- -
- 100%
- +
— Выполняйте то, что велел Геннадий Иванович.
— Есть выполнять, — козыряет безопасник и помогает мне выйти из машины.
Бегу в дом, где на крыльце меня уже встречает мама.
— Саленька… Девочка… Как же так? — обнимает меня. Я утыкаюсь ей в плечо и даю волю слезам. Мама заводит меня в гостиную, усаживает за барную стойку, которая отделяет комнату от кухни и сама бежит делать мне чай.
Меня бьёт дрожь и поздний откат. Как же мерзко было то, что происходило сегодня. За всю мою жизнь мужчины, окружавшие меня, относились ко мне с трепетом, берегли и лелеяли. Я впервые столкнулась с неприкрытой мужской агрессией и испугалась до чёртиков…
Кто бы знал, как мне сейчас хотелось к Гене — большому, сильному, надёжному. С ним всегда была уверенность, что никакие беды мира не коснуться меня. Они просто разобьются о каменную глыбу — моего мужа, как волны бьются об утёс…
Рука сама тянется в сумочку за телефоном.
Плевать на всё. Я готова простить даже измену. Принять его сына. Пусть… Лишь бы он был рядом. И это чувство защищённости, к которому я так привыкла. Только сейчас понимаю, почему мужа и жену называют половинками. Действительно, чувствую себя сейчас ополовиненной и слабой. Немощной. Одинокой…
Мама ставит чай:
— Тише, малыш, уже всё в порядке.
Мотаю головой:
— Ни черта не в порядке, мам… — и скулю, как побитая собака, — не могу без него…
Понимаю, что в плаче моё лицо некрасиво кривится, но мне сейчас не перед кем красоваться…
— Сэлли, детка! — раздаётся сзади.
Или есть перед кем? Ведь таким именем меня называл только один человек. Оборачиваюсь и… залипаю. За эти три года Рустам возмужал, повзрослел, сейчас его щёки покрывает лёгкая щетина. Его не портит. Только делает ещё красивее. Я и забыла, как он хорош. Яркая, харизматичная, восточная внешность…
Сползаю со стула, кидаюсь к нему. Мне сейчас нужно в мужские объятия. Нужно спрятаться, нужно быть беззащитной, чтобы мужчина встал между мной и действительностью, как щит.
Рустам обнимает меня одной рукой, прижимает к каменной груди, гладит по спине. В другой — сжимает букет пионов. Белых и розовых. Зефирных. Моих любимых. Он помнит, какие цветы я люблю. Как трогательно. Он прибежал ко мне сам, узнав, что я чуть не пострадала. А Гена — нет. И это больно царапает по и так раненной душе.
Пионы пахнут одуряще сладко, приторно, забиваются в нос. К горлу подступает тошнота. Закрываю рот рукой, выскальзываю из его объятий и опрометью мчусь в туалет. Едва склоняюсь над унитазом — как меня выворачивает наизнанку. Сознание мечется, отыскивая причину… Чёрт. Похоже у моей тошноты тот же корень, что и у задержки. Уже на три недели.
Нет…Нет… Почему сейчас?
Вместо радости, которую испытывает женщина, почувствовав подобные симптомы, меня охватывает отчаяние. Кое-как встаю и дотягиваюсь до аптечки. Как раз здесь, на первом этаже, в туалетной комнате у нас хранилась основная масса лекарств. Для них — специальный шкаф, который мы называли аптечкой. С тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, мама всегда держит тут тесты.
Достаю один из них, торопливо вскрываю, использую, жду, считая секунды. И… боясь узнать результат.
Реальность не щадит меня — конечно же, две полоски.
— Чёрт! — шарахаю продолговатую белую штучку об стену. Я же принимала эти дурацкие таблетки. Так почему? Может, ошибка? Пробую ещё один, потом ещё… Результат тоже.
С тихим воем сползаю на кафельный пол, лохмачу пальцами волосы. Что мне делать теперь? Что делать?
В памяти всплывает недавний разговор с Геной. Мы лежим на кровати после бурной страсти. Отголоски яркого оргазма ещё звенят в организме, наполняя каждую клеточку счастьем.
— Генка, — веду пальцем по мускулистой груди, очерчиваю чёткий рельеф мышц, пересчитываю кубики пресса, — я так тебя люблю…
— Спорим, я сильнее, Мэй? — он переворачивает меня и нависает. Я вижу, как сияют глаза в опушке длинных ресниц — словно драгоценные камни в бархате.
