Метка тёмных пещер. Выбор истинной

Глава 4

Замок щёлкает.

Тело реагирует раньше разума. Плечи опускаются. Спина сутулится. Взгляд упирается в полированные плиты пола. Я надеваю маску покорности — ту самую, которая годами спасала от вспышек ярости мужа. Среди дроу она сработает тоже.

Тяжёлые створки расходятся. По гладкому камню — шаги. Лёгкие, частые, с неровным ритмом. Между ними — тихое шуршание.

Сквозь опущенные ресницы я разглядываю вошедшего.

Существо едва достаёт мне до груди. Кожа бледная, почти прозрачная — под ней проступает тёмная сеть сосудов. Кости лица выпирают резко, угловато, будто череп чуть великоват для натянутой на него оболочки. Четыре руки — две пары, верхняя и нижняя — удерживают массивный деревянный поднос. Нижние подпирают снизу, верхние придерживают по краям. Движения выверенные, привычные. Огромные глаза без зрачков — сплошная темнота от края до края — моргают медленно, с влажным щелчком перепонки. Короткие ноги переступают по полу мелко, осторожно.

Я опускаю взгляд ещё ниже.

Существо в длинной рубахе из грубого полотна. Ткань провисает на узких плечах, стянута в поясе тонким шнуром. На шее — ошейник. Матовый металл, ни единого шва. Гладкий, цельный. Такой просто так не снять.

Служанка подходит к столу. Нижняя пара рук ставит поднос рядом с кувшином. Верхняя пара зависает на мгновение в воздухе и опускается, складываясь на уровне живота.

Густой аромат жареного мяса добирается до меня. Рот наполняется слюной. Желудок сжимается — требовательно, болезненно. Я сглатываю. Тело голодное, и ему плевать на осторожность.

Мне — нет.

— Еда для наземницы, — произносит существо.

Голос шуршит, будто кто-то перебирает сухие листья. Я отмечаю тембр — высокий, с мягкими обертонами. Женский.

Она поворачивается ко мне. Огромные тёмные глаза находят мои — и я вижу в них что-то, от чего напрягаюсь ещё больше.

Жалость.

— Меня зовут Нури.

Я делаю мягкий шаг назад. Подбородок — к груди. Молчу. Ни звука, ни движения. Серая мышь. Пустое место.

Нури склоняет голову набок. Перепонка моргает — щёлк, щёлк. Она рассматривает меня с тем же вниманием, с каким я рассматривала её минуту назад.

— Ты слышишь? Нури.

Молчу.

Нури переступает с ноги на ногу. Одна из верхних рук поднимается и оттягивает ворот рубахи — нервный жест, бессознательный. Под тканью мелькает ключица, острая, как нож.

— Наземница боится, — говорит она тише. Шуршание голоса сминается до шёпота. — Правильно боится.

Она оборачивается на открытую дверь. В коридоре — тишина. Нури смотрит туда три удара сердца, четыре. Потом снова поворачивается ко мне.

Делает шаг ближе.

Я отступаю.

Нури замирает. Все четыре руки прижимаются к телу. Она уменьшается, складывается, будто пытается занять как можно меньше пространства. Я узнаю этот язык тела. Я годами говорила на нём.

Смотри, я маленькая. Смотри, я безопасная. Пожалуйста, не бей.

Что-то в груди отзывается.

— Нури принесла еду. — Она указывает верхней правой рукой на поднос. — Мясо ирха. Коренья. Лепёшки из каменной муки. Вода в кувшине.

Пауза.

— Нури пробовала. Нури жива.

Я смотрю на поднос. На куски тёмного мяса, на бугристые серые коренья, на стопку плоских лепёшек. Потом — на Нури.

— Ты пробовала эту еду? — Голос выходит хриплым.

Нури вздрагивает. Перепонки моргают часто-часто.

— Наземница говорит.

— Ты пробовала эту еду? С этого подноса?

Нури кивает. Мелко, быстро.

