Измена. За что, любимый?

И подмигиваю, перебиваю в воздухе пальцами с красным маникюром.

Молодой человек трогательно краснеет, бормочет:

— Хорошо, — и поднимает передо мной шлагбаум.

Вхожу в лифт, нажимаю седьмой этаж. Еду и жалею, что эта Карина не работает у нас в фирме. Так было бы проще. Я могла бы их застукать. Но это же Гена — он не может быть так глуп и банален. Его схемы почти всегда тонки и изысканы.

Поэтому придётся заниматься тем, что я так не люблю — выяснять отношения. Особенно, сложно с ним. У него всегда — железная аргументация и умение донести её. А иногда просто заткнуть мне рот поцелуем… Ах, как он целуется — чаще всего агрессивно, жёстко, подчиняя… И я теряюсь в этих поцелуях. Они выбивают все посторонние мысли из головы, остаётся только выгибаться, стонать ему в губы его же имя и умолять не останавливаться… Он настроил моё тело под себя. Научил загораться с одного прикосновения. Показал высшее удовольствие… Ведь падая с небес в его объятия, я всегда натыкалась на лучистый, полный восторга, взгляд…

Как можно так врать? Даже в постели? Когда обнажены не только тела, но и души? Или, может, душой обнажалась только я.

Выхожу на седьмом этаже.

Его кабинет в конце коридора. И я медлю, оттягивая роковой момент.

Мне нужно собраться с силами. Мне нужно выбраться из кокона очарования, в котором я пребываю до сих пор.

Смело посмотреть в глаза. Спросить главное.

Давай, Саломея. Ты сможешь!

Открываю дверь, вхожу походкой от бедра.

Секретарша дёргается, чтобы остановить меня, но я осаживаю её одним только взглядом.

— У меня дело жизненной важности, — чеканю и толкаю дверь в уже непосредственно в его кабинет.

Сдержанная лаконичная классика. Элегантная строгая мебель. По стать хозяину.

О, сколько раз я уже успела осквернить это святилище своими порочными криками. Когда большой босс Гена раскладывал меня на этом огромном массивном столе… Хочу повторения! Мечтаю просто! Вернее, раньше мечтала. А теперь... Хватит об этих глупостях. Домечталась!

— Мэй? — вскидывает брови Геннадий, отрывая взгляд от монитора.

И нежное интимное обращение больно царапает меня. Мне нравится, как это звучит в его исполнении — низким, бархатным, чуть хрипловатым голосом: Мэй… Мне всегда хватало, чтобы завестись. Вот и сейчас приходится прогнать непрошеное возбуждение. Как и желание коснуться этого предателя, провести рукой по щеке, тронуть волосы…

— Зачем ты здесь? — встаёт из-за стола, складывает руки на груди. Холодный строгий биг-босс. Такой он тоже заводит меня. — У меня ещё много дел.

— А я быстро, — криво ухмыляюсь и шагаю вперёд, стараясь игнорировать запах его туалетной воды смешанный с дорогим табаком — запах моего мужчины… — Занесла тебе кое-какие бумаги.

— Бумаги? — удивляется он. — Разве я что-то забыл?

— Ага, — хмыкаю я и ныряю рукой в тот самый жёлтый конверт, что судорожно сжимаю в руках, вытаскиваю на свет божий снимки и кладу веером перед ним — сначала фото, потом документы, — сообщить мне вот об этом…

Он бросает взгляд на разложенный перед ним фактаж и… бледнеет…

— Мэй… — прямо слышу, как на его языке крутятся стандартные отмазки: «Ты всё не так поняла!», «Я тебе всё объясню», «Она ничего не значит…» Никогда не думала, что мы дойдём до этого.

Давлю слёзы, заталкиваю в себя крик и произношу почти спокойно:

— За что, любимый?

Смотрю в его глаза, прежде такие родные и полные нежности, и всё ещё не могу поверить, что человек, которого так люблю, предал меня.

— О чём ты?

Противно, что он всё ещё играет: пальцы дрожат, взгляд растерянный, как будто и впрямь не понимает. Только снимки, разбросанные на столе, говорят сами за себя…

Не желаю слушать его оправданий. Не собираюсь прощать. Разворачиваюсь и ухожу.

