Его марионетка

– 5 –

Как мерзко осознавать, что тот, кем полнится твоё сердце, застаёт тебя в таком положении. На меня словно выливают ведро помоев, буквально ощущаю, как стекает вонючая жижа…

Людка внезапно подчиняется, отпускает меня. А её брат продолжает пускать слюни и совершать непристойные движения жирным тазом.

Старшилов приближается, протягивает руку. Когда наши пальцы соприкасаются, меня будто обжигает. Не знаю, как хватает сил подняться. И наглости бросить на него взгляд. Налюбоваться. Последний раз…

Наверняка, я сейчас пала ниже некуда в его глазах.

Мимолётного взгляда хватает, чтобы задохнуться. Я и забыла уже, как сильно нужно вскидывать голову, чтобы встретиться с сине-фиалковыми глазами. Он изменился – как говорится, возмужал, заматерел. Взгляд подёрнулся корочкой льда – толстой и непроницаемой. От этого жутко. Вряд ли этот Илларион стал бы сочинять мелодии для глупой маленькой девчонки. Вряд ли играл бы с ней в четыре руки…

Все эти мысли вихрем проносятся в голове прежде, чем приходит главная: что он делает здесь? Может ли его присутствие означать…

– Феодосия Павловна, сейчас подъедет машина, садитесь в неё и ждите меня. Нам нужно поговорить.

Киваю на автомате, соображая, что это меня так вежливо выпроваживают. Не спорю, бреду к двери. После всего, что случилось, у меня в голове звон, пустота и потеря способности к анализу.

Где-то я читала, что день рождения – это наиболее тяжёлый период для любого человека. Он в такое время максимально уязвим, как истинный новорождённый.

Вот и я сейчас такая. Мало что понимаю. Кое-как добираюсь до ворот, где уже стоит огромная чёрная машина. В ней что-то хищное и опасное. Однако, завидев меня, водитель выбирается и вежливо распахивает передо мной дверь на заднее сидение. Забираюсь без вопросов. Сажусь, зажимаю ладони между колен и уставляюсь в одну точку.

Наверное, я пугаю водителя. Этого верзилу с очень недобрым лицом и страшным шрамом через щёку. Я – его. Он нервно барабанит пальцами по рулю и зачем-то говорит:

– Илларион Валерьевич велел ждать…

Киваю. У меня нет сил на слова.

Илларион появляется вскоре, садится рядом со мной, обдавая запахом сандала и морозной свежести – своего одеколона – и рождая в душе смутное волнение непонятного толка…

– Полагаю, – переходит к сути без обиняков, – у вас много вопросов. И главный из них: что я делаю в доме Семёновых?

Его голос. Раньше он кутал в тёплый бархат, сейчас – звенит сталью. Холодный голос человека, который не знает, что такое эмоции, не ведает слабостей. Я невольно ёжусь, замерзаю, даже обнимаю себя руками, но всё-таки отвечаю:

– Угадали.

– Трогай, – командует он и поднимает перегородку между нами и водительским сидением. Машина плавно начинает движение, а Илларион откидывается на сидение и прикрывает глаза: – Причина моего визита в эту семью – наследие вашего отца. Я не верю в эзотерику и шаманство, но тут готов согласится с тем, что оно проклято. Никита Семёнов взял часть долгов вашего отца на себя и – вместе с ними пришли проблемы. Сейчас уважаемый бизнесмен на грани разорения, в долгах и с кредиторами на хвосте. От него отвернулись многие партнёры. Странная ситуация.

Усмехаюсь:

– Это не проклятие, это возмездие. Жизнь справедлива.

Илларион бросает на меня слишком пронзительный взгляд – будто вскрывает скальпелем до недр души.

– Он причинил вам боль. Лично. Да?

Не отвечаю, отвожу взгляд. Пустота в голове медленно сменяется паникой и жаром. Странным жаром, который от лица отливает вниз и там тяжелеет. Сердце колотится и заходится. От мужчины рядом со мной слишком приятно пахнет. Он слишком желанен и запретен.

Открывает перегородку, просит водителя:

– Притормози у цветочного.

