Метка тёмных пещер. Выбор истинной

Глава 7

Змея раздувает капюшон. Лиловые глаза фиксируются на моём горле.

Тело кричит — беги. Мышцы ног сокращаются. Адреналин заливает вены.

Остаюсь на месте.

Замедляю дыхание. Вдох на четыре счёта. Выдох на шесть. Превращаю лицо в маску. Превращаю тело в камень.

Змея замирает. Язык скользит по воздуху — быстрее, чаще. Капюшон подрагивает.

Воздух меняется.

Температура падает на несколько градусов. Кожа покрывается мурашками. Сладковатый холод — морозная ягода, выдержанное вино — оседает на языке.

Из тени гигантского гриба выступает силуэт.

Король.

Сердце спотыкается, а потом подпрыгивает. Ладони потеют.

Здесь. Он — здесь. Зачем он пришёл?

Он смотрит на змею. Один жест — едва заметное движение пальцев, словно стряхивает каплю воды. Ничего больше.

Змея вздрагивает. Капюшон складывается. Лиловые глаза мигают — вертикальные зрачки сжимаются в щели. Тварь разворачивается и скользит к корням гриба. Быстро. Послушно.

Выдыхаю.

Король идёт неспешно. Шаг за шагом. Руки опущены. Длинные пальцы расслаблены.

Переступает через серую полосу на дорожке. Подходит ближе. Ближе. Останавливается в двух шагах. Возвышается надо мной.

Холод в каждой черте.

— Как тебе у нас?

— Не очень.

— Уже готова сдаться, Киррас? — Голос обволакивает. Бархат, под которым спрятано лезвие. — Ты не продержалась и дня в моём саду.

Поднимаюсь. Ноги держат. Спина прямая. Смотрю снизу вверх — он выше на голову.

— Если мне не нравится — не значит, что я готова сдаться. Но я не напрашивалась.

— Долго не продержишься. Ты лишь мусор на наших дорожках.

— Если я лишь мусор на ваших дорожках, Владыка, — зачем вы лично прячетесь, чтобы за ним наблюдать?

Тишина.

Король наклоняет голову. Едва заметно.

Уголок рта дёргается. Искра в серебристой радужке.

Шаг. Расстояние между нами — ладонь.

Пальцы перехватывают моё запястье. Я вздрагиваю. Его кожа ледяная.

Дайрон поднимает мою руку. Разглядывает.

Большой палец ложится на пульс. Замирает.

Он чувствует, как бьётся жилка. Я вижу, как он это чувствует. Зрачки расширяются — на долю секунды.

Из-под маски Короля проступает что-то живое.

Потом маска возвращается.

Дайрон разжимает хватку. Отступает на шаг.

— Следи за языком, Киррас. — Голос ровный. — Иначе рискуешь лишиться его.

Уходит. Тень поглощает его фигуру.

Стою. Запястье горит. Пульс на шее колотится.

Ноги подгибаются. Опираюсь ладонью о стену.

Собираю себя по кускам. Маска — на место. Спина — прямо. Возвращаюсь в свои покои. Тяжёлые двери смыкаются за спиной, отрезая меня от сада. Выдыхаю.

Входит Нури.

Маленькая гхола складывает руки на коленях. Жёлтые глаза ощупывают моё лицо.

— Госпожа нуждается в чём-то?

Подхожу к умывальнику. Плещу водой на запястье. Зубы сжимаются.

— Я познакомилась с невестами Короля.

Нури округляет глаза.

— И со змеёй.

Серая кожа приобретает землистый оттенок. Пальцы комкают ткань на коленях.

— Фамильяр Матроны, — голос тише. — Змея — её глаза. Всё, что видит тварь, видит Жрица.

Складываю информацию в карман.

— Она собиралась меня укусить.

Нури открывает рот. Закрывает. Глотает.

— Госпожа цела?

— Госпожа цела. Госпожу спасли. — Я оборачиваюсь. — А вот госпожа думает, почему служанка не усмотрела.

Нури вскидывает голову. Жёлтые глаза — круглые, мокрые.