Я умею быть сильной и не плакать. Научилась после смерти отца. Мы с папой были особенно близки, даже с матерью у меня никогда такого не было. Словно две половинки одной души. И когда он… ушёл, то будто часть меня отмерла. Навсегда. Как такое могло случиться с ним, с моим папочкой? Уже три года я задаю вселенной один и тот же вопрос. Как? Такой большой, сильный, упрямый… Буквально сгорел. И врачи в лучших клиниках мира только разводили руками. Правда, упёртость моего отца помогла ему продержаться до моей свадьбы…

Отлично помню тот день, когда он позвал меня в палату и сказал:

— Саломея, ты выходишь замуж. Я уже всё устроил.

Моё сердце тогда чуть не разорвалось от счастья. Я ведь была влюблена в Рустама по уши. И чувства оказались взаимными. Мы даже поклялись под звёздами всегда быть вместе. Рустам очень трепетно ко мне относился. Он ведь старше, опытнее. Поэтому берёг меня до свадьбы. А мне восемнадцать, гормоны шпарят, любимый мужчина рядом. Я злилась на него, обижалась тогда за это «ни-ни». И вот теперь он, видимо, поговорил с отцом. Рустам — настоящий мужчина.

— Папа. Я так рада! — сжала его ладонь, почувствовала, как влажнеют глаза.

— Правда? — удивлённо переспросил он. — Ты ведь даже не спросила: за кого?

Усмехнулась:

— А разве есть варианты? — счастье распирало меня. — Рустам и я…

— Какой ещё Рустам? — отец наморщил лоб, припоминая.

— Каримов, конечно, — подсказала я, не понимая, как он может не знать.

— А причём здесь Каримов? — отец прямо таки разозлился. — Разве я не говорил тебе, чтобы ты держалась от этого прощелыги подальше?

— Он не прощелыга! — вступилась я.

— Ну, скамер, — фыркнул отец. — Одного другого не лучше.

— Папа, ты как маленький! Скам[1] будет существовать, пока людям будет хотеться быстрых халявных денег. А это будет всегда! — я не видела ничего зазорного в том, чем занимается любимый. — Есть спрос — есть предложение. Разве не так работает бизнес?

— Не так, Саломея, совсем не так. Это — паршиво и гадко. Обман, подлог, аферы всякие. Этому я тебя учил? Не понимаешь что ли, у таких людей — один шаг до криминала. До серьёзного такого. С убийствами. Уж поверь мне.

— Пап, ты утрируешь!

— Нет, дочур, я предупреждаю и уберечь тебя хочу. Думаешь, он с тобой потому, что любит? Да нет, денюжки он твои любит, приданное твоё…

И тут мне доходит — значит, тот за кого он собирается меня отдать — не Рустам?

— За кого же я должна выйти замуж?

— Сейчас узнаешь, — отец потянулся к селектору — даже в палате без работы не мог, — он уже здесь? — бросил в аппарат. — Да, — раздалось с той стороны. — Пусть войдёт.

И он вошёл.

Я так и осталась сидеть с открытым ртом.

Серьёзно? Папин помощник Генка Букреев? Это шутка?

Гена никогда не нравился мне. Даже не так. Я не воспринимала его всерьёз. Обслуживающий персонал, не более. А значит, невидимка. Недостойный моего внимания. К тому же, на фоне яркого и обжигающе красивого Рустама, Гена казался мне блёклым, невзрачным, почти уродливым.

Поэтому я вскочила и заявила, уперев руки в бока и игнорируя то, что отец болен и прикован к постели:

— Ты хочешь сказать, что я должна выйти замуж за него? — ткнула пальцем в мужчину. — Он же старый! И страшный… И вообще — он же твой работник.

— Ты выйдешь за него! — строго сказал отец. В голосе звенела сталь. Он впервые говорил со мной в таком тоне.

— Ни за что! — закричала я и топнула ногой. — Вы повезёте в ЗАГС мой труп!

