Мельница на Флоссе

– Он выпускник Оксфордского университета, – многозначительно произнес мистер Райли и сжал губы, наблюдая за тем, какой эффект произвело на мистера Талливера это вдохновляющее обстоятельство.

– Он священник? – с сомнением переспросил мистер Талливер.

– Да, и магистр искусств. Я слышал, епископ очень высокого мнения о нем… Более того, епископ даже дал ему приход.

– Неужели? – сказал мистер Талливер, для которого все это казалось удивительным. – Но зачем ему Том?

– Как это зачем? Дело в том, что он любит учить и сам хотел бы продолжать занятия наукой, а у священника с приходскими обязанностями на это мало времени. Поэтому он не прочь взять одного-двух учеников, чтобы с пользой проводить свой досуг. Мальчики будут как в родной семье – лучше и придумать нельзя, – все время под присмотром Стеллинга.

– А добавку пудинга станут давать бедному мальчонке, как вы думаете? – вмешалась миссис Талливер, к тому времени уже занявшая свое место. – Редко кто так любит пудинг, да и растет он к тому же! Даже подумать страшно, что ему, может, не придется есть досыта.

– А сколько это будет стоить? – спросил мистер Талливер, чуявший, что услуги такого удивительного магистра будут стоить недешево.

– Ну, я знаю священника, который берет полторы сотни фунтов за младших учеников, но этот человек со Стеллингом и рядом не стоит. Один человек в Оксфорде сказал о нем: «Стеллинг, если бы хотел, мог бы достичь высших ученых степеней, но университетские почести его не прельщают – он человек спокойный, шума не любит».

– Нет, неплохо, неплохо, – сказал мистер Талливер. – Но полторы сотни – цена неслыханная. Я и не думал, что придется столько платить…

– Хорошее образование, Талливер, за такую цену – это почти даром. Стеллинг очень умерен в своих требованиях, он человек нежадный. Я не сомневаюсь, что за вашего мальчика он возьмется и за сто фунтов – за такие деньги вы другого такого священника не найдете. Хотите, я ему напишу?

Мистер Талливер задумчиво потирал колени, буравил взглядом ковер.

– А что, он холостяк? – поинтересовалась миссис Талливер, пока молчал ее муж. – А то я экономкам не доверяю. Вот у моего брата – царство ему небесное – была экономка, ну и что? Из лучшей перины она вынула половину пуха и продала. А уж сколько белья она украла – это не пересчитать! Звали ее Стот. Сердце мое не вынесет, если придется отправить Тома туда, где есть экономка, и надеюсь, вы, мистер Талливер, тоже не захотите.

– На этот счет можете быть спокойны, миссис Талливер, – сказал мистер Райли. – Стеллинг женат на славной, доброй женщине – лучшей жены и пожелать нельзя, добрее души вы не встретите: я хорошо знаю ее семью. У нее такая же светлая кожа, как у вас, и такие же светлые кудрявые волосы. Она из хорошей семьи в Медпорте, ее бы не выдали за кого попало. Да и такого жениха, как Стеллинг, не каждый день встретишь, он очень разборчив в своих знакомствах. Впрочем, я думаю, он не станет противиться, чтобы взять вашего сына. Думаю, он не откажет, если я его представлю.

– Не знаю, что он может иметь против моего мальчика, – с уязвленным материнским самолюбием сказала миссис Талливер. – Славный румяный парнишка, любо-дорого смотреть.

– Я вот о чем подумал, – сказал мистер Талливер, наконец открываясь от созерцания ковра. – Священник, может, слишком занят духовными материями, сможет ли он сделать из моего мальчика делового человека? Я всегда думал, что священников учат таким вещам, которые руками не потрогаешь, а я для Тома хочу совсем другого… Я хочу, чтобы он знал счет, и писал как по-печатному, и быстро до всего доходил, и знал, что у людей на уме и как прикрыть мысли такими словами, за которые тебя к суду не притянут – вот это особое искусство! – заключил мистер Талливер, покачивая головой. – Сказать человеку все, что о нем думаешь, и не быть за это в ответе.

– Ах, мой дорогой Талливер! – сказал мистер Райли. – Вы совершенно ошибаетесь насчет духовенства. Все лучшие учителя – из духовных, а как раз те, что не из духовных, – так это уже совсем дрянь.

– Ну, вроде Джейкобса, у которого Том сейчас учится, он как раз такой, – вставил мистер Талливер.

– Конечно, – сказал мистер Райли, – скорее всего, это люди, потерпевшие неудачу в других делах. А вот священник – это джентльмен по профессии и образованию; кроме того, он обладает знаниями, которые помогут мальчику заложить основу и подготовиться к любой карьере, чтобы начать ее с честью. Бывают, конечно, священники, которые по сути своей просто книжники, но можете быть уверены, Стеллинг к таким не относится: человек он толковый, за ним не заржавеет, уверяю вас. Только намекните ему, и этого будет достаточно. Вот вы говорите о счете: стоит вам сказать Стеллингу: «Хочу, чтобы мой сын стал отличным арифметиком», и можете все остальное смело оставить ему.