— Я не знала. Клянусь подземной водой — не знала.

Может быть. А может, нет.

Гхола поднимается. Подходит к шкафу. Достаёт глиняную баночку.

— Мазь. — Протягивает мне. Руки дрожат. — Отпугивает змей.

Я не двигаюсь.

— Могу ли я тебе верить?

Нури прижимает баночку к груди.

Моргает. Раз, другой, третий.

— Госпожа не обязана верить. — Нури ставит баночку на стол. Отступает. — Но госпожа не переживёт Отбор без меня.

Она знает, как убедить.

Принимаю баночку. Откручиваю крышку. Тёмная субстанция с запахом грибов и горечи.

— Нури. — Наношу мазь на ладони. Холод проникает в кожу. — Зачем дочь Жрицы охотится на кандидаток?

Гхола садится. Пальцы сплетаются в узел.

— Матроны начали охоту ещё до того, как госпожа пришла, — шепчет она. — Каждая кандидатка — угроза. Наземная — оскорбление. — Пауза. — А тут ещё метка орка.

— И?

— Корона. Король. Они все хотят его получить. А госпожа стоит на пути.

— Я не стою ни на чьём пути. Я здесь не по своей воле.

Нури смотрит на меня. Долго. В жёлтых глазах что-то мелькает.

— Это не имеет значения, — говорит она. — Главное — здесь.

Закручиваю баночку. Ставлю на стол.

— Через три дня — пир.

Нури кивает.

— Кто определяет рассадку?

— Распорядитель. Но дочь Жрицы имеет... влияние. — Нури умолкает. — Госпожа окажется далеко от Короля.

— Далеко — это безопасно.

— Далеко — это территория тех, кто подсыпает яд и списывает на грибной нектар.

Смотрю на неё. Она смотрит на меня.

— Интересно, Нури. Я многого пока не знаю.

Гхола опускает голову. Бормочет что-то — слишком тихо, чтобы разобрать.

Ложусь. Закрываю глаза.

Под веками — серебристые глаза. Холодные пальцы на пульсе.

Засыпаю с его образом в голове.

И вижу странный сон.

Глава 8

Меня выдёргивает из тела.

Жар обрушивается первым. Воздух густой, раскалённый, пропитанный пылью и железом. Лёгкие обжигает при каждом вдохе. Я стою — нет, не стою. Он стоит. Я внутри него.

Кирка опускается на камень. Удар отдаётся в плечах, в позвоночнике, в костях черепа. Мышцы работают на пределе. Пот стекает по вискам, заливает глаза. Руки — огромные, зелёные, исполосованные рубцами — сжимают рукоять. Кандалы на запястьях стёрли кожу до мяса.

Орк.

Я чувствую всё, что чувствует он. Тяжесть кирки. Жажду. Привкус крови на разбитых губах — кто-то ударил его по лицу, и распухшая губа трескается при каждом движении челюсти. За спиной — щёлканье плети. Надсмотрщик расхаживает по карнизу. Внизу — десятки фигур, согнутых над камнем. Каменоломня. Его бросили в каменоломню.

Плеть свистит. Удар ложится поперёк спины. Кожа лопается. Боль — белая, слепящая — прошивает меня насквозь. Я кричу. Он — нет. Стискивает зубы. Клыки впиваются в нижнюю губу. Кровь течёт по подбородку.

Ярость поднимается из глубины его тела — первобытная, звериная. Я тону в ней. Захлёбываюсь. Его ярость пахнет калёным железом и мокрой землёй.

Но под яростью — другое. Глубже, тише. Он думает обо мне. Обрывками. Образами. Маленькое тело на его груди. Запах чужого мира в волосах. Серебряная вспышка, прошившая темноту. Он помнит, как нити метки впились в его кожу. Помнит мой крик. И то, что не смог закрыть меня, когда пришли воины с хлыстами.

Это жжёт его сильнее плети.

Метка вспыхивает. Золотой жар разливается по его рёбрам — и одновременно по моей ключице. Связь натягивается. Орк замирает посреди замаха. Кирка зависает в воздухе.

Он чувствует меня.

