Барбара

Радость в кредит

Погода по-прежнему стояла дождливая.

Г-н Педер Аггерсё предпринял в одиночестве небольшую прогулку по улицам, но не нашел ничего, способного развеять в его сердце ту тоску, в которую оно оказалось ввергнуто при первом взгляде на этот мрачный убогий городишко.

Он сам не ожидал от себя такого: вешать голову было не в его нраве. Он был человеком жизнерадостным, и в его бытии до сей поры было много моментов, в воспоминаниях о которых его сердце черпало силу в часы одиночества. В бытность свою студиозусом, зачисленным в общежитие Борка[22], а также после выпуска он был удостоен различных похвал за успехи в теологических дисциплинах, и эта оценка была ему небезразлична. Он был убежден, что на духовном поприще от него ждут многого, и даже отправка на Фарерские острова воспринималась им как исполненная глубокого значения миссия. Нет, он был не из числа тех ненасытных пареньков со скромной оценкой «haud illaud»[23], годившихся только для службы в крошечном приходе где-нибудь в Финнмарке или в Гренландии[24]. А его вызвал к себе сам епископ и попросил принять Воварский приход. Нет, разумеется, это не означает поражения в правах, конечно, после этого его будут переводить и в другие приходы! Но епископ выяснил, что в духовном сословии на Фарерских островах ситуация оставляет желать лучшего, и к тому же ему поступила жалоба от тамошнего пробста Андерса Морсинга. И сейчас он надеялся, что, если послать на острова двух лучших представителей молодежи, это вдохнет в фарерское духовенство свежие силы и достойным пасторам послужит поддержкой, а плохим – примером для подражания.

Когда Поуль Аггерсё, окончив разговор с епископом, вновь вышел на улицу, предвечернее солнце как раз бросило свет на поднебесный позолоченный шпиль церкви Богоматери. Ее колокольня вздымалась – многоэтажная, многоярусная, внизу четырехугольная и закрытая, а кверху восьмигранная, расцветающая, тянущаяся ввысь, сегмент за сегментом, в неустанном, головокружительном стремлении к небесам, пока наконец не оканчивалась – подобно арии, завершающейся на высокой ноте, – длинным шпилем с тремя пламенеющими коронами на высоте 350 футов над землей[25]. Это было величественное, роскошное зрелище, которым он любовался каждодневно, – и вдруг он ясно осознал, как тяжело ему будет покидать Копенгаген. Ведь хотя сам он был родом из деревни, но все больше и больше прикипал сердцем к этому городу, в котором обрел все, что радовало его душу.

Он жаждал блеска и праздничности – но и чести. Его душа ликовала, когда он слушал церковное пение и игру органа, – но также ходил и в театр, и в оперу. И в маскарадах он участвовал – правда, порой его посещали сомнения, пристало ли такое человеку, вознамерившемуся служить Господу. А служить Господу он желал – хотя в порывах честности и сам ощущал, что – ах! – его пылкая щедрая натура слишком уж от мира сего.

Однако он был молод и до сих пор хорошо ладил с Богом. Да, Господь помогал ему: он щедро наделил его талантами, милосердно поддерживал его в трудолюбии и прилежании, вел его к вершинам учености. И то, что его посылают в этот приход на Фарерах, можно было назвать не чем иным, как особым отличием, ведь это не простой приход – скорее, его следовало считать крутой ступенькой на пути благодати, которая – пусть сейчас ему и трудно – впоследствии даст ему продвинуться дальше.

Но именно трудность предприятия лишь раззадоривала его. Может, он неженка, ленивая и слабая личность? Да ничего подобного! У него есть силы, и он хочет их испытать. Правда, раньше он не мыслил себя в роли проповедника, его сильной стороной была ученость. Но в конце концов ему скорее придется не читать проповеди, а восстанавливать порядок, спокойствие и благонравие, как раз для этого-то его туда и посылали, и на это он, если честно, был готов отдать все свои силы. Вести о его деяниях в будущем дойдут до самой резиденции епископа в Копенгагене.

