Пойди туда - не знаю куда... Первая книга из цикла "Рыкари"
- -
- 100%
- +
Не обращая внимания на мокрые капли, падающие с веток дождём мне за шиворот, решительно раздвинула колючие лапы ельника и пошла в том направлении, откуда шёл волчий зов. Вскоре взлаивание повторилось. Я прибавила шагу и скоро оказалась на небольшой поляне, окружённой со всех сторон могучими деревьями.
На самом её краю, по колено утопая в туманной дымке, спиной ко мне стоял человек. Одет он был в обычный брезентовый лесниковский плащ с глубоким капюшоном, надвинутом на голову. Угрозы от него не исходило, напротив — что-то притягивающее было во всей его фигуре, но сердце почему-то замерло, пропуская удар.
Я сделала ещё несколько шагов по направлению к нему и застыла в нерешительности. И тут он начал медленно оборачиваться. Слишком медленно. Будто его кто-то держал, мешая двигаться. Что-то знакомое мне почудилось в его фигуре, в этом плавном повороте головы. Я попробовала напрячь память, но без результата.
Всё внутри меня оцепенело от ожидания, сжимаясь в тугой комок. Никакой мысли бежать отсюда, сломя голову, даже не возникло. Напротив. Я знала, что эта встреча была важна для меня, для нас. Прижав руки к груди, я ждала, затаив дыхание и не отводя взгляда от человека.
И вот наконец он оглянулся. Жёлто-зелёные глаза посмотрели прямо на меня пронзительно и требовательно, а я зажала рот ладонями, чтобы не заорать от ужаса. На плечах человека была волчья голова!
Дёрнувшись всем телом, я вскрикнула от боли. Моя голова соприкоснулась с металлической спинкой кровати. Я испуганно распахнула глаза, увидела сереющий клочок неба в окне и выдохнула с облегчением.
Сердце колотилось, точно после спринтерского забега, по вискам ползли холодные капли пота. Приснится же такое! Но что-то не давало мне успокоиться окончательно. Внутри какой-то голос шептал вкрадчиво: «Ничего не бывает просто так…»
Со стоном, словно древняя старушка, я поднялась с кровати. Не могу сказать, что до появления сестрицы моя жизнь была спокойна и безмятежна. Но сейчас… В общем, ничего «безмятежного» точно не ожидалось. А тут ещё сны какие-то дурацкие! Нет бы приснилось что-нибудь эдакое, жизнеутверждающе-бодрящее, так нет! То ли люди с волчьими головами, то ли волки с человечьими телами, и никакого тебе оптимизма.
Всё ещё размышляя над своим сном, я быстро переоделась и вышла в кухню. Запах подошедшего теста говорил о том, что пора было печь пироги. Затопила печь и занялась тестом. Подобное занятие не терпит суетных мыслей и спешки, поэтому я постаралась выкинуть из головы всё тревожное и загадочное. Постаралась-то я постаралась, но это вовсе не означало, что у меня хорошо получилось.
Когда по дому пополз запах печева, дверь в комнату сестры приоткрылась, и оттуда высунулась растрёпанная голова Зойки. Она потянула носом и, глядя на меня, почему-то шёпотом спросила:
— Готовы…?
Я усмехнулась.
— Готовы, готовы… Сейчас вынимать буду. Умывайся и давай завтракать.
За завтраком мы обменивались ничего не значащими фразами, старательно делая вид, что ничего не случилось. А и правда… ведь пока действительно ничего ТАКОГО не случилось. Но на душе было муторно.
Я стала убирать со стола, и Зойка кинулась мне помогать, при этом старалась заглянуть мне в глаза, будто чувствовала себя в чём-то виноватой. Я старательно делала вид, что её взглядов не замечаю.
Чтобы не толкаться на небольшом пятачке возле мойки, я отошла к столу и, достав небольшую корзинку, выстелила дно чистой тряпицей и стала складывать в неё пирожки, чувствуя себя почти Красной Шапочкой.
Сестрица покосилась на меня и спросила:
— Кому пирожки? — Голос напряжённый, с попыткой казаться безразличным.
Настал самый ответственный момент всей моей «операции». И каким тоном я отвечу… В общем, я постаралась ответить спокойно и даже чуточку небрежно:
— Мне нужно на работу. Мужики сегодня новую деляну начинают, нужно проконтролировать.