Паника. Я пытаюсь отстраниться — выдернуть себя из его разума, вернуться в собственное тело. Бесполезно. Связь держит крепко.

Орк опускает кирку. Закрывает глаза. Надсмотрщик кричит что-то — голос доносится издалека, будто из-под воды.

В темноте сознания я вижу его. Жёлтые глаза. Широкие скулы. Шрам от виска до подбородка. Он смотрит на меня — и я понимаю, что он тоже видит. Видит меня. Моё лицо. Мою комнату с порванным балдахином. Паучью резьбу на стенах.

Губы раздвигаются. Клыки блестят.

«Жива».

Слово гремит в голове камнепадом. Облегчение в его голосе — такое густое, что я задыхаюсь от чужой эмоции.

И сразу — другое. Собственничество. Глухое, утробное рычание, которое вибрирует в его грудной клетке и передаётся мне по нитям метки. Он считает меня своей. Я чувствую это так отчётливо, будто он произнёс вслух. Его. Помеченная. Принадлежащая.

Из одной клетки — в другую.

Я делаю единственное, что умею. Три счёта на вдох. Три на выдох. Замораживаю лицо. Замедляю пульс. По нити связи отправляю ему то, что осталось от спокойствия, — образ воды. Прохладной, тёмной, неподвижной. Подземное озеро без ряби. Тишина камня.

Таррок вздрагивает. Кирка лязгает о породу. Жёлтые глаза распахиваются — в них изумление. Он замирает. Дышит. Ярость отступает. Медленно, нехотя. Плечи опускаются на вершок.

Надсмотрщик щёлкает плетью.

Связь обрывается.

Просыпаюсь рывком. Сажусь. Ладони мокрые. Сердце молотит по рёбрам.

Ключица горит. Золотые нити пульсируют под кожей — часто, гулко. Серебряные — тише, ровнее. Два ритма. Два якоря. Два хозяина.

Я прижимаю пальцы к метке. Жар обжигает подушечки.

Двойная привязка — рабочий канал. Я побывала в его голове. Чувствовала его боль, его мысли, ярость. Он чувствовал моё спокойствие. Мы передаём друг другу эмоции по нитям метки.

Это оружие. Или проклятие. Зависит от того, кто первым научится им пользоваться.

Поднимаюсь. Ноги держат. Подхожу к стене. В каменной кладке — вентиляционная щель. Узкая, в ладонь шириной. Я заметила её ещё вчера, когда составляла план комнаты. Решётка забита паутиной.

Прижимаюсь ухом к камню.

Голоса. Далёкие, но акустика подземелий работает на меня. Камень резонирует.

Два голоса. Мужской — отрывистый, командный. Стражник. Женский — тихий, елейный. Служанка.

— …Владыка усилил охрану нижних ярусов. Пленника перевели в одиночную камеру.

— Матрона Зар'рет спрашивала о наземнице. Хотела знать, ест ли она. Спит ли.

— Передай Матроне: наземница ест. Спит. Дышит. Пока.

Смешок. Женский.

— Высшая Жрица говорит — Чаша осквернена. Власть короля стоит на плохом фундаменте. Жрицы ждут, когда фундамент треснет.

— Тише.

Шаги удаляются.

Я отлепляюсь от стены.

Сажусь на лежанку. Закрываю глаза. Анализирую услышанное.

Дайрона боятся. Матроны и Жрицы терпят его именно поэтому. Но терпение — ресурс конечный. Отбор для них — шанс посадить на трон свою дочь. Марионетку. Послушную куклу, которая отдаст власть прямиком в их руки.

Я — помеха. Чужачка без магии, без крови, без связей. Выбранная Чашей. Отмеченная Королём и орком одновременно. Для Жриц я — оскорбление. Для Матрон — мусор, который нужно вымести до начала игры.

Для Дайрона?

Вспоминаю его пальцы на моём запястье. Холод кожи. Расширенные на долю секунды зрачки.

Для Дайрона я — неизвестная переменная. Он пока не решил, что со мной делать.

Значит — решу за него.