Но при этом он не собирался забывать, что его собственная честь лишь служит чести Господа! Так он воспламенил свою душу, когда на следующий день слушал богослужение в церкви Богоматери, где вся блистательная паства пела великий псалом Кинго «Прощай, о земля!», – и тут его сердце распахнулось как никогда прежде, и он с пылающей душой распрощался со столичным блеском и роскошью, чтобы, подобно воину божьему, отправиться на далекие Фареры. Да, в груди у него бушевало пламя, когда он, под торжественную игру органных труб, вышел из церкви. Лучи солнца неравномерными полосами пробивались между массивными колоннами трехчастного нефа церкви. Укрепившись духом, он выступил из толпы у подножия колокольни. И воля его была неколебима и пряма, как этот шпиль, высоко над его головой тянущийся к небесам.

Но в тот миг он не обратил внимания на то, что в его сердце закралась крошечная мыслишка. А именно: не все в этом городе удерживало его. Напротив, кое-что даже и отталкивало. То была Лусие Гемюнтер, добропорядочная дочь зажиточного купца.

В какой-то момент она запала ему в душу, и он решил, что это, пожалуй, может далеко зайти. Но потом и самой Лусие пришла та же мысль, она настолько крепко влюбилась в Поуля Аггерсё, что он начал отворачиваться от нее: она изводила его своим упорством и своими чувствами, которые скоро стали для него чем-то вроде приевшейся мелодии. Он обрушивал на самого себя упреки, но ему только становилось все яснее: он ее не любит. Ведь она была подобна ядовитому плющу, собирающемуся обвиться вокруг него, как вокруг ствола, и буквально задушить его своей преданностью. А ему этого не хотелось. Он желал быть лишь самим собой, Поулем Аггерсё, а чужая привязанность сковывала его и ложилась на него бременем.

В день его отъезда Лусие плакала, а он почувствовал радость и облегчение, когда корабль распустил паруса и она скрылась из виду. Плавание прошло хорошо, лишь под конец, когда они уже приближались к цели, начало штормить. В день, когда на горизонте показалась земля, у г-на Поуля в глазах все еще стоял блеск копенгагенских башен и шпилей. Но в то убогое утро, когда он впервые увидел Торсхавн (да, это было только вчера, а ему уже казалось, что целую вечность назад!), у него из сердца словно бы высосали всю радость и мужество.

Здесь он бродил при дожде среди трухлявых, худо просмоленных деревянных домишек. Постоянно сидеть в пасторском жилище было для него нестерпимым. Его коллега Венсель Хейде, любезно предоставивший ему кров, был образованным человеком, магистром, но когда г-н Поуль завел речь о богословских материях и дал понять, что и он не чужд книжных премудростей, то магистра Венселя это как будто огорчило. Впрочем, недружелюбия он не проявлял – но был малообщителен, а в его водянисто-голубых глазах постоянно набегали тучи, словно все видимые и невидимые вещи беспрестанно раздражали и обижали его.

Г-н Поуль хотел повидать свое начальство – пробста Андерса Морсинга, но тот был на Несе на Восточном острове. Г-н Поуль завел разговор о поездке туда, но все заверили его, что это был бы напрасный труд, потому что сам пробст через пару дней наверняка приедет в Торсхавн.

О, небо, что же тогда делать г-ну Поулю! Фогту и соренскриверу он уже нанес визиты; фогт был эдаким индюком – бывшим таможенным писарем, а соренскривер – брюзгой, чудаком и атеистом, с которым г-н Поуль был не согласен по всем пунктам; лёгман, гостивший в Хавне, был кротким, одержимым вечной жаждой волом себе на уме, фактор – балабол, старая Армгард и престарелая Эллен Катрине со своим костылем – ах, упаси Господь! А еще – что? О, Боже, Боже – в этом Торсхавне! Или в «Хавне», как его все здесь называли.

И все же всякий раз, когда г-н Поуль брал свою черную, отяжелевшую от влаги шляпу и выходил под вечный дождь, у него возникала крошечная надежда, что рано или поздно он встретит что-нибудь светлое, веселое, радость среди мглы. Ведь он знал, что даже здесь, где-нибудь в этом лабиринте узких улочек, усадеб и мусорных куч, найдется потаенный уголок, где обитают красота и очарование. Он не скрывал от самого себя, что не прочь был бы вновь увидеть ее – вдову предшественника из своего собственного прихода. Не то чтобы у него были какие-то особые намерения – упаси Бог! Он уже видел, какую опасную констелляцию построила судьба между ним и ею. Но хотя это и беспокоило его, в своем огорчении он находил для себя маленькую радость. Его мысли заигрывали с Барбарой. Может, она вовсе и не такая блистательная. Однако – стоит солнцу закатиться, как звезды обретают яркость.

