- -
- 100%
- +
Школу искусств мама оплачивать перестала, хотя и обещала мне поговорить об этом с Никитой Дмитриевичем. Но в итоге – развела руками.
– Извини, малыш, – обычно говорит она, когда я поднимаю этот вопрос, – пока мы не можем этого себе позволить.
Без музыки я глохну, слепну, брожу в темноте…
Кроме того, мне приходится слушать, как Людмила терзает бедный инструмент. Мы участвовали вместе в нескольких конкурсах. Я знаю, как ей доставалось второе место – приезжал её отец и просто орал на всех, запугивал, угрожал. И жюри предпочитали не связываться. Моё первое мне всегда доставалось честно. И вот теперь она лишилась своего главного конкурента. Может претендовать и на первые места.
Мне не жалко.
Мне до зуда в пальцах хочется играть.
Дожидаюсь, когда она уезжает в торговый центр со своей няней – да-да, ей тринадцать, а у неё ещё няня, и моей мамой (с ней мама тоже чаще, чем со мной, и хотя Люда её ненавидит и унижает при каждом случае, мама не оставляет попыток выслужиться, завоевать доверие) – достаю единственные ноты, которые у меня остались: подарок коллектора с необычными глазами, расправляю страничку и сажусь к роялю.
Касаюсь клавиш и замираю, внимая задрожавшим в воздухе звукам. Как прекрасно! Даже глаза щиплет, так давно я не играла! Кажется, целую жизнь назад.
Пальцы парят над клавишами… Чёрное… белое… черное… белое… Но их соединение даёт не серый – радугу. Идеальную, абсолютную красоту. И я отдаюсь ей, растворяюсь.
Вспоминаю Иллариона, его мягкий смех, его низкий голос, его тёплые глаза… И будто снова играю с ним в четыре руки. И вокруг – как по волшебству – зал в нашем доме, под ладонями – белый рояль…
Невероятно!
Не думала раньше, что по музыке можно тосковать, как по живому существу.
И незаконченная мелодия расцветает новыми звуками, новыми нотами, новой тональностью…
Всё обрывается внезапно – резкой болью. Это Людка хватает меня за волосы и стаскивает со стула.
Увлёкшись, я не заметила, как они вернулись.
Моя мать стоит, закрыв себе рот руками, и просто наблюдает за происходящим.
А Семёнова треплет меня вовсю.
– Тварь! Скотина! – вопит она, дёргая мои космы туда-сюда. – Как ты посмела тронуть моя рояль! Я тебя убью!
Шарит взглядом, будто ищет, чем уязвить меня побольнее. И находит!
Прежде, чем я успеваю сориентироваться и встать с пола, она кидается к инструменту, хватает листок с нотами и рвёт его в клочья.
А у меня на глаза падает красная пелена…
Никогда никого не била. Букашку за свою жизнь не обидела. Да и вообще – мне претит насилие. Но Людка посягнула на святое, на глубинно моё. И поэтому когда я, тощая и мелкая, прыгаю на неё, от неожиданности она летит на пол. Я оказываюсь сверху и принимаюсь тузить. Изо всех сил. Кулаками. С воем, слезами. У меня нет даже слов, чтобы выразить боль, что разрывает сейчас изнутри.
Людка больше и крупнее меня, но сейчас орёт, как резанная, и не может дать мне отпор. Отчаяние удесятеряет мои силы.
– Ненавижу! Дура! Уродина! Бездарность!
Выплёскиваю накопившееся за эти дни и молочу изо всех.
Подбегает мама, хватает меня, брыкающую и воющую, и волокёт прочь. Я слышу, как плачущая Людка кому-то звонит. Наверное, отцу. Мне всё равно, что теперь будет. Что будет с мамой и со мной. У меня вырвали душу и разорвали её в мелкие клочья.
Закинув меня в комнату, мама запирает дверь и со всей силы бьёт меня по лицу.
– Что ты творишь?! – её серые глаза мечут молнии. – С ума сошла! Да Никита нас с дерьмом смешает.
Я сижу на кровати, держусь за горящую щёку и смотрю на неё со злостью:
– И так уже смешал! Дальше некуда! Людка обзывает тебя шлю… – осекаюсь, не в силах произнести это гадкое слово, – падшей женщиной! А ты с ней сюсюкаешь! В торговый центр ездишь! С ней! Не со мной! – выпаливаю в сердцах всё, что наболело за эти дни.