— А вот не буду спорить, — заявляю я, вскидываю руки, обнимаю сильную шею и говорю: — лучше докажу.
— Интересно — как? — он вскидывает бровь. Люблю эту — чуть ехидную — мимику у него.
Улыбаюсь, легко чмокаю в губы и торжественно объявляю:
— Рожу тебе ребёнка.
Гена напрягается и отстраняется:
— Малыш, мы много раз говорили с тобой на эту тему. Тебе сначала надо доучиться.
— Глупости, Ген! — поднимаюсь и сажусь, не стесняясь своей наготы. Не перед мужем же, который видел меня везде. — У нас полно девчонок в группе, которые уже родили, и даже академ мало кто брал.
— Не думаю, что это нормальная учёба с младенцем на руках.
Господи, да я же не стремлюсь к красному диплому, в отличие от некоторых! И глобальных достижений в своей сфере не собираюсь добиваться. Всё равно буду работать в нашей же фирме, под его, Генкиным, началом. Он у нас главный, он всё вырулит, а я — лишь исполнитель.
— Ты так не хочешь детей от меня? — хлопаю ресницами, понимая, что начинает щипать глаза.
— Ну что ты, маленькая, — нежно воркует он, проводя согнутым пальцем по моей щеке. — Хочу! Очень! Мечтаю об этом! Ты же знаешь, я — детдомовский, твой отец показал мне, что такое — счастливая семья. Вот и я хочу так же. И деток, по крайней мере, троих. Но тебе пока рановато, милая…
Он всегда и всё решает за меня. Даже это.
Злюсь, фыркаю, сдёргиваю покрывало и встаю с кровати. Заматываюсь и разворачиваюсь к двери.
— Куда собралась? — меня перехватывают, сильные руки смыкаются на талии, припечатывают к каменной груди.
— Подальше от тебя, на диван…
— А разве я тебя отпускал? — он снова поднимает бровь.
— А разве я должна спрашивать? — шиплю, вырываясь.
Но силы неравны — меня отрывают от пола, как пушинку, тащат обратно, швыряют на мягкий матрас. Следом — он прогибается под сильным телом.
— Ты никуда не пойдёшь, — рычит муж в ухо. — Будешь здесь, со мной, всегда… Никаких диванов! — как быстро он переключает режим с внимательного влюбленного на бездушного тирана. Даже дух захватывает!
— Я сама буду решать… — начинаю, но не договариваю, потому что мне затыкают рот самым бесцеремонным способом. При этом Гена перехватывает мои запястья и впечатывает в простыню. Извиваюсь, злюсь, кусаю его…
— Ах ты! — взрыкивает он и набрасывается на меня с ещё большей яростью.
Близость у нас случается особенно бурная. После чего я, довольная и счастливая, умиротворённая и удовлетворённая, засыпаю в его объятиях. Сама же тяну под щёку его ладонь и устраиваюсь на ней. Мне хорошо. Всегда было хорошо. А ещё я верю, что совсем скоро Гена сдастся и наш дом наполнится детскими голосами…
Воспоминание такое яркое, ощутимое, запечатлённое в памяти. И теперь — приобретающее другой окрас.
Вот почему он не хотел детей от тебя. У него уже был ребёнок!
Предатель… Лжец… Гад…
Нет уж — о моём малыше он не узнает, раз не хотел его. Кроха будет только моим. Капровым! Даже отчество ему дам по своему отцу, пусть Гена утрётся.
Поднимаюсь, сжимаю в руке один из тестов, будто нож, и выхожу в гостиную. Только теперь понимаю — пока меня не было, ни мама, ни Рустам не поинтересовались — что со мной. Интересно, чем они таким были заняты, что проигнорировали моё плохое самочувствие.
Иду в сторону кухни и застаю картину маслом — букет пионов валяется на полу, весь растрёпанный и опавший, а мама с Рустамом ссорятся — с истерикой, слезами, битой посудой и матами…
И, кажется, я прихожу на самую интересную часть этого домашнего спектакля…
Глава 4
— Беременность сыграет нам только на руку в этом деле. Это как раз выгодно, — говорит адвокат Меланья Брониславовна, мамина подруга. Она каждую свою реплику помечает в блокноте, потом подчёркивает и обводит.