Выбирает не просто магазин – а один из самых дорогих бутиков в городе. Возвращается с нежным букетом. В нём улыбаются анютины глазки и звенят колокольчики – лёгкий, летний, полевой.

– С днём рождения, – говорит просто, протягивая это чудо мне.

Краснею до корней волос. Весь ужас, случившийся недавно, отходит на задний план. Есть только я, он и чудесные цветы. Как раньше была мелодия. Я настолько счастлива, что даже не могу подобрать слов благодарности.

– Теперь не больно?

Мотаю головой. Теперь хорошо. Даже слишком.

Мы ещё полчаса катаемся по городу – Илларион выспрашивает всё, как я жила эти пять лет. Ему есть дело. Я интересую его!

К дому тёти подъезжаю счастливой. Илларион выходит, открывает дверь и любезно целует мне руку, прежде чем отпустить.

Теперь я взрослая.

Уже можно.

Ему – трогать меня. Мне – терять голову и желать.

Впрахиваю на крыльцо, прижимая к сердцу цветы. Лерка встречает меня у входа. И я понимаю, что кузина наблюдала за нами в окно. Краснею, но скорее от удовольствия – меня видели с галантным мужчиной!

– Охренеть! – комментирует Лерка. – Как? КАК! Тебе удалось захомутать его?

Пожимаю плечами:

– Никак. Я просто пришла к Семёновым, а там он.

– Ну да, я несколько раз видела его с Семёновым в клубе. Они проходили сразу наверх, в вип-зону. Важные и деловые. Знаешь, как акулы над мелкой рыбёшкой. Могут сожрать всех в любой момент, но не сейчас… Блин, да я на него ещё с того твоего дэрэ запала. А сейчас он – ммм… От него так и разит опасностью и тайной. Помнишь, я говорила тебе, – тараторит без умолку, – что моё сердце занято, и ты оценишь мой выбор? Так вот, – тащит меня в гостиную, усаживает на диван, – речь шла как раз о нём, об Илларионе Старшилове. Фень, ты имеешь к нему подход. Ключики. Ты поможешь мне? Ведь поможешь?

Я не успеваю оценить масштаб катастрофе до того, как губы уже шепчут:

– Да.

Разум вопит: «Дура, ой, дура!», но слово уже вылетело, а оно – не воробей.

– Пойду, – встаю с дивана, – надо поставить цветы…

А в голове бьётся: зачем?

Наверное, я насквозь пропиталась благодарностью, так, что она отключает рациональную стерву и эгоистку…

Но главное – что скажет Илларион, если узнает об этой сделке?

***

Жизнь меня ещё не научила не бросаться пустыми обещаниями, учит Татьяна.

– Ну, ты и дура, Фенька! – чихвостит после моего рассказа. – Люди не вещи, чтобы другие ими распоряжались. А если мужчина не захочет с Леркой твоей быть, ты как его заставлять намерена?

Никак. Я красная вся выслушиваю её нотации – правильные, мозги вправляющие. Моё молчаливое сопение Татьяна понимает как надо и продолжает:

– Лучше делом займись! Ты туда поступать приехала, а не дела сердечные своей кузины решать!

– Так и есть, – соглашаюсь уныло.

На самом деле решать я ничего не собиралась. Потому что Татьяна права – люди не вещи.

– С матерью увиделась? – вопрос вышибает дух.

После того визита я звонила ещё дважды, на городской, но каждый раз девушка-горничная отвечала, что Мирослава Сергеевна занята и не может сейчас подойти. И, мол, как освободиться – сама перезвонит.

Не перезвонила. Ни разу.

Вздыхаю:

– Похоже, я ей не нужна. Она меня забыла и выкинула из сердца.

– Не спеши осуждать мать! – пеняет та, кого за эти пять лет я привыкла считать мамою тоже. – Ты не знаешь всех обстоятельств. Но поверь мне – ни одна мать не может забыть своё дитя. Тем более, из короткого общения с Мирой я поняла, что она тебя очень любит и дорожит тобой. Возможно, люди, которые окружают её, не позволяют вам видеться.