Помощь неожиданно пришла не от кого иного, как от Анны Софие, супруги г-на Венселя.

Когда пастор однажды днем вознамерился выйти, она спросила, нанес ли он уже визит мадам Саллинг, вдове предшественника. Потому что, мол, она все же думает…

Это была одна из тех вещей, с которыми в течение дня сталкивался г-н Венсель. Его щеки зарделись румянцем, глаза засверкали беспомощно и обиженно:

– Г-н Поуль, – изрек он, – пусть сам решит, что сочтет уместным. А что касается Барбары… то есть мадам Саллинг, то здесь никаких тайн нет.

– Ради Магдалене! – ответила Анна Софие, которую совершенно не тронула эта речь. И добавила: – Да, Магдалене – это ее мать, мадам Стенероп. По-моему, ради нее непременно надо нанести этот визит! Ведь если о них позабыть, ей это очень не понравится! Боже мой, она же не сможет…

– Ну да, – произнес магистр Венсель, уступая ей, и вид у него стал еще более обиженным. – Мадам Стенероп действительно… ее действительно будет жаль.

Г-н Поуль попросил мадам Анну Софие объяснить ему дорогу. Это совсем просто: возле улицы Гонджин, в доме под названием Новая Горница, прямо за фогтовым домом – вот оно где!

Она произнесла это с едва заметной улыбкой. Во всей ее манере было что-то задушевное, но вместе с тем лукавое. Как будто ей его мысли были известны лучше, чем ему самому. Но г-н Венсель по-прежнему выглядел обиженным. Может, ему легкий нрав его супруги был известен более, чем ей самой. Может, он слишком хорошо знал ее.

В Новой Горнице г-на Поуля приняла мадам Магдалене Стенероп, но он не почувствовал, чтоб его визит привел ее в особый восторг. Скорее в ее приветствии ему читалась горькая покорность судьбе. Какие именно слова она сказала ему, он потом не помнил, но произнесены они были с усталой привычностью, словно она давала понять, что для нее видеть нового пастора в своем доме – псалом, слишком хорошо известный.

Но все это он тотчас позабыл, увидев, какой нескрываемой радостью озарилось лицо Барбары, когда он вошел в комнату. Да, она ни капли не притворялась. В ее голосе – теплом искристом фальцете – пробивались нотки чисто детского ликования, словно она – ну наконец-то! – выиграла в долгой интересной игре, в то время как другие, может быть, сомневались, что способна выиграть, например, Габриэль, который тоже сидел в гостиной, монсеньор Габриэль Хансен, а может, больше всего – сам г-н Поуль.

И он это почувствовал. Ведь она словно прямо сказала ему: «Ага, вот ты и не смог дольше терпеть!» Но от этого он не испытывал ни малейшего конфуза. Ведь в то же время она словно говорила: «Как хорошо, что ты пришел! Ты сам это понимаешь?» Она была так естественна, так благопристойна, что на душе у него тотчас стало спокойно и хорошо, он как будто заразился ее нравом. Все было таким веселым и простым.

Но Габриэль, от чьего бдительного взора не ускользнуло, как прошла их встреча, – был невесел. И то, как Барбара бросается навстречу этому чужаку, не казалось ему ни естественным, ни благопристойным. Не потому, что это хоть в чем-то было неожиданностью. Он уже вчера произвел свою оценку этого нового воварского пастора и увидел, что это человек со своим лицом, темноволосый и довольно крепкий, очень непохожий на покойного г-на Нильса. Так что было во всех отношениях ясно, как Барбара поведет себя… Правда, для нее внешность мужчин была скорее безразлична, лишь бы только они… – да черт знает, что такого она вообще находила в некоторых из них! – в общем, лишь бы только они были мужского пола!