Меня это немного бесит.
Впрочем, меня теперь всё бесит — стою, смотрю в одно и едва удерживаюсь от того, чтобы не начать грызть ногти.
За последние пару дней слова «выгода» набило мне оскомину. Все только и говорят о ней, и никто — о чувствах, о том, что я переживаю, через что прохожу.
А у меня — стоит закрыть глаза — та некрасивая сцена на кухне. Осколки посуды, растрёпанный букет, мамины слёзы… Рустам тогда пулей пролетел мимо меня, что-то бормоча на своём… А мама… Она так толком ничего и не объяснила: «Тебе лучше держаться от него подальше. Он очень разочаровал меня» Я хотела ей возразить: мол, сама же к нему и толкала, но мама лишь вскинула руку, оборвав мои возмущения: «Не хочу о нём говорить. Нам сейчас главное сосредоточится на деле…»
Да, мама теперь так и называет мой грядущий развод — наше дело. Но гораздо больше её, конечно же, волнует раздел.
Мы с матерью никогда не были особенно близки. Я всегда росла папиной дочкой. А мама — она словно прилагалась к папе. Вернее, он любил её, поэтому приходилось любить и мне. Я стыдилась того, что отношусь подобным образом к родной матери, но… Она тоже особенно не искала сближения со мной. По-настоящему родными мы стали после смерти отца. Когда он ушёл — стали жаться к друг дружке, как испуганные котята. И вот теперь эта ситуация с Рустамом… Она снова проложила пропасть между нами. Заполнила пространство холодом.
Даже весть о моей беременности мама восприняла холодно, только и заметила:
— Гене пока не говорили.
Будто я собиралась.
А буквально на следующий день в нашем доме появилась Меланья Брониславовна — невысокая, ушлая, с короткой стрижкой и паршивым маникюром. Она не нравилась мне. И эта её дурацкая привычка качать туфлю на ноге. В ней было что-то от пронырливой базарной торговки, которая внезапно забралась высоко и теперь строила из себя важную персону. Не выношу таких выскочек.
И вот теперь она вновь сидит на диване, качает туфлю, обводит свои же реплики в блокноте.
Мама суетится, готовит чай.
А я тихо бешусь. Наконец, отвожу взгляд от окна, за которым льёт дождь, заштриховывая мою реальность серым, и говорю:
— Вы уверены, что выгорит?
Просто я знаю юристов, которые работают в нашей фирме — то есть, сейчас, фактически, на Гену. Это — настоящие акулы. Они перекусывали и не таких, как эта Меланья. Я уважаю наш юротдел, и совсем не уважаю женщину, которая собирается представлять мои интересы.
— Конечно! Ведь ты там главная. Тем более, ты беременна, а он — предал тебя, да и общее дело — тоже. Деньги на своего отпрыска он откуда брал? Из общей казны, так?
Я не знаю. Видела лишь суммы в выписках, а вот с каких счетов — не разобрала. Но сейчас — сомневаюсь, притом — сильно. Геннадий щепетилен в финансовых вопросах. Вряд ли бы он допустил такой простой и очевидный ляп.
Качаю головой.
Мама ставит чай на журнальный столик:
— Саленька, детка, не волнуйся. Совет директоров был, в большинстве, против назначения твоего Букреева генеральным.
Она произносит твоего с таким пренебрежением, словно я — соучастница и сообщница его деяний.
Хмыкаю и отвожу взгляд.
— Это было три года назад.
— И что? — фыркает мама, нервно закидывая прядку за ухо. — Ты думаешь, что-то изменилось?
— Всё изменилось, мамуль, — устало и сухо констатирую я. — Они увидели Гену в работе. А он — профи высшей марки, глупо отрицать. В совете директоров не дураки. И семейным дрязгам, в которые мы собираемся их всех вмешать, они предпочтут холодный и взвешенный деловой подход Гены.
— Ты, вообще, на чьей стороне? — возмущается мама. — Я же для тебя стараюсь?
— Для меня? Ой ли!
— Так-так, девочки, не соримся, не соримся! — стучит ручкой по столу Меланья Брониславовна. — Я считаю, что Саломея права. Возможно, мне стоит лучше изучить материалы дела… Спешить не стоит.
Она встаёт с дивана, собирает свои вещи, спешно прощается и семенит к двери. Косолапит. Вот почему одна туфля у неё сильнее растоптана и болтается на ноге.