– Феня, – строго говорит мать, – я пытаюсь наладить контакт. Сделать так, чтобы тебе было комфортно. Чтобы были еда и крыша над головой.
– Мама! Мне некомфортно! Понимаешь! Мне ужасно! – подползаю к ней, обнимаю за талию, заглядываю в глаза. – Мамочка, давай уйдём отсюда! Нам не нужны такая еда и крыша…
Мать вздыхает, гладит меня по волосам, она уже успокоилась, унялась…
– Эх, доченька, не только это. Женщине нужен мужчина. Вырастишь – поймёшь.
– Мама, Люда уничтожила ноты, которые мне подарил Илларион! Понимаешь? Мой подарок! Другого такого не будет!
– Феня! Будь реалисткой! Этот Илларион уничтожил нашу семью, довёл нас до такого состояния. Из-за него твой отец пустил себе пулю в лоб. И хорошо, что у нас в доме больше ничего от него не осталось…
Мамины слова тонут в рёве – это Семёнов распахивает дверь в нашу коморку.
– Вон из моего дома! – орёт, глядя на меня. – Не слышала что ли, малолетняя тварь?
Он в два огромных шага преодолевает расстояние между нами, хватает меня за руку и тянет прочь…
Мама бежит следом, кричит:
– Никита! Никита! Остановись, прошу!
– А ты не лезь! – рявкает на неё. – Знай своё место! Сиди тихо…
Отбрасывает её, как тряпичную куклу, мама падает на пол и воет.
– Никита… – скулит она… – пожалуйста… Никита…
Её никто не слушает.
Меня продолжают тащить. Я воплю, кусаюсь, брыкаюсь. Споткнувшись, падаю на колени. Мужчина не обращает на это внимания, продолжает волочь, как тюк.
– Попробуешь ещё раз укусить, – он пресекает очередную мою попытку, фиксирует лицо за подбородок и смотрит на меня побелевшими от ярости глазами – огромный, страшный, – выбью зубы на хрен. Будешь шамкать, как старуха!
Поднимает меня за шиворот, как нашкодившего котёнка, открывает входную дверь и в буквальном смысле вышвыривает прочь.
Хорошо, что я падаю на газон. Ударяюсь не так больно. Сжимаюсь в комочек и плачу. Жизнь кончена… Я хочу умереть…
Прихожу в себя оттого, что мама гладит меня по волосам.
– Фенечка, девочка моя, вставай, вставай, милая, пойдём… – говорит она. – Никита смягчился. Он дал нам машину, я отвезу тебя на вокзал…
На маминой щеке красуется синяк – след Никитиной мягкости.
– Вокзал… – бормочу, плохо что-то соображая… – мы всё-таки уезжаем?
Точно? Вот же рядом мой рюкзак! Наконец-то!
Вскакиваю – откуда только силы берутся! – хватаю свои вещи и говорю:
– Не переживай, мама. Мы справимся, мы сможем. Мы есть друг у друга. Идём!
Протягиваю ей руку. Мама поднимается тоже, но губы её кривятся углами вниз в гримасе боли.
– Дочура, нет, – мотает головой, – не мы, ты уезжаешь. Ты, милая!
– Нет, мама, я никуда без тебя не поеду!
– Я не могу, милая, не могу. Я должна вернуться к Никите.
– Но куда я поеду? – глотаю колючий ком. – От нас же все отказались.
– Я позвонила Настасье Карловне, помнишь её?
Как же не помнить собственного преподавателя по этикету. Эту настоящую леди. Даже улыбаюсь от воспоминаний. Киваю.
Мама продолжает:
– У неё есть сестра. Одинокая. Бездетная. Не здесь, в другом городе. Она согласилась принять тебя. Поживёшь у неё, пока всё успокоится, милая. А потом я тебя заберу. Помни об этом, дорогая. Это не навсегда.
Я молчу. Как объяснить матери, что детское сердце разрывается от предательства? Стараюсь не плакать – боюсь, что из глаз потечёт кровь, а не слёзы.
Плетусь за мамой, волоча рюкзак по земле. Сажусь в машину, отворачиваюсь к окну.