Прятаться, как я делала три года с мужем, — путь в могилу. Здесь убивают быстрее. Яд в кубке и тварь в постели. Серая мышь долго не протянет.

Бежать некуда. Я под землёй. Без карты, без магии, без союзников. Тоннели ведут глубже. Поверхность — где-то наверху, за пластами камня. Даже если выберусь — там ждёт муж.

Остаётся одно.

Стать полезной.

Дайрон окружён врагами. Жрицы плетут заговоры. Матроны точат кинжалы. Каждая улыбка в тронном зале — ширма для удара в спину. Ему нужен кто-то, кого невозможно купить. Кого Матроны не завербуют, потому что ненавидят. Кто стоит вне системы.

Я.

У меня нет магии. Зато есть три года жизни с хищником. Я умею читать лица. Замечать микровыражения. Ловить фальшь в голосе. Чувствовать ложь кожей. Муж приучил меня к постоянному сканированию — каждый жест, каждый взгляд, каждая пауза. Для дроу я слепая. Для меня они — открытая книга.

Дайрону можно продать лояльность. Земной интеллект в обмен на защиту. Фигура на его доске — вместо пешки на чужой.

Выпрямляю спину.

Я больше не жертва. Хватит. Кира умерла в пещере. Киррас — играет.

Глубокий вдох.

Воздух в комнате меняется. Температура падает. Кожу покрывает изморозь — мелкая, колючая. В нос бьёт запах: морозная ягода, выдержанное вино, сладость и холод разом.

Я знаю этот запах.

Волоски на предплечьях встают дыбом. Сердце подпрыгивает к горлу.

Из угла, где балдахин отбрасывает густую тень, раздаётся голос.

— Ты слишком громко думаешь, Киррас. — Бархат, под которым спрятан клинок. — Или это страх так колотится в твоих венах?

Я оборачиваюсь.

Серебристые глаза горят в темноте.

Как долго Король Подземья находится здесь?

Глава 9

Я считаю вдохи. Один. Два.

— Давно вы здесь?

— Достаточно.

Дайрон выходит из тени. Медленно. Каждый шаг выверен, точен, рассчитан на то, чтобы заполнить собой пространство. Комната уменьшается. Стены сдвигаются. Воздух густеет.

Температура падает ещё на градус. Изморозь расползается по каменной кладке — тонкие белые узоры, похожие на паутину. Его присутствие меняет саму материю подземелья.

Я стою. Спина прямая. Руки вдоль тела.

Дайрон останавливается посреди комнаты. Обводит взглядом порванный балдахин. Дыру в простыне. Баночку с мазью на столе. Серебристые глаза задерживаются на каждой детали — считывают.

— Хватает ли тебе подарков или хочешь ещё?

— Я предпочитаю цветы.

Уголок рта дёргается.

— У тебя забавная привычка, Киррас. — Он делает шаг. — Ты шутишь, когда боишься.

— Все шутят, когда боятся.

— Ты считаешь себя смелой?

— Я считаю себя живой. Пока этого хватает.

Дайрон склоняет голову. Серебристые пряди соскальзывают с плеча. Лицо — чистая геометрия. Скулы. Подбородок. Линия челюсти. Ни одного изъяна. Ни одной тёплой черты.

Красота, от которой хочется отдалиться.

Он делает ещё шаг. Запах усиливается — морозная ягода, выдержанное вино. Сладость и холод разом. Мой пульс ускоряется. Я контролирую лицо, но пульс мне неподвластен. И он это знает.

— Матроны вынесли решение, — произносит Дайрон. — Три голоса из пяти. Большинство. Они хотят тебя казнить до начала Отбора.

Я сглатываю. Горло сухое.

— За что?

— За существование. — Он рассматривает свои пальцы. Длинные, бледные, с чёрными ногтями. — Ты оскорбляешь Подземье фактом присутствия. Наземная кровь в священных стенах. Чаша выбрала тебя, и это делает тебя опаснее любого яда.

— Чаша — ваш артефакт. Я не причём.

— Именно. — Серебристые глаза находят мои. — Поэтому они и злятся. Чашу подготовили Жрицы. Каждая Матрона вложила каплю крови своей дочери в ритуал. Годы интриг. Десятилетия расчётов. А Чаша выбрала существо с поверхности.