Мистер Райли сделал паузу, а мистер Талливер, несколько успокоенный насчет «тонких духовных материй», мысленно репетировал перед воображаемым мистером Стеллингом фразу: «Хочу, чтобы мой сын знал арифметику».

– Видите ли, мой дорогой Талливер, – продолжал мистер Райли, – когда имеешь дело с по-настоящему образованным человеком, вроде Стеллинга, ему не составит труда взяться за любой предмет. Когда мастер знает, как пользоваться своими инструментами, он может сделать и дверь, и окно.

– Ай, это верно, – сказал мистер Талливер, почти убедившись, что священники и впрямь лучшие из учителей.

– Так, вот что я для вас сделаю, – сказал мистер Райли. – И заметьте, я бы не стал делать этого для кого попало. Я поговорю с тестем Стеллинга или, вернувшись в Мадпорт, напишу ему пару строк, мол, вы хотите отдать своего мальчика к его зятю. Думаю, Стеллинг вам тут же напишет и сообщит свои условия.

– Но ведь нам спешить некуда, правда? – сказала миссис Талливер. – Надеюсь, мистер Талливер, ты не позволишь Тому начать учебу до дня Иоанна Крестителя. Он ведь начал ходить в академию в марте – и вот что из этого вышло.

– Ай-ай, Бесси, если будешь варить пиво из плохого солода на Михайлов день, выйдет плохое пиво, – сказал мистер Талливер, подмигнув и улыбнувшись мистеру Райли с естественной гордостью человека, у которого жена бойкая, но заметно уступает ему умом. – Но ты права, Бесси, спешить не стоит.

– Все же не стоит слишком затягивать, – спокойно заметил мистер Райли, – ведь к Стеллингу могут обратиться и другие. Я знаю, он не возьмет больше двух-трех воспитанников, если вообще возьмет. На вашем месте я бы написал ему сразу, ведь мальчика можно будет отправить не раньше дня Иоанна Крестителя, но зато вы будете уверены, что место за вами закреплено.

– Вы правы, в этом что-то есть, – сказал мистер Талливер.

– Папа, – вдруг вмешалась Мэгги, незаметно снова подкрадываясь к отцу и слушая его с приоткрытым ртом, прижимая нос своей куклы к ножке стула, – папа, Том далеко поедет? Мы сможем его навещать?

– Не знаю, милая, – ласково сказал отец. – Спроси у мистера Райли.

Мэгги быстро обошла стол и обратилась напрямую к мистеру Райли:

– Скажите, пожалуйста, сэр, это далеко?

– О, очень-очень далеко, – ответил этот джентльмен, считавший, что всерьез с детьми следует говорить, только когда они капризничают. – Чтобы туда попасть, тебе понадобятся семимильные сапоги.

– Вздор! – воскликнула Мэгги, тряхнув головой, и, надувшись, отвернулась; на глазах у нее выступили слезы. Противный этот мистер Райли… Ясно, он считает ее дурочкой и ни во что не ставит.

– Тише, Мэгги! – зашипела мать. – Как тебе не стыдно приставать с вопросами и болтать! Садись на свой стульчик и молчи. – Но вдруг в ней и самой проснулось беспокойство. – Неужели это так далеко, что я не смогу обстирывать его и чинить ему платье?

– Всего-то миль пятнадцать, – ответил мистер Райли. – Можно ездить туда и обратно за день. Или же – Стеллинг человек гостеприимный, радушный – он будет рад принять вас у себя.

– Да уж, для одного белья, пожалуй, далековато, – грустно сказала миссис Талливер.

Появление ужина как нельзя кстати прервало этот затруднительный разговор и избавило мистера Райли от необходимости искать решение или компромисс – труд, который он, впрочем, охотно бы взял на себя; ведь он был человеком весьма обходительным. К тому же, нужно признать, он действительно потрудился, чтобы порекомендовать мистера Стеллинга своему другу Талливеру, не рассчитывая на какую-либо личную выгоду, несмотря на те тонкие намеки, что могли бы ввести в заблуждение слишком проницательного наблюдателя. Ведь ничто не сбивает с толку сильнее, чем излишняя проницательность, если она пошла по ложному следу, а проницательность, убежденная, что люди всегда действуют из явных и осознанных побуждений, только зря растрачивает силы на вымышленные цели.