Татьяне удаётся пробиться к моей совести, и мне становится стыдно, что я подумала о маме плохо. Я же прекрасно знаю, кто такие Семёновы и на что они способны. Мне следует быть на её стороне.

– Ты права, – отзываюсь смущённо, – мне нельзя так говорить про маму. Уверена, мы ещё встретимся, и это будет самая тёплая встреча на свете!

Убеждаю себя в этом. Так легче глушить тоску и неверие. Именно потому, что знаю, в какие тиски попала мама, и понимаю, что так просто её не выпустят. Для Семёновых я – главная помеха и враг.

– Ну, всё, давай, – прощается Татьяна. – У меня там читатели некормленные да и проды сами себя не напишут.

Расцеловываемся, и экран гаснет. Видеозвонок закончен.

Татьяна права – я уже два дня в городе, а всё никак не доберусь до приёмной комиссии. Поэтому быстро собираюсь, несколько раз проверяю все необходимые документы и справки. Вроде бы всё. Пора.

Как же волнительно. Я бы хотела, чтобы в этот момент мама была со мной. Ведь когда-то мы мечтали о дне моего поступления и даже планировали его.

Так, не грустить. Не паниковать.

Как же страшно!

Выскакиваю, Светлана выходит из кухни, вытирая измазанные мукой руки передником.

– Куда опять собралась, не евши? – качает головой тётушка.

– Спешу, – приближаюсь, чмокаю в щёку.

– Стой! – командует она. – Я пирожков напекла, из дома не выпущу, если хотя бы несколько штук с собой не возьмешь.

Тётушка собирает мне перекус и буквально на ходу впихивает в сумку. И только после этого я, наконец, могу выскочить на улицу. Устремляюсь в сторону остановки, понимая, что совершенно не знаю, какой маршрут идёт в нужную мне сторону. До сих пор так и не удосужилась посмотреть и поискать.

Достаю смартфон, задаю голосовой поиск, просматриваю результаты, не сразу слышу, как меня окликают:

– Рубанова! Феня! Ты!

Оборачиваюсь – Тамара Михайловна, замдиректора школы искусств. Невольно расплываюсь в улыбке – такой тёплой и домашней кажется мне эта пожилая женщина, округлая, мягкая…

– Я, – говорю робко.

Женщина обнимает меня:

– Наслышана о твоей судьбе, девочка. Досталось тебе!

Мотаю головой – не хочу жалости, она унижает.

– Всё в порядке. Я вот поступать приехала. В консерваторию!

– Правильно! – поддерживает Тамара Михайловна. – Такой талант грешно в землю зарывать! – подхватывает под руку, заглядывает в лицо: – А поехали-ка со мной! Мне сейчас тебе рекомендацию напишем в лучшем виде. Василий Петрович, – это директор школы, подбрасывает память, – с радостью подпишет. Он о тебе часто вспоминал, когда ты уехала. Нам ведь некого стало на конкурсы посылать…

– А Семёнова?

– Шутишь!

Мы забираемся в автобус, садимся рядышком, и я вовсе глаза смотрю на родной, но так изменившийся город. Он кажется мне очень красивым. Самым лучшим на Земле.

Тамара Михайловна понимает и не отвлекает…

… В школе меня встречают, как дорого гостя. Сейчас каникулы, идёт ремонт, пахнет краской, но в кабинетах по-прежнему кипит жизнь – ребята готовятся к конкурсам, фестивалям… И на долю секунды острая зависть к ним пронзает меня. На какой-то миг я малодушно хочу вернуться в детство, когда за руку с папой шла по этим светлым и просторным коридорам, переполненная до краёв музыкой и счастьем.

– Рубанова! – это уже Василий Петрович. Он постарел и поседел, но всё такой же улыбчивый. Тоже раскрывает объятия, хлопает по спине. – Какими судьбами?

– Это я её взяла. Тёпленькой. Прямо на улице, – усмехается Тамара Михайловна.

– Замечательно! – восклицает директор. – Напомните выписать нам премию.

– Нам? – вскидывает брови Тамара Михайловна.

– Да, и мне тоже, – подмигивает он, улыбаясь, затем, приобняв за талию, обращается ко мне: – Фенечка, вы же окажете нам услугу и представите родную школу на областном фестивале исполнителей?