Сказала и пулей вылетела прочь. Меня душили эмоции, я давилась слезами и захлёбывалась гневом. Как? Как любимый отец мог со мной так поступить? Почему? За что?

— Саломея Львовна, постойте! — окликнул меня Геннадий Букреев, выскочив следом.

— Уйдите, Геннадий, прошу! — я зажмурилась и замахала на него руками. Чтобы не приближался. Он поднял руки в примиряющем жесте — мол, спокойно. Я тут.

— Давайте всё обсудим, — спокойно проговорил он.

Этот Гена. Он всегда был таким. Спокойным. Ледяным. Без единой эмоции. Словно аппарат какой-то. Его включали в нужное время, и он безупречно выполнял возложенные на него функции. И выглядел так же — идеально отутюженные рубашки, сшитые на заказ костюмы, начищенная до блеска обувь, гладкая причёска. Никогда не видела его взъерошенным или расхлябанным. Всегда собранный, строгий, очень взрослый — аж на двенадцать лет старше меня. Он пугал и отталкивал.

— Нам нечего обсуждать, — помотала головой. — Уходите.

— Сначала выслушайте меня, а потом прогоняйте, — сказал он с той же сталью в голосе, с какой недавно говорил отец. И я съёжилась. Я не умела возражать взрослым, властным мужчинам. Привыкла жить за их широкими спинами, не думая ни о чём.

— Хорошо, — кивнула, судорожно сглотнув.

— Я не стану вас щадить и скажу прямо: вашему отцу осталось недолго. Да что там — он держится на чистом упрямстве. На заботе о вас. Потому что пока не решил, кому вверить свою фирму. Поэтому мы с ним всё обсудили. Если я стану членом вашей семьи, никто в совете директоров не станет возражать, против моей кандидатуры на посте генерального. А вы — останетесь главным держателем активов с правом подписи. Поймите, мы с вашим отцом очень долго всё выстраивали. Нельзя запустить в это дело других. Нельзя позволить, чтобы всё рухнуло из-за капризов одной девчонки.

— Из-за капризов! — я сжала кулаки. — Где вам, бесчувственному, понять, что в восемнадцать лет капризы — это нормально. Эмоции — это нормально. Желание быть любимой — то же.

Тогда я, наверное, впервые расплакалась перед ним.

Он молча вынул платок и протянул мне.

— Не усугубляйте всё, — пожурил строго, вместо поддержки. — Если хотите, можем потом развестись. Я же останусь вашим помощником, пока вы сами не сможете возглавить фирму.

Вытерла слёзы и кивнула. Его железная логика начинала прогибать меня.

— Хорошо. Только запомните это.

— Конечно, — согласился он. И я уже было рванула в сторону, когда Гена схватил меня за руку и посмотрел прямо в глаза: — И почему вы решили, что не будете желанной и любимой?

— Потому что вряд ли вы способны на подобное…

— А вы проверьте.

То был вызов. Я его приняла.

Отец успел устроить мне роскошную свадьбу и буквально через два дня умер. А Гена… не собирался со мной разводиться, как обещал. Впрочем, очень скоро я и сама уже не хотела развода… Но теперь я понимаю все его мотивы, настоящие, а не те, что он лил мне в уши. И даже скоропостижная смерть отца принимает другой — более зловещий — окрас. Теперь мне кажется, всё было неспроста. Продумано и просчитано заранее. Недаром мама так плакала на свадьбе. Недаром поругалась с отцом из-за Гены. Материнское сердце не обмануть… Она чуяла, какому опасному продуманному чудовищу в лапы меня отдали.

Накатывает запоздалый страх. Три года я жила с лживым монстром, с тонким лицемером, слишком умным, чтобы я могла поймать и разоблачить его. Спасибо мамочке. Неизвестно, что было бы дальше. Вдруг — моя смерть.

Ёжусь, хотя в салоне машины тепло. Смотрю за окно. Теперь уже без слёз. Чётко понимая, что надо делать — разводиться и выдирать его из своей жизни. Навсегда.

Мои размышления прерывает сообщение в мессенджере: «Не смей ехать к матери. Это опасно!»