Пауза.

— Ты — пощёчина всему Подземью, Киррас. Живое доказательство того, что их магия им не подчиняется.

Я делаю вдох. Три счёта. Выдох — три счёта.

— И вы пришли сообщить мне об этом лично.

— Мне любопытно, — говорит он.

— Любопытно.

— Как ты будешь барахтаться.

Он произносит это без злости. Без удовольствия. С интонацией учёного, наблюдающего за насекомым под стеклом. Я вспоминаю мужа. Тот тоже наблюдал — после вспышки, после удара. Садился в кресло, скрещивал руки и ждал. Ждал слёз. Мольбы. Ждал, когда я сломаюсь.

Я перестала ломаться на второй год.

— Вы не станете вмешиваться, — говорю я.

— Почему?

— Потому что я — ваша метка. Если Матроны убьют меня, они нарушат ваше право.

Дайрон замирает. На одно мгновение — короткое, как вспышка — что-то меняется в его лице. Потом маска возвращается.

— Метка Короля — собственность Короля, — говорит он. — Собственность можно уничтожить. Это тоже право.

— Вы бы уже уничтожили, если бы хотели.

Тишина.

Он сокращает расстояние. Шаг. Ещё шаг. Между нами — ладонь. Я чувствую холод, который исходит от его тела. Мурашки ползут по рукам.

— Ты дерзкая, — произносит он. — Для мусора.

— Если я лишь грязь на ваших сапогах, Владыка, — зачем вы лично пришли убедиться, что я всё ещё дышу?

Пальцы перехватывают мой подбородок.

Я вздрагиваю. Кожа Дайрона обжигает холодом. Кости отзываются ноющей болью — хватка жёсткая. Он разворачивает моё лицо к свету. Изучает.

Серебристые глаза — близко. Слишком близко. В радужке — вкрапления, похожие на трещины во льду. Зрачки вертикальные. Нечеловеческие.

— Страх, — говорит он тихо. Большой палец ложится на артерию под челюстью. — Покажи мне страх, Киррас.

Пульс бьётся под его пальцем. Частый. Загнанный. Я знаю — он считает удары. Знаю — он ищет трещину в моей маске. Муж искал то же самое.

Замораживаю лицо. Гашу глаза. Дыхание — ровное, глубокое. Тело — камень.

Палец Дайрона замирает на артерии.

Метка на ключице вспыхивает.

Жар проходит по телу волной — от горла до кончиков пальцев. Серебряные нити под кожей наливаются светом. Пол под ногами вибрирует. Гул поднимается из глубины камня, из породы, из корней подземелья. Низкий, утробный. Живой.

Дайрон отдёргивает руку.

Серебристые глаза распахиваются. Пальцы, только что сжимавшие мой подбородок, сгибаются в кулак.

Гул стихает.

Дайрон смотрит на меня. Иначе. Лёд в его глазах трескается — и под ним проступает что-то хищное.

— Что ты сделала? — Голос тихий. Опасно тихий.

— Ничего.

— Камень откликнулся. — Он делает полшага назад. Восстанавливает дистанцию. — Камень откликнулся на тебя, наземница.

Я молчу. У меня нет ответа, потому что я сама ощутила этот гул впервые. Кости вибрировали. Зубы звенели.

Дайрон выпрямляется. Маска возвращается — слой за слоем. Холод. Безразличие. Власть.

Только руки выдают. Пальцы до сих пор сжаты в кулаки.

— Голод камня, — произносит он. Почти про себя. — Старые свитки упоминают…

Он обрывает себя. Стискивает зубы.

— Матроны казнят меня, — говорю я. — Но если камень меня слышит... Это ведь меняет расклад?

— Ничего это не меняет.

— Тогда чего мне ждать?

Серебристые глаза сужаются. Я вижу, как работает его разум — быстро, расчётливо. Король пересчитывает фигуры на доске. Я стала другой фишкой. Минуту назад — пешка. Сейчас — неизвестная переменная.