Корыстные замыслы и продуманные интриги ради выгоды – явления, чаще встречающиеся в пьесах, чем в реальной жизни: слишком уж большого умственного напряжения они требуют, чтобы быть массовым грехом. Нам ведь совсем не трудно испортить жизнь ближнему без всякого злого умысла: достаточно ленивого согласия или ленивого бездействия, мелких неправд, для которых мы сами не знаем причины, мелких обманов, уравновешенных мелкими расточительствами, неловкой лести и неуклюжих намеков. Все мы живем сегодняшним днем, у каждого из нас есть небольшая семейка неотложных желаний, и мы только и в силах, что урвать кусочек, дабы утолить голод этого прожорливого выводка, редко задумываясь о зерне для посева или об урожае будущего года.

Мистер Райли был человеком деловым, не чуждым собственных интересов, но даже он действовал скорее под влиянием случайных побуждений, чем дальновидных расчетов. Он не имел никакой особой договоренности с преподобным Уолтером Стеллингом, напротив, знал о нем немного – пожалуй, даже недостаточно, чтобы давать такие горячие рекомендации. Но он верил, что Стеллинг – превосходный знаток латыни, ведь так сказал Гэтсби, чей двоюродный брат преподавал в Оксфорде и чье мнение в данном вопросе для него было надежнее, чем собственное. Хотя сам мистер Райли и получил в Мадпортской Открытой школе некоторое представление об античной литературе и ему казалось, что в общих чертах он латынь понимает, разобраться в каком-нибудь латинском тексте было для него не так-то просто. Несомненно, его юношеское знакомство с «De Senectute»[3] и четвертой книгой «Энеиды» оставило на нем неуловимый отпечаток, но классический аромат ныне уже был утерян и ощущался только в изысканном слоге и пафосе его речей на аукционах…

Кроме того, Стеллинг из Оксфорда, а оксфордцы… – погодите, или, наоборот, кембриджцы… – всегда славились хорошими математиками. Но человек с университетским образованием может преподавать что угодно, особенно такой, как Стеллинг, – тот, кто произнес речь на мадпортском политическом обеде и выступил так удачно, что все говорили о нем: «Зять Тимпсона – парень толковый».

А для мадпортца из прихода Святой Урсулы было естественно оказать услугу зятю такого человека, как Тимпсон, ведь Тимпсон был один из самых полезных и влиятельных людей прихода. Мистер Райли любил таких людей – не только из-за выгоды, которая иногда по их благоразумию переходила из менее достойных карманов в его собственный. Ему будет приятно, когда он вернется домой, сказать Тимпсону: «Я обеспечил вашему зятю хорошего ученика».

У Тимпсона тоже было много дочерей, и мистер Райли ему сочувствовал. Кроме того, он не мыслил себе воскресной службы без Луизы Тимпсон – он так привык за пятнадцать лет видеть ее лицо и светлые локоны на фоне высокой спинки дубовой скамьи; было вполне естественно, чтобы ее муж оказался учителем, достойным всяческих похвал. К тому же у мистера Райли не было никаких оснований отдать предпочтение кому-либо другому из известных ему учителей. Почему бы в таком случае не рекомендовать Стеллинга? Его друг Талливер попросил у него совета. Откажись он его дать, это внесло бы холодок в дружескую беседу. Ну а если уж высказывать свое мнение вообще – глупо не сделать этого с таким видом, будто вы полностью убеждены в том, что говорите, и имеете для этого все основания.

Так мистер Райли, не имея причин плохо отзываться о Стеллинге и искренне желая ему добра, стоило только порекомендовать, как он тут же сам проникся восхищением к человеку, о котором говорил столь лестные вещи. И, пожалуй, если бы мистер Талливер в итоге отказался отправить Тома к Стеллингу, мистер Райли посчитал бы «старого друга» упрямым и ограниченным человеком.

Если вы осудите мистера Райли за то, что он дал рекомендацию на столь шатких основаниях, вы будете к нему слишком строги. Стоит ли от аукциониста и оценщика тридцатилетней давности, который едва помнит свою школьную латынь, требовать такой щепетильности, какую не всегда проявляют и представители ученых профессий в наше «продвинутое» время?

К тому же человек, в котором есть хоть немного человеческой доброты, едва ли удержится от доброжелательного поступка; а доброжелательность, увы, не может быть всеобщей. Природа сама иногда поселяет паразита на теле животного, которому в остальном вовсе не враждебна. И что ж? Мы восхищаемся ее заботой о паразите.

Если бы мистер Райли воздержался от рекомендации, не имея твердых доказательств, то не помог бы преподобному Стеллингу получить платного ученика, а это было бы весьма прискорбно для преподобного джентльмена. Примите также в расчет, что все эти смутные соображения – о том, что следует быть в ладу с Тимпсоном, что нехорошо отказывать в совете, когда к тебе за ним обращаются, и надо что-нибудь сказать, а если уж говоришь, то говори убедительно, и что неплохо внушить другу Талливеру еще больше уважения, – приятно щекотавшие самолюбие мистера Райли и, в сочетании с пылающим камином, горячим грогом и кое-какими другими неуловимыми ингредиентами, определившие позицию, которую он занял в этом вопросе, так и остались бы в тайне.