Когда дверь за ней закрывается, оборачиваюсь к маме:
— Где ты её вообще откопала?
— Да в одном салоне познакомились. Она туда приносила буклеты корейской косметики. Мы разговорились. Так и выяснилось, что она — адвокат. Мне никогда не приходилось видеть её в профессиональной сфере. Вот и обратилась к ней. У нас с тобой сейчас… не очень хорошо с деньгами. Мы не можем позволить себе дорогого адвоката.
Последнее я пропускаю мимо ушей, хватаюсь за предыдущее:
— Мам, я помню папино завещание. И помню, сколько он оставил тебе. Куда ты дела столько денег? — смотрю на неё в упор.
Мама тушуется, опускает голову и начинает мять края одежды…
— Идём, — всё-таки отмирает и тянет меня к дивану. — Нам лучше присесть.
Подчиняюсь, сажусь рядом.
— Ну и? — вскидываю бровь в Генкиной манере. Ага, переопылилась за три года. Как оказалось — основательно. Кладу ладонь на свой живот, инстинктивно закрывая живот. Оберегая его.
— Я делала это для тебя, — наконец выпаливает мама. — Да, только чтобы помочь тебе!
— Каким это образом? — я посмотрела на неё с недоумением.
— Я ведь знала, как вы с Рустамом любите друг друга. У меня даже истерика случилась, когда отец сказал, что отдаёт тебя Гене. Как можно? Разорвать влюблённых, такую связь! Рустаму тогда нечего было противопоставить — Лёва считал его мошенником. Ну, ты знаешь…
Хлопаю глазами:
— Причём тут Рустам? О чём ты вообще?
— Я рассказываю тебе, как всё было, с самого начала… — почему-то злится и пылит она. — Рустаму нужны были деньги, чтобы подняться, чтобы начать нормальный бизнес… И он хотел взять их у твоего отца. Но… не успел. Поэтому, когда Лёва умер, царство ему небесное, — она складывает руки в молитвенном жесте, — а я получила возможность распоряжаться своим наследством, то я отдала деньги Рустаму. Хотела, чтобы он стал респектабельным.
— Зачем? — всё ещё не понимаю я.
— Затем, что уже тогда не доверяла твоему Геночке! — резко говорит она. — Только Лев меня и слушать не хотел, а потом и ты. А я всё время мечтала, что ты уйдёшь от этого… навязанного недомужа к нормальному мужику! И, как видишь, мои предположения оказались верны.
— Так значит тогда вы с Рустамом…
— … поспорили из-за денег. Я ведь ему ссудила нужную сумму, а не подарила. А отдавать он не спешит.
— Мам… — фыркаю я… — И этого его ты называла «О, боже, каким мужчиной»?
Мама усмехается:
— Я же сказала тебя, что очень разочаровалась в нём…
— Это хорошо, — киваю, — я ведь говорила тебе, что не хочу никаких отношений.
— Вот и правильно, — успокаивается мама и похлопывает меня по руке, — сами справимся…
Но мой мозг лихорадочно подбирает кусочки пазлов, составляя картинку.
— Мама, те уроды, что недавно зажимали меня в туалете… — голос дрожит и срывается, когда вспоминаю тот ужас, — они… они говорили о каком-то любовнике и его долге. Но у меня никогда не было любовника, ты же знаешь. Значит…
— Саломея, — строго произносит она, — не придумывай глупостей! Единственный мужчина в моей жизни — твой отец. И я не собираюсь это менять даже после его смерти. К тому же, Рустам куда моложе меня, и ты была влюблена в него. Было бы отвратительно, если бы случилось то, о чём ты подумала…
Боже, как стыдно! Я чуть не заподозрила маму в… Нет, не в измене — она ведь вдова, к тому же, для своих лет — весьма хороша собой, подтянутая, стройная, почти без морщин. Я была бы не против, если бы у неё были отношения. Маме очень плохо одной, без мужчины, я же вижу. И даже то, что у неё появился бы возлюбленный, моложе неё, меня бы не смутило. Я современная женщина, такие предрассудки, как разница в возрасте, не смущают меня.
Внутренний голос ехидничает: «А что же ты обзывала стариком Гену?» Затыкаю его, сжимаю мамину ладонь.