Не хочу её видеть. Мне противны эти причитания:
– Фенечка… Ребёнок мой родной…
– Молчи, просто молчи, – прошу шепотом и выстукиваю на стекле утраченную мелодию…
Нет, не то, упускаю какие-то ноты…
Надо заново…
Снова не то. Неверно выбираю темп…
… Вообще-то я люблю поезда. Раньше мы часто куда-то ездили. Всегда бизнес-классом. В роскошных купе, где кроме нашей семьи никого не было. А теперь мама уговаривает проводницу взять меня под крыло, объясняет, что меня встретит подруга. Мол, еду отдыхать, а она работает, не может со мной.
Ложь. Всё насквозь ложь. Моя мамочка научилась лгать!
Никакая не подруга – чужая женщина, которую я увижу первый раз в жизни. Да и мать не работает.
Не смотрю на неё.
Не хочу видеть.
Проводница открывает мне дверь в своё купе, и я сразу забиваюсь в угол.
– Не хочешь помахать маме? – спрашивает пухлая белокурая женщина.
Обнимаю колени, притягиваю к груди, мотаю головой.
– Она мне не мать. Она убила мою маму. И отца тоже. Она украла у меня всё.
Глаза проводницы округляются, но она ничего не говорит. Вот и хорошо, я не способна сейчас разговаривать. У меня нет слов. Мой разум занят тем, что я ловлю ускользающие ноты. Плакать хочется, что не заучила наизусть… А теперь – ноты уносит ветер перемен. Слизывает одну за другой с нотной тетради памяти… Сдувает…
Мне кажется, он так же сдувает и уносит мои слёзы. Лучше я отплачу здесь, чтобы не плакать больше никогда. Там, в новой жизни я закрою сердце на замок, и тогда никто-никто не сможет меня обидеть…
По мерный стук колёс я всё-таки засыпаю. Проводница будит меня на рассвете:
– Вставай, малыш, ты приехала.
Киваю, торопливо иду умыться. Вернуться в купе не приходится – за дверью туалета женщина уже ждёт меня с моим рюкзаком.
Спрыгиваю на перроне незнакомого города. Какая-то женщина бросается ко мне. Она едва-едва похожа на Настасью Карловну, но сомнений в родстве нет.
– Привет, – протягивает мне ладонь, широкую для женщины, с полными пальцами без маникюра, – меня зовут Татьяна. Никаких тёть. И желательно на «ты».
Вымучено улыбаюсь, пожимаю руку.
Она перехватывает мой рюкзак и ведёт меня к старенькой иномарке. Эта женщина совсем без лоска, в отличие от сестры. На ней простые джинсы и растянутый свитер. Волосы небрежно собраны заколкой «краб». Обута в кроссовки не первой молодости. Лицо приятное, но обычное.
– Выше нос, малыш, – говорит она, садясь за руль и поправляя на мне ремень безопасности. – Откуда ты такая – тощая да смурная?
– Из ада, – отвечаю, хмыкнув.
– Ну… – тянет новая знакомая, трогая машину с места, – рая я тебе не обещаю. Но котофей у меня есть. Жирнючий, наглый, рыжий. Думаю, он тебе понравится.
Она подмигивает мне, и внутри что-то оттаивает. Что-то ответственное за радость и улыбку.
Мы едем по сонному ещё городку – вполне уютному, очень зелёному, малоэтажному.
Навстречу новой жизни, где мне заново придётся учиться мечтать…
– 4 –
За четыре года до событий пролога
– Эй, мелочь, выше нос и больше жизни! – Татьяна ласково щёлкает меня по лбу и фальшиво напевает: – Я ведь взрослая уже, восемнадцать мне везде…
Смеюсь. Рядом с моей приёмной мамой сложно грустить – она умеет заряжать позитивом.
– Ты снова все слова перепутала, – пеняю я.
Она разводит руками:
– Что ты хочешь, старческий склероз. Мне сколько лет-то уже! Это тебе восемнадцать!
– Ой-ой, не прибедняйся! – шагаю к ней, прижимаюсь к высокой мягкой груди.
Татьяна любовно ерошит мне волосы, потом, глянув из-за плеча, фыркает и разворачивает меня:
– Полюбуйся на этого наглеца!
Кот Басик с деловой мордой забрался в мой открытый чемодан и сейчас гордо возлежит на одежде, вылизывая лапы.
– Ну что с ним будешь делать, – притворно вздыхаю я, наклоняюсь и треплю пушистого супостата за ушком. – Третий раз уже гоню…
– С тобой хочет, – говорит Татьяна, и я замечаю в её глазах печаль. Мне тоже невесело и немного страшно.