Они уселись за выскобленный добела стол, все, за исключением Магдалене, которая, с озабоченным выражением лица, под каким-то предлогом вышла из комнаты. Барбара сидела и шила. Но ее живые глаза были обращены не на шитье, – их переменчивый зеленоватый блеск падал на все, – а в этот момент в основном на Габриэля. Может, ей было и неизвестно, что он думал – зато она знала, что он чувствует, – такой она была чуткой. Когда она сидела вот так между двоими мужчинами, то слышала, в каком ритме бьются сердца у обоих. И она могла играть на них, как на двух инструментах на два голоса. Сейчас Габриэля надо было немного утешить и подбодрить. Она заговорила с ним, принялась расспрашивать о том о сем и очень внимательно выслушивала его ответы. За это время Барбара лишь три раза посмотрела на г-на Поуля и всякий раз очень быстро потупляла взор.

Г-н Поулю, который весь день ощущал, что прозябает в кромешной мгле, разом показалось, что он очутился на ярком свету. Это ощущение возникло не только из-за белой столешницы, белого шитья у Барбары и ее очень белых теплых рук – но сами эти глаза сияли так ярко, что ей приходилось отводить их после каждого взгляда. Они как будто проявляли чрезмерную откровенность, а потом сами же стыдились этого.

Поначалу эти взгляды были весьма приятны г-ну Поулю, пока он не смекнул, что они были больше рассчитаны на Габриэля, чем на него самого. Также от него не ускользнуло, как она несколько раз улыбнулась довольной улыбкой: уголки длинных алых губ изогнулись, образовав на щеках глубокие впадины. Г-н Поуль толком не понял, о чем шел разговор, – очевидно, в словах Габриэля были какие-то скрытые намеки, которые были отнюдь не противны Барбаре. Но сам он мало-помалу начал ощущать себя лишним.

И все же тотчас после этого пришло и его время, – когда Барбара серьезно и очень заинтересованно принялась расспрашивать его о плавании, о его штудиях, о выпускной проповеди и о множестве других вещей, относящихся к его пасторской карьере. Оказалось, ей знакомы имена многих профессоров. «Да, ее дерзость просто переходит все границы! – думал Габриэль. – Ведь что может Барбара понимать в таких вещах!» И тем не менее она продолжала разговор, словно у нее всю жизнь в голове существовали лишь мысли, подобающие пасторше, и наконец спросила г-на Поуля, не встречался ли он когда-нибудь с ее покойным мужем, г-ном Нильсом.

«Вот это бесстыдство, черт возьми!» – подумал Габриэль. Его злило, что поблизости не было никого, кого он мог бы взять в свидетели ее лицемерию.

Но для г-на Поуля все было так, словно он впервые в этом краю повстречал собеседника, способного самозабвенно слушать его, и он свободно и честно рассказал обо всем, и это было для него бальзамом на душу. Ведь хотя он прекрасно понимал, что подобные материи сами по себе вряд ли будут подходящей темой для женщины вроде Барбары, по ее лицу и глазам он видел ее живой интерес и внимание к мельчайшим изменениям его выражения, и в этот миг его посетила мысль, показавшаяся ему верной: что в разговоре с особами слабого пола тема – только предлог, а существенна лишь радость от стояния лицом к лицу, когда взоры встречаются, голоса смешиваются и души соприкасаются. А душа Барбары, которая говорила сквозь ее зелено-золотистые глаза, сильно тронула его; порой она смущалась и отшатывалась, но тотчас возвращалась и играла перед ним, и грелась в лучах его внимательного пылкого взгляда. Уголки ее рта вновь поползли вверх, она прислушивалась, словно к редкостному наигрышу, а ведь в том, что он рассказывал, темой были всего лишь пасторы да приходы, хотя на самом деле в этом была длинная сольная ария из глубин его мужской сущности. И эта ария была услышана.

И тут глаза Барбары внезапно начали убегать в сторону Габриэля. Она потупилась, метнула на него единственный быстрый взор и еле слышно хихикнула. Слова едва не застряли в горле у г-на Поуля. Что сейчас произошло? Габриэль что-то сделал, что-то сказал? Вмешался в их концерт? Барбара рьяно принялась шить, не поднимая глаз от шитья.

– Это наволочка, – тихо произнесла она.

Но было заметно, что ее распирает смех. Габриэль уставился на нее и жег ее взглядом.

– Наволочка это! – упрямо повторила она. Ее голос сорвался на фальцет, под конец переходящий в свистящий звук между вздохом и смехом.

Г-ну Поулю стало не по себе. Он ничегошеньки не понял. Вначале он думал, что сейчас смеются над ним, но вскоре понял, что это не так. И все же ему пришлась не по нраву эта новая озорная игра между Барбарой и Габриэлем, которая перебила и сделала ненужным его собственный рассказ.