Да пошёл ты! Вот почему всё это время он настраивал меня против мамы. Пазл теперь собирается. Бросаю в чёрный список. Баню везде, где можно. Не хочу слышать!

Раздаётся звонок. Номер неизвестен, хотя я знаю, кто звонит.

— Гена, — говорю, всё-таки снимая трубку, — не звони мне больше! Не хочу… Ничего от тебя не хочу!

— Мэй, не дури! — требует он. — Ты не позволила мне ничего объяснить. — Голос срывается, Гена явно взволнован. — Мэй, всё не так…

— Ген, прошу! Ты же умница! Гений! Не скатывайся в банальщину! А то получается, как в дурном анекдоте.

— Хуже, Мэй, куда хуже… Она это специально.

— Ой, всё! Так и знала, что переведёшь стрелки на маму. Не смей! Слышись, не смей забирать у меня последнего родного человека. И не звони мне. Всё.

Отбиваю вызов. Меня колотит мелкой дрожью. Хочется одновременно плакать и убивать. В душе ещё всё дрожит и тянется к нему. Глупая надежда требует выслушать, дать шанс. Но я душу её, затыкаю ей рот. Нет! Боли и так слишком много. Не хочу ещё больше, иначе просто не выдержу…

К родительскому дому подъезжаю в полном раздрае. Но когда массивные ворота закрываются — вздыхаю с облегчением. Словно материнские объятия смыкаются за спиной. И ничего больше не страшно. Мама спасёт и убережёт от всех монстров мира.

Она встречает меня на пороге, обнимает, прижимает к себе.

— Не плачь, девочка, — гладит по спине, — он не стоит твоих слёз. Ни одной слезинки.

— Мама, почему? Почему?

— Потому что люди бывают подлыми, малыш. Бесцеремонными. Беспринципными.

— Как отец мог так доверять ему?

Мама горько хмыкает:

— Ты знаешь, каким очаровательным бывает Гена. Как он умеет убеждать, — мама ерошит мне волосы. — Идём, девочка. Напьёмся и забудем этого урода. Я уже подключила лучших адвокатов. Букреев не получит от нас и копейки. Уйдёт с тем, с чем пришёл — то есть, с голой задницей. А то ишь — королём себя возомнил. За чужой счёт.

Мы обнимаемся и идём на кухню. Мама достаёт из шкафчика вино, разливает по бокалам. Давненько мы с ней не сидели вот так. Как мать и дочь.

— За свободу! — говорю я.

Чокаемся.

Мама цитирует:

— Пусть плачут те, кому мы не достались! Пусть сдохнут те, кто нас не захотел!

Усмехаюсь:

— Воистину.

Мы пригубливаем ещё по глотку.

И тут у мамы звонит телефон. Она хватает гаджет немного нервно, подносит к уху и как-то слишком агрессивно произносит:

— Алло. Да. Поняла. Не пускайте его. Если что — вызывайте полицию.

— Что там такое?

— Генка… Примчался следом за тобой. Дерётся с охранниками…

— Генка? Сейчас?

Это странно, потому что для Гены не было ничего важнее работы. Мир мог рухнуть, а он сидел бы в офисе и постоянно обсуждал бы что-то по телефону…

— Они ведь не пропустят его?

— Не волнуйся, девочка, не пропустят. Этот дом — настоящая крепость. Он должен был знать.

Именно. Тем страннее и безумнее его поступок. А странные безумные поступки — не в характере Гены. И часть моей души снова рвётся к нему. Он там подрался. Возможно, ранен. Может, ему нужна помощь?

— Не думай о нём, малыш, — мама хлопает меня по руке. — Мне тут звонил Рустам. Спрашивал о тебе. И знаешь что… Сходи с ним на свидание. Помнишь же — клин клином.

Да, клин клином. Я попробую. Может, и впрямь получится начать всё с чистого листа.

С такими мыслями иду в свою комнату, падаю на кровать и пялюсь в потолок.

Я дома.

Больше ничего плохого со мной не случится…

_________________________

[1] От английского scam — афера, мошенничество. Чаще всего — в интернете или с помощью средств коммуникации.