– Но я же… Как… – пытаюсь возразить. – Я же вроде не выпускница даже. Как же быть?

– Это фестиваль памяти Модеста Юрьевича, – поясняет директор, напоминая мне о моё строгом педагоге, который гонял нещадно и говорил, что не готова играть в четыре руки, – любой из его учеников может принять участие…

– А Людмила Семёнова будет? – зачем-то ляпаю я.

Директор и зам синхронно вздыхают, красноречиво отвечая на вопрос. А в меня будто вселяется бес. Он нашёптывает: вот твой шанс взять реванш вообще за всё. Потому что вряд ли её отец, как прежде, орёт на жюри… Несолидно. А значит…

Сердце колотится так, что я едва слышу свой голос, когда отвечаю:

– Согласна, – отрезая себе путь к отступлению.

– 6 –

За суетой, в которую окунаюсь в последующие дни, забываю о маме. Отвлекаюсь от боли. Хочу верить, что Татьяна права и только обстоятельства вынуждают маму не набрать меня, зная, что я в городе, у её родной сестры. Господи, да простого сообщения было бы достаточно! Сообщения, из которого бы следовало, что я всё ещё её дочь. Что тогда она отказалась от меня, потому что так было нужно…

Не выпускаю из рук телефон, а когда слышу звонок или звук SMS, кидаюсь коршуном на аппарат, каждый раз надеясь…

Даже сплю, засунув гаджет под подушку…

Мама… Мамочка… Ну почему так? За что ты наказываешь меня? Мне сейчас так нужна твоя поддержка.

Вон вчера ездила поступать в консерваторию. Рекомендация из школы искусств, конечно, сыграла роль, но и на прослушивании я не облажалась. Члены приёмной комиссии даже аплодировали мне. Я поступила! Сбылась мечта!

Вышла в коридор и начала привычно искать глазами в толпе маму… Там многие были с родителями. Их пришли поддержать. А меня – никто.

Когда сказала тёть Свете, она скупо похвалила меня:

– Молодец! Мы всегда в тебя верили!

И всё. Ни эмоцией больше. Я – не Лера.

Набрала Татьяну. Вот кто радовался и пищал и прыгал. И даже я смогла улыбнуться вместе с ней.

Подготовка к фестивалю занимает значительную часть моего времени. Тамара Михайловна лично берётся подобрать мне репертуар. А я – помогаю со сценарием. В городе, где осталась Татьяна, я активно сотрудничала с тамошним отделом молодёжной политики, готовила и проводила мероприятия, писала сценарии. Особенно мне нравилось создавать литературно-музыкальные композиции, переплетая поэзию, прозу и мелодии… Вот и сейчас я с удовольствием занимаюсь тем, что люблю… В честь Модеста Юрьевича, который не верил в меня.

Бегу из библиотеки с кипой книг: сборники поэзии, очерки о жизни музыкантов и композиторов, профессиональная литература – всё пойдёт в ход, мысленно уже сочиняю текст будущего фестивального вечера и со всего маху врезаюсь в высоченного мужчину. Как в каменную стену, ей богу. Фолианты летят на пол, и я сама едва ли не следую за ними. Меня ловят и произносят над ухом бархатным голосом:

– Осторожно…

Вскидываю глаза и тону в фиалково-синем взгляде. Сейчас чуть насмешливом.

– И куда вы так торопитесь, Феодосия Павловна? – интересуется поймавший меня мужчина, возвращая в вертикальное положение. – Насколько мне известно, вы давным-давно уже не являетесь ученицей этого заведения, – он обводит рукой помещение, в котором мы находимся.

– А можно мне встречный вопрос? – несмотря на вертикаль, мужские ладони с моей спины не исчезают и жгут через ткань блузки.

Илларион усмехается:

– Попробуйте…

Пробовать сложно, когда меня ведёт от запаха его одеколона, от ощущения силы, – такой рациональной, заботливой, – которой он сейчас будто делится со мной. Не подчиняет, нет. Приглашает принять…

И я наглею и дурею от красоты его нереальных глаз.