Зойка едва заметно ухмыльнулась.
— А пирожки мужикам повезёшь? — Лёгкая горечь, смешанная с недоверием, пытавшаяся прикрыться насмешкой.
Я отмахнулась, стараясь сохранить небрежность тона:
— Мужики обойдутся. Пирожки для бабки Прасковьи. Её избушка как раз по дороге. — И, сбившись с небрежности, добавила, будто оправдываясь: — Нужно пополнить запасы корня лопуха. У неё этого добра навалом, а мне заготовками трав заниматься некогда. Сама знаешь, денег она не берёт, так что пирожки будут в самый раз. — Закончила я вполне естественно: — Хозяйство покорми. Я постараюсь побыстрее, туда и обратно.
Я мысленно выдохнула с облегчением. Особо врать мне и не пришлось, и я очень надеялась, что сестра не обратила внимания на некоторое напряжение в моих жестах.
Зойка кивнула и как-то странно посмотрела на меня. Тихо спросила:
— А ты могла бы сегодня на работу не ездить? Я думала, мы вместе в подклети записи прадеда поищем…
Я скорчила виновато-просительную физиономию и помотала головой:
— Прости… Новая деляна. Сама понимаешь. За мужиками нужен глаз да глаз. — И закончила как можно оптимистичнее: — А завтра с самого утра я в полном твоём распоряжении.
И, чтобы не продлевать эти объяснения, быстренько обулась, схватила с вешалки бушлат, подхватила корзинку и выскочила в сени. Там уже на ходу натянула куртку, путаясь в рукавах, и кубарем, словно за мной гнались черти, скатилась с крыльца.
Аргус, вышедший из своей будки встречать меня, нерешительно мотнул хвостом и тихонько с недоумением гавкнул. Я скороговоркой протараторила:
— Собака, тебя Зойка покормит… — и сама досадливо поморщилась.
Даже мой пёс понял, что веду я себя, мягко говоря, необычно. Уже около самой машины я оглянулась на дом. В окошке маячила бледная Зойкина физиономия. Я с вымученной фальшиво-радостной улыбкой махнула ей рукой.
Хлопнула дверцей уазика, завела двигатель и так нажала на газ, что моя бедная машинка чуть на дыбы не встала, словно ретивый конь, которого пришпорил неумелый ездок.
До конторы я домчала в один момент. Остановилась возле гаража и только тут сообразила, что до Прасковьиного дома на машине не доехать. Там было только два варианта: или пешком, или верхом на лошади. Второй вариант мне нравился больше.
Я развернулась и уже спокойнее поехала в конюшню.
Сегодня была суббота, и все лошади были в стойле. Сторож, он же по совместительству конюх и завхоз, встретил меня у самых ворот. Это был крупный мужчина с густой седеющей шевелюрой и окладистой чёрной бородой, в которой не было ни одного седого волоска. Он прихрамывал на одну ногу, а на правой руке не было двух пальцев. Звали его соответственно внешности — Ставр Фёдорович.
Свои увечья он получил во время валки леса, спасая неопытного мальчишку-сучкоруба. После больницы сильно запил, сделался угрюмым и нелюдимым. Вытащил его из запоя старый лесничий, работавший здесь до меня. Убедил пойти лесником, а заодно и конюхом. После этого Ставр Фёдорович, можно сказать, ожил. Но характер оставался таким же суровым, как и прежде.
Был он неразговорчив, компаний не любил, с мужиками в гараже не балагурил. Но животные его любили. Не было в деревне собаки, которая бы на него залаяла просто так. Лошади слушались его хрипловатого голоса и, словно заворожённые, шли туда, куда было нужно, стоило только ему сказать.
Деревенские бабы за его спиной шушукались, что, мол, он знается с волками и те, как ручные собачонки, ластятся к нему, если повстречаются с ним в лесу. Но я думала, что они, как обычно, преувеличивают. Скорее всего — от зависти, потому что ни на одну деревенскую кумушку он ни разу не посмотрел.
Говорили, что его жена и маленький сын утонули в паводок в реке, которая протекала недалеко от деревни. С тех пор он не женился. Жил он один на самом краю деревни в небольшом домике, построенном ещё его дедом. Большую часть времени проводил или в лесу, или на конюшне, ухаживая за лошадьми.