— Нури всегда пробует. Нури обязана. — Она касается ошейника верхней левой рукой. Палец обводит матовый металл. — Если наземница умрёт от еды, Нури умрёт от ошейника. Так справедливо, говорит Высшая.

Я разглядываю ошейник. Гладкий. Цельный. На коже под ним — тонкая полоса раздражения, бледнее остальной бледности. Он на ней давно.

— Сколько ты его носишь?

Нури моргает.

— Нури родилась в ошейнике. Нури — гхола. Гхолы всегда в ошейниках.

Для неё это очевидно. Трава зелёная. Вода мокрая. Гхолы всегда в ошейниках.

Я разжимаю зубы. Медленно. Осторожно. Маска покорности — полезная вещь, но сейчас мне нужна информация больше, чем невидимость.

— Что такое наземница?

— Ты. — Нури указывает на меня верхней рукой. — Сверху. С поверхности. Из-под солнца. — Она морщится, будто само слово может заставить заболеть. — Наземников давно сюда не приводили. Нури ещё маленькой слышала от старших гхол. Думала — сказки.

— А что случилось с теми наземниками?

Нури молчит. Все четыре руки снова прижимаются к телу.

— Нури, что с ними случилось?

— Матроны решают, — шепчет она. Взгляд метнулся к двери и обратно. — Матроны всегда решают. Высшая Жрица смотрит темнотой, а матроны скалят зубы. Наземница... тебя обсуждали в тронном зале. Нури слышала.

Я подхожу на шаг. Нури вздрагивает, но остаётся на месте. Нижняя пара рук стискивает ткань рубахи на бёдрах.

— Что именно ты слышала?

— Спорили. Три матроны хотят ритуал. Одна хочет допрос. Король... — Нури осекается. Оглядывается на дверь. В этот раз — долго, считая собственные вдохи. Потом продолжает, ещё тише: — Король молчал. Король всегда молчит, когда матроны говорят. Потом говорит один раз. И все замолкают.

— Что он сказал?

— Нури стояла далеко. Нури плохо слышала.

— Нури.

Она поджимает губы. Тонкие, почти бесцветные. Перепонки моргают.

— «Метка», — произносит Нури одними губами. — Король сказал «метка». И матроны замолчали.

Я касаюсь ключицы. Кожа под пальцами гладкая, горячая. Там, где вспыхнул огонь и впечатался в плоть символ, которого я до сих пор не понимаю.

Нури провожает моё движение взглядом. Все четыре руки одновременно дёргаются — вверх, к лицу, — и замирают. Она видит.

— Гхолы знают про метки? — спрашиваю я.

— Все в Подземье знают про метки. — Нури опускает руки. — Метка Короля — цепь. Длинная или короткая, но цепь. Тебя привязали к нему. Или его — к тебе.

Она замолкает. Переступает с ноги на ногу. Потом добавляет:

— Нури не знает, что хуже.

Я касаюсь ключицы. Там, где соединяются сияния.

— Кажется, у меня две метки, Нури. Не одна.

Нури замирает. Руки — все четыре — обвисают вдоль тела. Перепонки моргают, но не до конца, застывают полуприкрытыми. Она смотрит на мою ключицу, и я впервые вижу на её лице что-то помимо жалости.

Страх.

— Наземница должна поесть, — говорит Нури быстро. Слишком быстро.

— Нури.

Она отводит взгляд. Нижние руки стискивают ткань рубахи на бёдрах — костяшки белеют. Верхние скрещиваются на груди. Четыре руки — четыре замка. Она закрылась.

— Нури видела метки Короля. Нури прислуживает во дворце с рождения. Одна метка — цепь. — Она сглатывает. Горло под ошейником дёргается. — Две метки... Нури слышала об этом один раз. От старой гхолы. Та чистила покои Высшей Жрицы и видела свитки.

— И?

— Двойная привязка. — Нури произносит это еле слышно, почти одним дыханием. — К Королю. И ещё к кому-то.

Я прижимаю ладонь к ключице. Под пальцами — жар. Оба символа пульсируют в одном ритме.

— К кому?

Ответ я и сама знаю.