Пять лет назад, приехав в этот старый домик на окраине крохотного курортного городка, я и не думала, что снова смогу полюбить и открыть кому-то своё сердце. Слишком уж оно было изранено предательством самого близкого человека, смертью отца и осколками счастья…
Но Татьяне удалось невозможное – она покорила меня. Ненавязчиво. Не лезла в душу, не давала ненужных советов. Просто была рядом. Раз за разом, день за днём пробивая стену моего отчуждения. Чтобы иметь право приглядывать за мной, ей пришлось оформить приёмного ребёнка. А маме – официально отказаться от своих прав. И Татьяне удалось примирить меня с этим решением мамы: типа, так надо для дела, временно, до тех пор, пока мне не исполнится восемнадцать.
Татьяна заботилась обо мне, как могла, став не столько родительницей, сколько старшим другом и мудрым наставником. Она оказалась очень простой и интересной. Писала любовные романы и продавала их в сети. Растила цветы и делала из них потрясающие букеты. А по выходным – любила собирать друзей у себя на заднем дворе. Повод всегда находился – хоть День взятия Бастилии. Словом, у нас всегда было шумно и креативно. Она даже умудрилась купить для меня пианино и помогла поступить в здешнюю школу искусств – пусть не такую шикарную, как в моём родном городе, но вполне приличную, с замечательными педагогами. В обычной школе тоже дела пошли на лад – Татьяна тут же вступила в родительский комитет и просто прожила со мной вместе все пять лет школьной жизни, разделила все беды и радости. Лишь об одном грустила, что я отшиваю всех мальчишек. А я просто всех мысленно сравнивала с ним… И все проигрывали… Об Илларионе, чудесном подарке и о том, как его уничтожили, я рассказала приёмной маме. Она лишь качала головой и обнимала меня.
Рядом с ней я была спокойна и счастлива. И даже то, что после подписания бумаг, мама не звонила мне и вовсе никак не связывалась, не столько расстраивало меня. Здесь, с совершенно чужим человеком, мне было тепло, как в далёком детстве. И пусть жили мы отнюдь нешикарно, зато дружно и весело…
А ещё у нас был Басик. Пушистый котофей покорил меня сразу и наповал. В первую же мою ночь в этом доме он запрыгнул ко мне на постель и начал деловито вылизываться. И когда я спросила: «Собираешься здесь спать?», посмотрел выразительно: мол, я и так здесь всегда сплю, но так уж и быть, тебе тоже разрешу.
Восемнадцатилетия я ждала и боялась. Ведь этот возраст означал, что опека Татьяны заканчивается, и мне нужно возвращаться в прежнюю жизнь. К тому же, как я не говорила себе, что мама предательница – всё равно скучала по ней. Очень сильно. Тётя Света и Лерка – кстати, с кузиной мы сдружились и часто переписывались и перезванивались через мессенджер – сообщили мне, что год назад мама официально стала Семёновой. Но, как добавила Лерка, не только по фамилии – по духу.
«Она Людку доченькой называет»…
Став старше, я перестала осуждать маму – она выкручивалась, как умела. В конце концов, женщине действительно нужен мужчина. Татьяна вон официально замужем не была, но у неё куча друзей-мужчин, которые всегда помогут, чем надо…
Я много раз представляла себе встречу с мамой и каждый раз волновалась.
Татьяна обнимает меня со спины:
– Не дрейфь, мелочь, – тепло выдыхает мне в ухо, – твоя мамка только рада будет. Вон ты какая красавица выросла. И умница! Школа с золотой медалью. Музыкалка на «отлично». И едешь не на шее сидеть, а в консерваторию поступать.
Это правда. Здесь, в крохотном городке, не было высших учебных заведений, а тем более таких специфических, как консерватория. А на моей исторической родине – есть. Вот и ещё один и поводов вернуться.
Татьяна всё-таки прогоняет Басика и ещё раз перепроверяет всё ли я взяла.
– Остальные вещи останутся здесь. Есть не просят. Приезжай в любой момент, – говорит она и немного суетится, прячет слёзы, несколько раз складывает и раскладывает одну и ту же вещь. – Всё будет на своих местах ждать тебя.
По традиции присаживаемся на дорожку. Басик трётся об уже закрытый чемодан, смотрит на меня зло: мол, уезжаешь, бросаешь, а я ведь до следующей встречи могу и не дожить!
– Тань, – я всегда называю её просто по имени, – ты будешь слать мне фотки этой морды? – треплю котяру, не могу оторваться.