Тут Габриэль потянул за шитье. Барбара, для виду защищаясь, шлепнула его по пальцам, но это не остановило его, и он вытащил всю белую ткань на стол. Тут она вдруг сдалась и сказала с явно наигранной сердитостью: «Ох, и дурачок же ты, Габриэль! Ну да, сорочка это! Ей-богу, как будто ты никогда сорочки не видел!»

На толстом лице Габриэля читалась дерзость, по нему было ясно, что он развлекается напропалую.

– Нет, почему, видел, – ответил он, – но такой изящной – точно никогда. А кто будет?..

Но тут Барбара вдруг залилась пунцовой краской до самой шеи. Ей случилось всего на секунду бросить взгляд на г-на Поуля – и никогда она не отводила его так быстро. Габриэль заметил, что что-то произошло, и вдруг понял всю ситуацию. Черт, опять он сплоховал! Г-н Поуль и Барбара хранили молчание, говорил лишь он один, и все равно он понимал, что в этот миг он даже меньше, чем ничто. Этот миг был для него непереносим. И он сказал, что сейчас ему придется уйти.

– Ты хочешь уйти? – задала Барбара вопрос в пространство.

– Да-да. В лавку, – сказал Габриэль. Как раз в эти дни он был очень занят.

Да и г-н Поуль начал собираться. Он пробормотал что-то насчет того, что, наверно, пора и ему восвояси. Но тут Барбара вдруг снова обрела дар речи и громко заговорила из глубин своего смущения. Нет-нет! Ради Бога, пусть не уходит! Ее мать сейчас как раз для него кофе варит! А она с ним еще толком и не поговорила, хотя ей очень, очень хочется! У нее просто так много хлопот по дому. Ради Бога, пусть он не уходит!

Габриэль, стоявший уже в прихожей, просунул голову в комнату и сказал, указывая рукой на шитье: «Да, до свидания – и желаю удачно дошить свадебную сорочку!»

Барбара засмеялась. В ее горле поднялся смешок, который одновременно был и вздохом: «Ах, Габриэль, что ты городишь!»

Она проводила его до выхода и немного постояла на дожде, и ее переполняла радость. Затем она снова вошла в дом к г-ну Поулю – новому г-ну Поулю. А когда начало смеркаться, она распорядилась, чтоб зажгли свечу.

Меланхолия г-на Поуля после этого визита превратилась в тихую бодрость. Возвращаясь от Барбары, он брел по темному городку, словно освобожденный, и желал лишь подольше побыть наедине со своей радостью. Дождь как раз ненадолго перестал. Он свернул в ветреный проулок, ведущий к воде. Там он встал, укрывшись от ветра за лодочным сараем, чтоб собраться с мыслями и попробовать прояснить себе, в чем его новообретенное счастье. Но через некоторое время ощутил, что не он один в этот вечерний час пришел к берегу моря со своими думами. Из мглы вынырнула одинокая фигура, они обменялись приветствиями, то был Габриэль.

Его не расстроило, что это именно Габриэль. Хотя тот существенно стеснял его во время его разговора с мадам Барбарой, все же он был одним из участников самой приятной сцены, которую пастор пережил с самого своего приезда в эти края, и даже если Габриэль и напоминал плута, то наверняка он был веселым Скапеном и с ним было бы полезно поговорить.

Габриэль как раз оказался дружелюбным, открытым, и язык у него был неплохо подвешен. Они разговаривали обо всем, что касалось Хавна и окрестных краев, и Габриэль рассказывал о многих горожанах курьезные вещи, заставлявшие г-на Поуля хохотать. Но поскольку в разговоре они оба избегали упоминать определенную личность, им обоим по этой причине становилось все яснее, что именно вокруг нее и крутятся мысли у них обоих, – и когда они наконец коснулись этой темы, тон у Габриэля стал растаявшим и расчувствовавшимся.

– Вы говорите, в такую можно влюбиться! Но видели бы ее, когда ей было восемнадцать и она была совершенно невинна. Вот тогда Барбара была мила!

– Могу себе представить, – ответил г-н Поуль.

– Ну да, – сказал Габриэль. – К сожалению, она совершенно испортилась. Бог свидетель, это прискорбно!