Нури мнётся. Перепонки моргают — часто, влажно. Она смотрит на дверь, потом на меня, потом снова на дверь.

— Пленник, — выдавливает она. — В нижних ярусах. За решёткой. Его привели из степей. Нури носила ему воду.

— Какой пленник? Что значит двойная привязка?

— Та старая гхола говорила — двойная метка бывает раз в несколько столетий. Тот, кто её носит...

Нури осекается. Голова дёргается к двери. Уши — длинные, прижатые к черепу, скрытые складками кожи — приподнимаются.

Я тоже слышу. Шорох в коридоре. Мягкий, размеренный.

Нури отшатывается от меня. Руки принимают позу покорности. Трансформация мгновенная.

— Нури, — шепчу я. — Договори.

— Нури ничего не знает. — Она смотрит мне в глаза. Перепонки не моргают. Тёмные, бездонные глаза держат мой взгляд одну секунду. Этой секунды хватает. Нури знает. Нури не скажет. Не здесь. Не сейчас.

Шорох за дверью стихает. Нури прислушивается. Ждёт. Считает вдохи. Потом — едва заметно — расслабляется. Плечи опускаются на полвершка. Верхние руки разжимаются.

Взгляд сам находит поднос. Тёмное мясо, серые коренья. Желудок сжимается — требовательно, зло. Тело помнит голод, даже когда голова занята метками и пленниками.

— Вода, — говорю я. — Ты сказала, пробовала воду?

— Вода чистая. Нури живая.

— Но ты хотела предупредить. Про воду.

Нури вздрагивает. Все четыре руки переплетаются перед животом.

— Еда на подносе — безопасная. — Она понижает голос до скрежета. — Другая еда может быть... гостеприимной.

— Гостеприимной?

— В Подземье гостеприимство — яд с улыбкой. Если матрона пришлёт угощение, Нури попробует первой. Если Нури упадёт — не ешь. Если Нури устоит — тоже не ешь. Яд может действовать не сразу.

Я усваиваю.

— Ты рискуешь, рассказывая мне это.

Нури молчит. Потом — очень тихо:

— Нури носит ошейник Короля. Ошейник Короля — защита от матрон.

Она разворачивается. Семенит к двери. У самого порога останавливается. Не оборачивается.

— Ешь, наземница. Следующую еду принесут через много часов. Здесь нет солнца, и время считают иначе.

Створки смыкаются за ней. Механизм замка скрежещет.

Я стою. Считаю вдохи. Один, два, пять, десять.

Потом подхожу к столу. Беру кувшин обеими руками. Он тяжёлый, каменный, прохладный. Подношу к губам. Вода пресная, без привкуса. Делаю один глоток. Ставлю кувшин. Жду.

Минута. Две.

Желудок принимает воду спокойно. Голова ясная. Язык не немеет.

Я беру кусок мяса. Откусываю. Жёсткое, волокнистое, с дымным послевкусием. Жую медленно. Глотаю.

Опускаюсь на край каменной лежанки. Ем медленно. Мясо жёсткое, с дымным привкусом. Коренья горчат. Лепёшки крошатся на языке, оставляя привкус мела. Я жую и думаю.

Король. Пленник. Два символа на ключице. Цепь в два конца, и оба конца — в темноте.

Нури не договорила. Но сказала достаточно.

Я допиваю воду. Ставлю кувшин на поднос. Вытираю губы тыльной стороной ладони.

Тело тяжелеет. Мышцы ног гудят — я только сейчас вспоминаю, сколько часов провела на ногах. Тронный зал, коридоры, эта комната. Адреналин держал меня, а теперь отпускает. Разом.

Я поднимаюсь. Ноги слушаются с задержкой.

Протягиваю руку к матрасу. Мягкий. Над ним — балдахин из тёмного шёлка, свисающий плотными складками до самого пола.

Пальцы замирают.

Шёлк шевелится. Движение мелкое, почти незаметное — рябь по гладкой поверхности, будто ветер тронул воду. Только ветра здесь нет. Ткань бугрится изнутри. Медленно. Ритмично. Бугор вздувается и опадает, вздувается и опадает.