– Всенепременно… Ну, дёрнули…
Татьяна сама хватает мой чемодан, я набрасываю на плечи рюкзак. Ещё раз окидываю взглядом гостиную со старомодной мебелью и огромными окнами, дающими много света…
Старенькая «Хонда» Татьяны ещё бегает. И сейчас она бодро везёт нас на вокзал. Из колонок льётся «Чиж» – моя приёмная мама любит русский рок, и меня на него подсадила…
На перроне мы прощаемся быстро, обе едва удерживаемся от слёз. Я долго машу рукой, а Татьяна идёт за поездом, пока может…
Я уехала из родного города в раздраее, а возвращаюсь с надеждой, что теперь всё будет по-другому. И загаданное сегодня желание уж точно сбудется. Ведь я не о чём не просила Фортуну целых пять лет…
Родной город встречает меня гораздо теплее, чем провожал. Тётя Света и Лерка буквально подхватывают меня, едва спускаюсь на перрон.
– Фенька! – тётушка расцеловывает в обе щеки. – Выросла-то как, похорошела!
Лера тоже тепло улыбается мне, шепчет на ухо:
– Ну, вот теперь-то, сестрёнка, мы сможем отрываться вместе…
Лера за это время успела окончить институт, выучилась на экономиста, но на работу выходит не спешит. Считает, что лучшая работа для женщины – удачное замужество. И тётя с дядей её в этом, увы, поддерживают.
Меня ведут к машине. Водитель вежливо открывает дверь. Тёть Света садиться вперёд, на пассажирское, мы с Леркой прыгаем назад.
Она зажимает меня, обвивает руками и говорит:
– Столько всего надо тебе рассказать. Я влюбилась! Когда ты его увидишь – ты меня поймёшь!
Тихонько усмехаюсь, чтобы не расстроить кузину. Для меня на свете существует лишь один мужчина, достойный того, чтобы отдать ему своё сердце – мой принц с фиалковыми глазами. Став постарше и невероятно тоскуя, я искала его в сети – хоть какую-то информацию, зацепочку… Ничего. Кроме той страницы на сайте коллекторского агентства с единственным фото и скупыми фактами биографии. Там был номер телефона. Однажды я набралась смелости и позвонила, ответила девушка: «Коллекторское агентство “Возврат”, слушаю вас»… Бросила трубку, расстроенная. Единственный номер оказался корпоративным.
Илларион…
Порой, мне казалось, что он просто приснился – слишком нереальный, идеальный, похожий на мечту…
Погружённая в воспоминания, не слышу, что говорит Лерка. А между тем мы подъезжаем к их коттеджу. Тётя Света со своим мужем жили беднее, чем мы, зато сейчас их дом кажется мне невероятно уютным и тёплым. Я полюбила небольшие дома, в которых царят гармония и любовь.
Меня обустраивают в одной из гостевых комнат, здесь принимаю душ, переодеваюсь… И прислушиваюсь к тому, как тихой поступью в сердце пробирается счастье… Чтобы оно воцарилось там полновластно, мне осталось немного – увидеть маму.
Тёть Света перехватывает меня уже в прихожей:
– Убегаешь? Даже не пообедаешь?
Немного смущаюсь:
– Пока не хочу. Слишком волнуюсь.
Тётя Света смурнеет.
– К матери?
Киваю.
Она вздыхает:
– Мирослава сильно изменилась, Фень. Они сломали её. Она совсем отдалилась от нас. Не общается. – Снова глубокий вздох. – Это я виновата. Родную сестру с ребёнком за борт выкинула. Ничего, потеснились бы, ужались… – Смахивает слезу, обнимает меня: – Прости, ребёнок. Если сможешь – прости.
– Да что вы, тёть Свет, – ласково хлопаю женщину по спине. – Вы не виноваты. Да и не смогла бы мама у вас жить. Вы же знаете – она к другой жизни привыкла. Её искала.
Тётушка качает головой:
– Ты такая добрая девочка, Фень. Другой бы обозлился, отделился бы от всех.
Улыбаюсь, вспоминаю Татьяину науку: «Тратить жизнь на негативные эмоции – себя не уважать»…
– Я пойду, – говорю, – всё-таки сегодня мой день рождения. Для мамы это всегда был особенный день.
Утешаю себя, потому что за пять лет мама ни разу не поздравила меня.
