поставить бойлер и отличные фильтры на воду, потому что с горячей водой да и вообще с качеством оной в общаге швах. А так у меня двадцать семь квадратов личного пространства. Где мне даже удалось создать уют и красоту. Хвала «Икеи» с её демонстрационными комнатами-«шкафчиками» и выгодной рассрочкой. Но… наслаждаться личным уголком я могу лишь несколько часов в день, проскользнув туда мышкой. По той же причине я не смогла завести кота. Несчастное животное бы страдало в небольшом замкнутом пространстве и раздражало бы соседей своим криком. Не-не, мне чужих хватает. А для някости – смотрю видосики с Басиком, которыми меня регулярно снабжает Татьяна. Бас стареет и болеет всё чаще, но по-прежнему не сдаёт позиций и держит хвост трубой…
Так, опять растеклась мысию по древу, у меня вообще-то фестиваль юных исполнителей на носу. И снова нужно переделывать сценарий…Включаю тихую музыку, делаю себе чай – так лучше работается. За эти четыре года, с тех пор, как я съехала от тёти, полюбила одиночество и тишину. Иногда и они роскошь.
Переписываю вступительную часть и опять с рычанием стираю. Не то! Слишком пафосно. Не трогает. Слова-слова, ну где же вы?
В методотдел детской школы искусств меня пристроила Тамара Михайловна. Увидела однажды раздающей флаера на улице и пригласила. А с комнатой в общаге помогла уже Эмма Анатольевна – у неё оказалось знакомых полгорода, один как раз съезжал из общаги в собственную студию. До этого я вынуждена была снимать комнатку у бабульки, мы там жили втроём. Девочки-соседки учились на менеджеров, так – спустя рукава. Даже уроки готовить нормально было невозможно. Это теперь у меня в распоряжении любой инструмент – играй не хочу. И пусть я попала на довольно престижную должность по блату, как принято говорить, но работаю в полную силу, потому что люблю то, что приходится делать. Хоть платят лишь полставки, одной нетребовательной мне вполне хватает. Потому что количество удобств перекрывает все недостатки… Правда, времени на личную жизнь совсем не остаётся – ведь кроме работы есть ещё и учёба, и всё это как-то удаётся совмещать.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.