Балдахин дышит.

Я отдёргиваю руку. Шаг назад. Ещё один.

Складки разлетаются. Из темноты шёлка вырывается многоногое тело. Чёрный хитин блестит в тусклом свете, лапы скребут по ткани, по камню, по воздуху. Тварь отталкивается от матраса и прыгает на меня.

Глава 5

Инстинкт срабатывает раньше мысли — падаю вправо. Так я уворачивалась от хрустальной пепельницы, летящей в голову. Уходила от замахнувшегося кулака.

Тварь пролетает мимо. Жёсткие щетинки на лапах царапают щёку. Жвалы щёлкают у самого уха — мокро, жадно. Шёлк балдахина рвётся с треском. На простыню капает слизь. Ткань дымится. Кислый запах жжёной материи заполняет комнату.

Я откатываюсь. Поднимаюсь на четвереньки. Смотрю.

Размером с таракана. Несколько конечностей перебирают по камню. Чёрный хитин блестит в свете факелов. Сегментированный хвост загибается над спиной. На его кончике набухает капля.

К горлу подступает тошнота. Я стискиваю зубы. Загоняю воздух обратно в лёгкие.

Кричать нельзя. Крик возбуждает хищника. Демонстрация страха — приглашение к расправе. Это правило муж вбивал в меня годами.

Я запираю панику. Замораживаю лицо. Дыхание выравнивается — три счёта на вдох, три на выдох.

Тварь разворачивается. Когти скребут по полу. Жвалы раздвигаются. Тварь плюёт.

Капля кислоты прожигает рукав. Кожу обжигает.

Тварь отталкивается от пола.

Я отпрыгиваю к двери. У порога — обувь, оставленная гхолой. Грубая, тяжёлая, с толстой подошвой. Хватаю. Разворачиваюсь.

Тварь ползёт ко мне. Быстро, дёргано, перебирая всеми лапами. Хвост с каплей яда загибается над спиной.

Резко опускаю подошву — так давят таракана на кухне. Готово.

Дышу. Думаю.

Могло ли насекомое само сюда забраться или его принесли? Спрятали в складках балдахина, в шёлковой темноте. Ждали, пока я лягу.

Постепенно руки перестают дрожать.

Звать стражу — подписаться в собственной слабости. И кто мне поможет, если кругом враги.

Значит — убираю сама.

Подхожу к испорченному балдахину. Отрываю кусок чистого шёлка. Ткань плотная, скользкая, поддаётся с трудом. Протираю пол. Бросаю ткань в мусорку.

Порванный балдахин. Дыра в простыне. Прожжённый рукав. Остальное — чисто.

Сойдёт.

Сажусь на матрас. Спина прямая. Руки — на коленях. Жду.

Сон невозможен. Я и не пытаюсь. Сижу, считаю вдохи, слушаю тишину за стеной.

Время здесь течёт иначе. Нури предупреждала. Минуты растягиваются, провисают, слипаются. Я считаю до тысячи. Потом ещё раз. Потом сбиваюсь и начинаю заново.

В замочной скважине скрежещет металл.

Я выпрямляюсь. Руки на коленях. Лицо — маска.

Створка приоткрывается. В комнату протискивается Нури. В верхней правой руке — плетёная корзина. Нижние руки прижаты к бёдрам. Она входит бочком. Глаза замирают на мне.

Корзина выпадает из рук. Стукается о камень. Перепонки на глазах Нури распахиваются до упора.

— Наземница... — Голос срывается. — Ты...

Я беру кубок с остатками воды. Подношу к губам. Делаю глоток. Медленно. Ставлю обратно.

— Прекрасно спалось. — Голос ровный. Я слышу его со стороны и одобряю — ни дрожи, ни надлома. — Местные насекомые назойливы. Но от них легко избавиться, если знать куда бить.

Нури пятится. Нижняя пара рук вцепляется в подол рубахи. Верхняя пара повисает вдоль тела — пальцы подрагивают.