Ставр Фёдорович с лёгким прищуром смотрел, как я выхожу из машины и иду к нему. На моё бодрое: «Здравствуй, Ставр Фёдорыч!» — он молча кивнул и спросил деловито:
— Карьку оседлать?
Я так же молча кивнула, уже не удивляясь его способности безо всяких слов понимать, что у человека на уме. В конце концов, чем я хуже лошади? Их желания он же «считывает» только по одному их взгляду.
Через некоторое время, подведя ко мне смирную каурую кобылку с незамысловатым именем «Карька», спросил равнодушно:
— Надолго?
В его голосе не было ни любопытства, ни волнения. Но за показным безразличием в его тёмно-серых, чуть прищуренных глазах таилась глубоко запрятанная тревога. Это настораживало и одновременно раздражало. Казалось, что все вокруг знали что-то такое, чего мне не говорили.
Не потому, что мне этого знать было не положено, а словно бы оберегая меня от чего-то. И это, честно говоря, бесило меня ещё больше. Вчера Зинаида с Венькой, сегодня Ставр… Сюда ещё прибавить Зойку со своим непонятным враньём — и картина получалась впечатляющей. Они что, все сговорились, что ли?!
Я сдержанно ответила:
— До вечера… — и протянула ему несколько пирожков, взятых из корзинки.
Бабке Прасковье там ещё много осталось, а Ставру вряд ли кто пироги печёт. Мои пирожки утонули в его огромной, как у медведя, беспалой ладони, а в глубине тёмно-серых глаз что-то дрогнуло.
Губы чуть раздвинулись — то ли в усмешке, то ли в улыбке, — и он пробасил совершенно серьёзно:
— Благодарствую за гостинец, Матвевна…
Меня так и тянуло съехидничать, мол, кушайте, не обляпайтесь, но я сдержалась. Такие люди, как Ставр, ничего и никогда зря не делают и не говорят. Может, мне и вправду не нужно знать чего-то?
Я тронула бока лошади, сразу направляя её к лесу. Через деревню вышло бы прямее, да и быстрее, но мне не хотелось афишировать свою поездку в лес. Почему? Да фиг его знает! Не хотелось — и всё!
Лес встретил меня влажной тишиной, запахом прелых листьев, тихим шёпотом ветра в сосновых кронах. Ночной ветер немного разогнал облака, и солнце, просачиваясь жемчужным светом сквозь их прорехи, скупо делилось своим уходящим теплом с засыпающим предзимним лесом. Карька шла неторопливо, аккуратно, словно канатоходец, выбирая место для следующего шага.
Я не обращала внимания на окружающую меня красоту. Мысли у меня были невесёлые. Точнее, их вообще не было. Потому что назвать этим словом то, что сейчас творилось у меня в голове, было нельзя. Но сквозь этот хаос настойчиво пробивался один вопрос: что скрывает Зойка? А главное — почему?
Ведь между нами никогда не было никаких тайн или секретов! А сейчас… Казалось, то, что она скрывает, тяготит её, а ещё — пугает. Она боится. Чего? Ответ был, вроде бы, очевидным: какие-то гады забрали её мужа Славку в заложники. Но нет… Я же видела. Её пугает не это.
Мне даже показалось, что она была уверена: ему не причинят вреда. Не знаю, с чего я так решила. Можно назвать это «чутьём», «интуицией», да чем угодно! Но чувство было именно таким.
Я попыталась сформулировать собственные ощущения. Получилось что-то в высшей степени несуразное. Я бы себя так вела, если бы долгое время от кого-то скрывала какую-нибудь тайну, причём не свою. И вот этот «кто-то» узнал эту тайну, и ему это очень не понравилось. И он потребовал вернуть то, что я так долго от него скрывала, а в отместку умыкнул то, что было мне дорого.
И теперь я боюсь рассказать, что долгое время таилась от близких, потому что… На этом моя фантазия иссякла.
Я сердито тряхнула головой, злясь на себя за подобные глупые мысли. Кобылка подо мной тут же среагировала громким фырканьем. Тяжело вздохнув, я проговорила, обращаясь то ли к лошади, то ли к себе самой:
— Но ведь должна же быть причина, почему она себя так по-дурацки ведёт!
По понятным причинам Карька мне не ответила, а только пошла чуть резвее. Вообще, мне нужно было выбросить все эти глупости из головы, иначе точно кончу плохо где-нибудь в комнате с мягкими стенами.