— А вот тебе надо отношения, — говорю я. — Ты же у нас — нежная фиалочка, за тобой нужно ухаживать. — Подаюсь ближе, кладу голову на плечо. — И прости, что подумала гадости…
Мама усмехается:
— Да любой бы чёрте что подумал, когда увидел бы нас в тот момент. Просто я разозлилась. Он ведь заявил, что ничего возвращать мне не собирается, потому что ваша семейка мне должна…
— Так и сказал?
— Да, именно так и сказал…
— Вот же… — слов не находится, вернее они теряются и становятся неважными. — Мам… если всё, как ты говоришь, это плохо…
— Почему? — удивляется она.
Но я замолкаю, неготовая озвучить свои догадки. Потому что пока что всё только на уровне домыслов и интуиции. Которая просто кричит мне: «Есть кто-то ещё!»
***
Разговор с мамой вымотал меня, поэтому лежу теперь и смотрю в потолок. Меня раздирают противоречивые чувства: стыдно, что подозревала родную мать не пойми в чём, страшно, что не знаем врага, обидно, что любимый бросил, когда больше всего нужен…
Всё это — дикий коктейль, мешающий рассуждать здраво.
По большому счёту мне нужно обсудить всё с Геной — трезво, без эмоций. У нас теперь будет ребёнок, на которого у него тоже есть права. И есть мальчик Дениска. Он так же имеет право знать о своих братике или сестричке, взаимодействовать с ними. А значит, придётся сесть за стол переговоров не только с мужем, но и с этой его Кариной.
Да, есть ещё одно чувство, очень глубокое и беспокоящее меня сильнее других, — ужас перед предстоящим разводом. Гена так тонко добивался меня, что буквально вшил меня в себя — по венам, по нервам, — прочными стежками. И теперь мне без него даже дышать трудно. Сердце выстукивает ритм: «Гена-Гена-Гена»… Очень тоскливо, до внутреннего воя. Как я теперь без него?
Память усиленно подбрасывает воспоминания из прошлого. Те, где нам хорошо.
Вот мы гуляем в парке…
— Что ты будешь — мороженное или сладкую вату? — а у самого глаза лукавые, искристые.
— И то, и другое.
— Совсем засахаришься.
— Ну, ты же любишь сладкое?
— Нет, я люблю тебя…
И поцелуй — упоительный, жаркий, такой, будто этот мужчина вечно голоден по мне. Держит крепко, целует, будто подчиняет. И я отдаюсь в его власть добровольно, капитулирую, таю…
Вот мы греем бока на пляже.
— Помажь мне спинку кремом? — в этот раз лукавством сочусь я.
— Думаешь, на спинке мы остановимся? — включается в игру он.
— Ну… тут же люди?
Изогнутая бровь:
— И?
— Неприлично же.
— Эй, о чём ты подумала. Я вообще-то собирался намазать тебе ещё шею и плечи…
В гада летит надувной утёнок, на котором я ещё недавно плавала…
Листаю воспоминания, словно ленту в соцсетях, и тихо плачу. Мы так любили друг друга. Понимали с полуслова. Так почему, любимый, почему? Что я сделала не так?
Утыкаюсь в подушку, реву…
В себя меня приводит звонок.
Снова — неизвестный номер. Вытираю слёзы и говорю с опаской:
— Алло…
— Ты плакала, Мэй? — голос такой родной и усталый.
Игнорирую, спрашиваю другое:
— Почему ты звонишь с неизвестного номера?
— Ты же сама меня заблокировала, солнышко, — хмыкает.
— Чего ты хотел? — меня выбешивает, что он так спокоен, будто ничего не произошло. Будто всё по-прежнему, и нет Карины с Дениской…
— Спросить, когда вернёшься домой?
— Ты пил, Букреев?
— Нет, трезв, как стёклышко. Ещё рабочий день. У меня пара совещаний. А вот после — могу заехать за тобой, сядем, всё обсудим. Как тебе идея?
— Фиговая, честно, Ген. Я не стану с тобой разговаривать без адвоката.
Прямо чувствую, как он там подбирается и леденеет:
— Мэй, не глупи. Нам с тобой нечего делить.
— Зря ты так думаешь. До встречи в суде, милый…
Отбиваю, меня теперь не просто трясёт, колотит, зуб на зуб не попадает. Решаю пойти на кухню и сделать себе чай. В голове не укладывается — как можно быть таким… беспринципным, как Генка. Неужели ему всё равно? Неужели полагает, что я прощу?