– Что вы здесь делаете? – выпаливаю.

– Преследую вас, – отвечает Илларион с коварной улыбкой, наклоняется к уху, щекочет дыханием: – Заметили, я всегда появляюсь в нужное время в нужном месте…

Он сейчас серьёзно? Потому да, заметила? И, если вдуматься, это серьёзный знак. Неприятный…

– Не нужно так напрягаться, – Илларион поддевает мой локон и забрасывает мне за ухо. Так легко, непосредственно, будто имеет право. А меня обливает жаром… – Разумеется, наши встречи случайны, но последнее время эти случайности так часты, что я начинаю видеть в них некую закономерность. Итак, я отвечу на ваш вопрос, если вы обещаете ответить на мой.

– Хорошо, – соглашаюсь, в конце концов, это честно.

– Вам, наверное, сложно поверить, но я тоже был когда-то учеником Модеста Юрьевича. Правда, недолго.

– Недолго? – вскидываю брови, вспоминая его виртуозную игру на моём дне рождения. Наверняка, лукавит и приуменьшает, набивая себе цену.

– Увы, – Илларион разводит руками, убирая их, наконец, с моей спины, и меня словно окунает в холод, даже ёжусь, а он, как ни в чём не бывало, продолжает: – Маэстро счёл меня совершенно бездарным и не стал тратить своё драгоценное время на такую посредственность…

– Вы шутите? – округляю глаза.

Илларион – посредственность? Я, конечно, когда столкнулась с ним впервые, была очень юна и совершенно очарована, но… ведь дело было не только во внешности, – в музыке, которую он написал, в манере игры, такой непринуждённой и лёгкой… Не может быть? Модест Юрьевич, конечно, специфический человек, но пропустить такой бриллиант просто не мог…

– К сожалению, не шутит, – вторгается в наш разговор третий собеседник, Тамара Михайловна. – Я лично утешала маленького Ларика, от которого отказался знаменитый педагог… – замдиректора обнимает Иллариона за пояс, будто по-прежнему хочет поддержать и утешить. – А теперь мы решили, что если приглашаем всех учеников нашего Модеста, то всех. Без исключения! Даже тех, кого он отверг. Так что, Ларик Старшилов, – так смешно даже мысленно называть его так, но не могу удержаться от этого «Ларик», теперь только так и стану именовать, – тоже участвует в нашем фестивале.

– О! Вы будете играть?!

Илларион воздевает руки в протестующем жесте:

– Боже упаси, марать память маэстро моей посредственной игрой. К тому же, я недоучка. Вернее, полный неуч. Так и остался на уровне тех азов, что Модест Юрьевич в меня заложил, – вот теперь точно лукавит! И цену набивает! – Так что я, лишь скромный зритель. А вот вашу игру послушаю с удовольствием. Вы ведь будете играть?

Киваю, прежде чем понять, что только что услышала? Илларион будет в зрительном зале! Мне предстоит играть для него! Это так волнительно, ответственно и… прекрасно.

– Разумеется, буду.

– Тогда я не за что не пропущу этот вечер…

Потом раскланивается и уходит.

А я… мне хочется хохотать и кружиться. И тяжесть последних дней сходит на нет.

Я буду играть для него.

Это ли не счастье?

***

День фестиваля жду с особым волнением – ведь я увижу маму. Людмила, встретив меня в вестибюле филармонии, куда мы все приезжали на репетицию, сказала презрительно:

– Ты в курсе, что жена моего отца тоже придёт? – и, дождавшись, что я растерялась слишком заметно, добавила: – Чтобы меня поддержать.

– Это мы ещё посмотрим, – буркнула я.

Не станет же мама, в конце концов, отворачиваться от меня, если я окажусь прямо перед ней? Глядя глаза в глаза – не солжёшь.

И вот теперь, стоя перед зеркалом в лёгком бледно-розовом платье – вчера выбирала его по видеосвязи с Татьяной (она, увы, сломала ногу и не сможет приехать поддержать). Выгляжу идеально. Наверно… Чёрт. Как же страшно!