Пока такси везёт меня к логову Семёновых – я по-прежнему называю это жилище так – смотрю в окно и загадываю: какой будет наша встреча? Какой стала моя мама? Она у меня всё-таки очень классная. Вон, даже Семёнов, в конце концов, женился на ней, хотя и обзывал сначала всякими гадкими словами…
И вот я уже стою у ворот. Вся дрожа, нажимаю кнопку звонка.
– Назовите себя, – требует голос в домофоне, висящем у калитки.
– Феодосия Рубанова, – представляюсь.
– Вы к кому? – продолжает всё тот же безэмоциональный, будто металлический голос охранника.
– К Мирославе Руб… Семёновой, – быстро поправляюсь: новая мамина фамилия неприятно царапает болючими воспоминаниями, – её дочь.
В домофоне шорох, какие-то переговоры – слов не разобрать – и наконец ответ, выбивающий почву из-под ног:
– На ваш счёт распоряжений не было. Я не могу вас впустить.
Мне хочется кричать и колотить в калитку ногами: как так! Там моя мама! Вы не имеете права прятать её от меня. Уже набираю воздуха, чтобы выпалить всё это, как раздаётся:
– Извините, сейчас молодая хозяйка примет вас.
С тихим щелчком калитка открывается. Я с опаской ступаю на вымощенную камнем дорожку, ведущую к массивной входной двери. Дом Семёновых за эти годы обветшал, стал каким-то приземистым, но по-прежнему выглядит мрачным замком.
Дверь мне открывает девушка – не видела её раньше – в униформе горничной и фартуке. Проходится по мне равнодушным неживым взглядом, машет куда-то вглубь помещения:
– Идите, Людмила Никитична вас ждёт.
Прохожу.
Людка сидит на диване в гостиной и рассматривает свои ногти. Она так раздалась и поширела, что ей не дашь восемнадцати. Громбаба лет тридцати. Яркий макияж лишь добавляет возраста.
Смотрит на меня, как на букашку, ухмыляется.
– Чем мы обязаны визиту такой великосветской особы? – ехидно спрашивает она.
– Ты знаешь, – отвечаю резко, потому что не настроена на дебаты с ней, – я приехала к маме. Где она? Хочу с ней поговорить?
Людка смеётся, отсмеявшись, вытирает слёзы.
– Маме? Не помню, чтобы в этом доме была твоя мама. Если ты имеешь в виду жену моего отца, – она делает бровками, – то, насколько мне не изменяет память, она отказалась от своей сумасшедшей дочурки ещё пять лет назад. И правильно сделала.
– Я хочу поговорить с матерью! – меня начинает бесить эта расфуфыренная тварь.
Люда разводит руками:
– Её здесь нет. Твоей матери. А жена моего отца уехала в клинику на осмотр.
Меня пронзает страх – осмотр! Что с мамой? Кажется, последнее я выпаливаю вслух.
– У неё очень нестабильная психика, – равнодушно-издевательски отвечает Люда. – После того, как её сумасшедшая дочь набросилась на меня, отцу пришлось её немножко… поучить. С тех пор она стала дёрганной. Первое время каждого шороха боялась, вздрагивала, плакала… Отцу пришлось лечить её. Теперь не может без терапии.
Сжимаю кулаки. Что эти твари сделали с моей мамочкой? Она была такой хрупкой, такой слабой, конечно, разве она могла противостоять верзиле вроде Никиты Семёнова и его деток.
Кстати, о детках. В гостиную – в буквальном смысле – выкатывается Тимофей. Этот кусок жира уже не может передвигаться сам. Ездит на специальном кресле. Завидев брата, Людка расплывается в улыбке.
– Тим, – радостно говорит она, – смотри, кто к нам пришёл! – стреляет в мою сторону глазами. – Помнишь, Феню?
Тот кивает, пуская слюни.
– Помнишь, что ты хотел с ней сделать? – она повторяет то похабное движение, которое демонстрировал Тимофей, когда я появилась в этом доме.
Когда ты вырастишь, мой сын трахнет тебя.
Тогда я не понимала, что это значит. Сейчас – понимаю и в панике оглядываюсь, высматривая пути отступления.
Но стоит мне сделать шаг, как Людка ставит подножку, и я лечу прямо под колёса кресла её брата.
– Куда собралась? – говорит она, буквально наседая на меня. – Веселье только началось! Слышала, у тебя сегодня день рождения. А у Тима есть для тебя леденец! Да, братишка?