Нам нечего делить…
Ошибаешься, милый. Есть! Притом — не на двоих.
Делаю себе чай, поглядываю в окно. Уже вечереет. Сегодня был сумасшедший день, дождливый и серый. Совсем скоро — лето. Я должна закрывать производственную практику. Интересно, Генка мне её подпишет. В свете открывшихся обстоятельств, так сказать…
Погрузившись в мысли, не сразу замечаю, что к дому идёт один из охранников. Меряет широкими шагами умытые дождём камни дорожки… Стучит…
— Что-то случилось? — удивлённо смотрю на него.
— Там вас спрашивают…
— Меня?
— Да, именно вас, Саломея Львовна.
— Кто?
— Он представился старым другом вашего отца. Говорит, остальные подробности при встрече. Мы его обыскали и проверили — чист.
— Хорошо, сейчас выйду.
Накидываю кардиган и семеню следом за секьюрити.
У ворот и вправду замечаю человека. Сильно за пятьдесят, невысокий, сутулый, хлипкий такой.
Когда подхожу ближе — улыбается мне. Зубы плохие, прокуренные, жёлтые. У моего отца были такие друзья?
— Здравствуйте, Саломея Львовна, рад, рад, очень рад. Хватает мою руку обеими своими и трясёт изо всех сил. При этом смотрит мне в глаза. Очень внимательно. Не отводя взгляд. И реальность начинает плыть. Я теряю связь с ней. Он продолжает держать меня за руку, приближает губы к уху и выдыхает:
— Видите, вон там — моя машина, — киваю. И впрямь чуть поодаль стоит потрёпанная девятка. — Сейчас мы пойдём и вместе сядем в неё.
— Хорошо, — отвечаю на автомате.
— Велите вашим охранникам не ходить за вами.
— Да-да, — оборачиваюсь к парням, машу рукой. — Всё нормально. Я уеду с ним, — указываю на незнакомца.
Охранники вроде бы и соглашаются, но глаз с нас не спускает, один даже достаёт телефон…
Но реальность рябит ещё сильнее.
— Идёмте, вам надо сесть.
Бреду за ним, послушная и непререкающаяся…
Он открывает передо мной дверь, помогает сесть на пассажирское. Сам обходит машину и устраивается за рулём. Когда мы уже стартуем, протягивает мне бутылку вроде бы с минералкой и произносит:
— Выпейте это.
Беру воду. Пить действительно хочется неимоверно…
… на третьем глотке отключаюсь…
Глава 5
Веки словно свинцовые. Да что там веки? Всё тело — тяжёлое, не моё. Во рту — пустыня Сахара… Но я всё-таки пытаюсь открыть глаза. Взгляд расфокусирован. Перед ним только — маячит белое пятно. И ничего больше. Но мне нужно сосредоточиться, увидеть…
Пытаюсь шевельнуться, вместо слов изо рта вырываются хрипы…
Белое пятно приближается, обретает очертания. Всё ещё смазано, но всё же могу разглядеть — это женщина, лет тридцати пяти. Короткие выбеленные волосы в барашковой химии, полная, лицо строгое, неприятное. Одета в белый халат. Доктор, что ли?
— Лежи не дёргайся, — командует она, голос прокуренный и низкий. — Больно почти не будет. Я быстро.
Замечаю в её руках шприц. Пытаюсь помотать головой и отползти.
— Нет… — выдавливаю из себя, слова скребут сухое нёбо, как наждаком. — За… чем…
— Тебе, мажорочка, не понять, — фыркает женщина. — А у меня двое спиногрызов, муж-алкаш и ипотека. А тут платят нехило. Грех отказываться. Бабки, дорогуша, решают всё… Это у тебя муженёк миллиардер, не всем так повезло…
Хочу возразить ей, но переключаюсь на боль — игла впивается в вену на руке. Будто расплавленное железо запускает. Немного больно? Да у меня глаза лезут на лоб! Покрываюсь вся липкой испариной. В горле ещё сильнее пересыхает.
— Во…ды… — хриплю на грани слышимости. — Про…шу…
— Нельзя тебе пока. Терпи! — чеканит врачица. — Ты под завязку накачана Л-156. А если считать, что он лёг на ту гадость, которой тебя опоили раньше, вообще дикая смесь. Тебе сейчас надо пережить. Скоро отпустит, тогда и попьёшь.