Не перед одним выступлением так не волновалась. Потому что рядом всегда был кто-то из взрослых. А теперь – сама взрослая. Татьяна как-то обмолвилась, пребывая в философском настроении, что одиночество – это вообще удел взрослых людей. Наверное, пришла моя пора испытать это на себе. Тётя, дядя и даже Лера благословляют меня в гостиной. Со мной никто не едет – они не большие любители музыки, хотя, когда-то кузине купили рояль. Не такой крутой, как мне, но тоже отличный инструмент. Я имела возможность репетировать на нём.

– Сделай там всех! – напутствует Лерка. – Особенно, Семёнову эту, сучку.

Улыбаюсь, но натянуто и вымучено. Я бы хотела, чтобы сестра поехала сегодня со мной. И у меня даже была возможность её заманить – достало бы и намёка, что в зале будет кое-кто интересный ей. Но я малодушно промолчала. Иллариона оставляла себе как последнюю соломинку, как спасательный круг. Хотя и не уверена совсем, что он захочет меня поддержать. Зачем ему?

К зданию филармонии подъезжаю в раздрае. Коротко здороваюсь с другими участниками и их наставниками, что встречаются на ступенях. С завистью замечаю, что многих сопровождают родственники и друзья. Беру себя в руки – не думать, не сейчас… А то расстроюсь, собьюсь, запортачу всё на радость сопернице.

Вбегаю в просторный холл и… столбенею, наткнувшись на её взгляд – растерянный сейчас, но такой родной, такой тёплый…

Мама… Мамочка… Мамуля…

За эти пять лет она стала ещё красивее, как мне кажется. Впрочем, она всегда была самой красивой. Самой любимой. Даже в те моменты, когда я очень злилась на неё. Но сейчас… сейчас я прощаю всё-всё и кидаюсь к ней, раскрыв объятия…

Мама тоже робко шагает навстречу, и тут звучит окрик:

– Мирослава!

Мама вздрагивает, испуганно оборачивается – сзади стоит Людка, её пухлое лицо сейчас перекошено от злобы.

– Мирослава, – рявкает она, словно перед ней не взрослая женщина, а девочка на побегушках, – мы уходим! Эти снобы отказали мне в участии!

Мама мотает головой:

– Иди, Людочка, – говорит робко, будто заискивает, – я позже. Останусь с…

– Ты, кажется, забыла уговор, мамуля? – ехидно произносит Людка, и мама вдруг сникает, словно становится меньше, во взгляде промелькивает затравленность…

Одними губами она шепчет:

– Прости, – и, низко склонив голову, не глядя по сторонам, спешит к двери.

– Мама! Мамуля! Стой! – кидаюсь следом, но путь мне заступает широкая фигура Людки.

– Она не будет с тобой разговаривать, – ехидничает, – потому что тогда мой отец накажет её. А она очень-очень боится наказаний. Папа не щадит её… Последний раз, когда разозлился, заставил её отсос…

– Заткнись! – не выдерживаю я. – Замолкни! Однажды и ты, и твоя семейка – вы поплатитесь за то, что сделали с ней! – задыхаюсь. – Проклинаю тебя, дура, уродина, стерва!

У меня падает пелена, и как тогда, когда она разорвала ноты Иллариона, я кидаюсь на неё, валю на пол и начинаю колошматить головой о мраморные плиты, которыми устлан холл филармонии…

На глазах у интеллигентной публики, собравшейся слушать классику…

Мне что-то кричат…

Куда-то показывают…

Но я ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не желаю знать…

Сильные руки рывком дёргают вверх. Бархатный строгий голос над ухом приказывает:

– Успокойся! – но я по-прежнему вою и рвусь, вижу, как утаскивают Людку, и бешусь, что меня держат.

– Пустите! Немедленно пустите! Я убью её!

Но вместо свободы – получаю струю холодной воды в лицо. Отфыркиваюсь, брыкаюсь…

Меня куда-то бесцеремонно уводят, а точнее – почти несут, поскольку я вишу на своём спутнике и перебираю ногами. Кто-то противно гундит над ухом… Когда возвращаюсь в более-менее осмысленное состояние, пониманию – Тамара Михайловна.