– Я уже что-то на этот счет слышал, – сказал г-н Поуль. – Значит, в этом, наверно, есть доля правды, хотя у меня не получается связать это с ее натурой, которая мне кажется весьма воспитанной и благопристойной, – а не как обычно ожидаешь от подобной женщины.

– Ах, она полна… Если бы вы ее как следует знали, вы сочли бы отвратительным… Она пускает в ход много… всяких таких фокусов, стоит ей завидеть незнакомца.

– Фокусов? – засомневался г-н Поуль. Он вспомнил взгляд Барбары, который лучился так, что ей все время приходилось его опускать. – Напротив, – продолжил он, – мне показалось, она совершенно естественна.

Габриэль тихонько фыркнул:

– А глаза-то! Да уж, она хороша! Я вам сейчас скажу одну вещь, Бог свидетель, это правда: порой человеку даже стыдно, что она с ним в родстве. Ведь иногда она ведет себя как настоящая… настоящая… как потаскушка, вот!

– Ну, я об этом судить не могу, – промямлил пастор. – Я просто слышу, что люди говорят. Но мне показалось, ее в основном старики критикуют.

– Да вся молодежь, которая с нею связывалась!

– Ну, я со своей стороны, – сказал пастор, – видел от нее одно лишь красивое и приличное.

– Упаси Господь! На меня она тоже не в силах повлиять, – с солидностью заметил Габриэль, – я ее для этого слишком хорошо знаю… все ее ужимки и фокусы. На самом деле это смеха достойно… Если бы мы с ней не были родней! Но я вот что хочу вам сказать, – заключил он, – она страстная – вот она какая!

Ха-ха, подумал г-н Поуль, когда они разошлись. Не так уж на этого Габриэля она «не в силах повлиять», как он притворяется. – Самому г-ну Поулю пришлось признать, что этот разговор на него как раз «повлиял». И его радость от Торсхавна и всего этого безутешного края не стала меньше. И это весьма удивляло его, ведь Габриэль сказал только то, что могло омрачить его приятное ощущение от визита в Новую Горницу. Но сейчас он лишь почувствовал, что приятное ощущение стало сильнее.

Впоследствии ни дня не проходило без того, чтоб он не видел Барбару, и каждая новая встреча лишь увеличивала его счастье. Он и сам не знал, что об этом думать. Он не сомневался, что об этой женщине идет дурная слава. И здесь он не нуждался в разъяснениях Габриэля, а мог бы сам дать ей оценку. То, как ее присутствие действовало на всех мужчин, буквально бросалось в глаза. Она не делала и не говорила ничего предосудительного – отнюдь! Но иначе и быть не могло. Может, она и сама ничего не могла с этим поделать. Она была всем приятна, а пути ее были неисповедимы.

О небеса, да что мог он, пастор, человек, долженствующий служить всем примером, – иметь с подобной женщиной! Он уже ясно видел, какие силки расставила для него судьба. Но он ее не боялся. Он уже понимал, что ему нужно избегать ее, – но вместо того он скорее искал ее. Его сердце было глубоко польщено. Его чувства были ослеплены взглядами ее зеленых глаз, взбудоражены ее искристым голосом. И этот черный промокший поселок с его пакгаузами и рябинами и этой жалкой крепостишкой – это место, в начале служившее для него лишь причиной для меланхолии, сейчас виделось ему в радужной перспективе.

Но оказалось, что эта радость была только взята им в кредит, и с каждым днем, проходящим таким образом, ее стоимость лишь возрастала. И когда придет час расчета, он должен понимать, как ему расплачиваться. Он не сомневался, что ему хватит чем заплатить, даже если цена окажется высокой. До сих пор он никогда не сомневался в себе, он привык плыть, распустив паруса.

На пятый день прибыл на лодке из Неса пробст, г-н Андерс Морсинг. Г-н Поуль слыхал, что этот человек когда-то был обручен с Барбарой, но порвал с ней еще до свадьбы. Последнее при взгляде на него казалось правдоподобным. Он был человеком солидным, высокого роста, с резкими чертами лица. Разве мог он вести с Барбарой игру взглядов? Его собственные взоры были как сталь, такие чересчур синие и твердые, что его собеседнику казалось, будто они пронзают самые глубины его совести. Но на его устах играла легкая улыбка, одновременно суровая и милая.