— Ты предупреждала меня об отравленной воде. — Я ставлю кубок на поднос. — Пыталась заслужить доверие. А потом заботливо оставила мне подарок в постели.

— Нури подневольная! — Шёпот, хриплый, рваный. Все четыре руки прижимаются к телу. — Нури носит ошейник. Ослушаться — умереть. Ошейник жжёт. Нури видела, как другие гхолы падали. Хватались за горло и больше не вставали...

Она захлёбывается словами. Трясётся. Я вижу, как ходят ходуном её рёбра под тонкой рубахой. Страх настоящий. Его нельзя сыграть — по крайней мере, так нельзя сыграть эту мелкую дрожь в коленях, от которой Нури приседает, оседает, уменьшается.

— Не верь никому, наземница. — Она смотрит на меня снизу вверх. Глаза влажно блестят. — Даже Нури. Особенно Нури. Нури сделает всё, что прикажут. Нури всегда делает.

Пауза. Перепонка моргает — медленно, устало.

— Нури просто хочет дышать.

Я смотрю на неё и понимаю. Понимаю её страх.

— Встань, — говорю я.

Нури вздрагивает.

— Встань, Нури. Подбери корзину.

Она поднимается. Медленно, неуверенно. Костяшки пальцев белые. Подбирает корзину. Прижимает к животу всеми четырьмя руками.

— Я запомнила урок, — говорю я. — Каждый из уроков.

Нури кивает.

— Но ты предупредила меня раньше, чем подложила тварь. Это я тоже запомнила.

Нури открывает рот. Закрывает. Перепонки моргают.

— Иди, — говорю я. — Передай тем, кто интересуется моим сном: насекомое оказалось хрупким. Пусть в следующий раз пришлют что-нибудь покрупнее.

Нури смотрит на меня. Одну секунду, две. Потом прижимает корзину к груди и выскальзывает за дверь.

Створки смыкаются. Замок скрежещет.

Я опускаю плечи. Разрешаю рукам дрожать несколько секунд. Потом — всё. Хватит. Я собираю себя обратно, по кускам, как собирала каждое утро после очередной ночи с мужем.

Привожу в порядок одежду. Разглаживаю складки. Осматриваю прожжённый рукав — дыра с обугленными краями, размером с монету. Кожа под ней покраснела, но волдыря нет. Терпимо.

Время тянется. Я стою у стены, потому что сидеть на кровати больше не могу. Считаю трещины в камне. Слушаю тишину.

Замок щёлкает.

Другая гхола. Старше Нури — кожа суше, морщины глубокие, складками. Ошейник такой же. Глаза такие же — тёмные, бездонные. Только в этих нет жалости. В этих — ничего.

Она окидывает комнату взглядом. Порванный балдахин. Дыра в простыне. Моё лицо. Ни один мускул на её лице не дёргается.

— Тебе приказано выйти. — Голос скрипит. — Подготовка к отбору.

Я иду за ней.

Коридоры сменяют друг друга. Чёрное стекло стен переходит в шершавый камень. Потолки снижаются. Воздух густеет, теплеет, наполняется влагой. Я вдыхаю запах сырой земли, перегноя, камня.

Старая гхола семенит впереди. Молчит.

Рассматриваю её спину — узкую, сутулую, с выступающими позвонками под рубахой. Она ни разу не оборачивается.

Мы выходим на террасу.

Я останавливаюсь.

Сад. Огромный, раскинувшийся под каменным сводом, который теряется в темноте где-то высоко наверху. Грибы — в три моих роста — светятся мягким голубым сиянием. Шляпки покачиваются, хотя воздух неподвижен. Между ними вьются дорожки из отполированного камня, и свет отражается в них, будто в тёмной воде.

Гхола останавливается у края террасы. Указывает вниз, в сад. Разворачивается и уходит. Шаги стихают за поворотом.

Я делаю шаг вперёд. Второй. Третий.

Среди каменных скамей, расставленных полукругом под самым крупным грибом, расположились фигуры. Пять. Шесть. Я считаю, пока спускаюсь по ступеням. Семь.

Шёлк. Пепельная кожа. Металл украшений — серебро, чёрное золото, лунный камень в оправах. Заострённые уши. Волосы — белые, серебристые, иссиня-чёрные — уложены в сложные конструкции, скреплённые шпильками и цепочками.

Невесты Короля.

Мои шаги звучат громко. Головы поворачиваются. Одна за другой. Волна — от ближайшей скамьи к дальней. Разговоры стихают, и я считаю мгновения, за которые это происходит. Три удара сердца. К четвёртому — тишина.

Глаза фиксируются на моём лице.

Брюнетка на ближайшей скамье — уголок губ дёргается. Микродвижение.

Рядом с ней — дроу с серебряным пауком на воротнике. Плечи напрягаются. Пальцы, перебиравшие складку шёлка, замирают.

Останавливаюсь у подножия ступеней. Молчу.

Пусть смотрят.

Брюнетка первой размыкает губы.

— Наземница. — Голос мелодичный, обёрнутый в шёлк. — Мы слышали, тебе выделили покои в восточном крыле. Надеюсь, ночь прошла... без происшествий?

Она улыбается.

Семь пар глаз ждут моего ответа.

— Покои прекрасны, — говорю я. — Постель оказалась жёсткой. Но я привыкла спать на жёстком.

Пауза. Брюнетка моргает.

Дроу с пауком на воротнике подаётся вперёд.

— Поразительно, — произносит она. — Наземники обычно... хрупкие. Воздух Подземья им вредит. Пища не усваивается. Ночи бывают беспокойными.

— Я крепкая.

— Очевидно.

Беловолосая постукивает сложенным веером по колену. Тук. Тук. Тук.

— Тебя отметил Король, — говорит она. — Покажи.

Я смотрю на неё. Она смотрит на меня. Лиловые глаза холодны.

Касаюсь ворота. Сдвигаю ткань. Обнажаю ключицу.

Два символа проступают на коже.

По полукругу скамей проходит движение. Дроу с пауком откидывается назад. Брюнетка поджимает губы. Кто-то на дальней скамье — я не вижу кто — резко вдыхает.

Беловолосая перестаёт постукивать веером.

— И правда двойная, — произносит она.

Я застёгиваю ворот. Пальцы не дрожат.

Беловолосая раскрывает веер. Прикрывает нижнюю часть лица. Над верхним краем — только глаза.

Брюнетка первой приходит в себя. Улыбается. У дроу зубы ровные, мелкие, чуть заострённые.

— Присядь, наземница. — Она указывает на свободную скамью чуть в стороне от полукруга. Не среди них. Рядом. — Расскажи, что носят наверху в этом сезоне?

Смех. Тихий, мелодичный. Несколько голосов подхватывают.

Я сажусь. Камень холодный. Руки — на коленях. Спина — прямая. Чужачка среди хищников.

Как я сюда попала — загадка. Как выбраться — тем более.

Значит, надо попробовать выжить.

Глава 6

Я рассматриваю невест Короля. Изучаю повадки.

Пепельная кожа, выверенные жесты. Тёмный шёлк ниспадает складками, контрастирует с белыми волосами. Серебро браслетов ловит блики. Острые скулы. Вытянутые лица. Заострённые уши улавливают малейший шорох.

Красивы. Смертоносны.

Я ищу лидера.

Дроу справа играет веером. Раскрывает, складывает, раскрывает снова. Паузы между движениями — ровные. Она наблюдает поверх шёлкового края. Оценивает.

Брюнетка напротив ёрзает. Поправляет браслет, бросает реплику, смеётся собственной шутке. Провокатор. Она проверяет границы дозволенного.

Центр группы смещён правее.

Там сидит дроу с тёмными волосами. Пряди заплетены в сложную корону. Металлические шпильки фиксируют причёску. На шее покоится кулон с обсидианом. Она опирается на спинку скамьи. Подбородок вздёрнут. Взгляд скользит по мне — и соскальзывает, будто я часть орнамента на дорожке. Дочь Высшей Жрицы. Статус виден в каждом жесте. В ленивой грации.