Глава 6
Изба Прасковьи стояла на берегу небольшого озерка с берегами, заросшими густыми камышами. Питало озеро несколько ручьёв, за счёт чего оно всегда оставалось полноводным. Но названия у него не было. То ли в связи с его незначительными размерами, то ли по причине утраченной памяти. Старое название забыли, а нового не придумали — примерно так.
Несмотря на древность дома знахарки, старым или обветшалым он не выглядел. Напротив. Сложенный из огромных брёвен, с основательным каменным фундаментом, дом словно вырос на этом месте, уходя своими корнями в самую глубь земли.
Крыша поросла толстым слоем плотного зелёного мха, два небольших окна с узорчатыми наличниками смотрели на озеро. Одно маленькое, почти под самой крышей, глядело на лес.
Вдоль глухой стены шёл большой навес, разделённый на две части. Одна была приспособлена под дровяник, во второй сушились многочисленные пучки трав, подвешенных на верёвках. Под навесом стояла огромная дубовая чурка и рядом лежали аккуратно связанные пучки коротких верёвок.
Вокруг дома был образцовый порядок. Ни тебе щепок, оставленных после колки дров, ни остатков стеблей после обрезки травы. Дверь с небольшим навесом и невысоким крыльцом смотрела, как и положено, на восток. Возле крыльца рос калиновый куст с остатками рубиновых гроздьев.
Я остановила лошадь возле небольшой коновязи, притулившейся сбоку от дома. Спрыгнула с Карьки, привязала её и, подхватив корзинку с пирожками, направилась к крыльцу.
Но не успела я подняться по ступеням, как дверь распахнулась, и на пороге возникла хозяйка — бабка Прасковья.
Как всегда, статная, с прямой спиной и гордо поднятой головой. Толстая седая коса была несколько раз закручена вокруг головы наподобие княжеского венца. Обычный шерстяной чёрный платок с маленькими красными розочками по краям был завязан на затылке.
Длинное до пят платье из тёмно-серой бязи было перевязано чистым цветастым фартуком с большими карманами, на ногах — мягкие домашние кожаные полусапожки с овчинной опушкой.
Она смотрела на меня, чуть наклонив голову набок. В синих глазах — затаённая усмешка.
Чуть смутившись от неожиданности её появления, я остановилась на всём ходу и пробормотала скороговоркой:
— Будь здрава, бабушка Прасковья…
У меня даже возникло желание поклониться в пояс при этом. Но делать я этого не стала. Просто стояла, переминаясь с ноги на ногу. А внутри зрело желание оставить корзинку на крыльце да бежать отсюда подальше. Ни робкой, ни пугливой меня назвать было нельзя. А тут…
Прасковья тихим грудным, глубоким голосом ответила:
— И тебе здравствовать, дитятко. Проходи… — и сделала скупой приглашающий жест.
Не дожидаясь, пока я отлипну от места, развернулась и вошла в дом. Я покорно потрусила за ней, пытаясь избавиться от накатившего волнения.
Внутри избы всё тоже было чисто и аккуратно. Печь делила большую комнату на две части. Одну часть отделяла от общей комнаты цветастая занавеска из той же ткани, что и фартук на Прасковье. Вторая часть служила кухней, гостиной и прихожей одновременно, как и в большинстве деревенских домов.
Никакой особой мебели здесь не было. По стенам стояли сундуки, накрытые цветастыми домоткаными половичками, а над ними было подвешено множество полок, на которых стояли различные горшочки и склянки с какими-то настоями. Ещё две лавки рядом с деревянным, выскобленным до янтарного цвета столом — вот и вся обстановка дома.
Пахло травами, берёзовым дымком и ещё каким-то терпким запахом варева. В чугунке, стоявшем на печи, что-то тихонько булькало.
Я была не впервые в этом доме, но в этот раз глаза замечали, будто что-то неуловимо сдвинулось в этом пространстве. Не снаружи, внутри. Как будто что-то было так, да не так. Слишком чисто, слишком тихо, слишком спокойно. Казалось, даже воздух был каким-то другим, более густым, словно перед грозой. Потоптавшись возле порога, я поставила корзинку с пирогами и неуклюже проговорила:
— Вот… Пирожков с клубникой напекла.
Прасковья усмехнулась уголком губ и проговорила:
— Значит, чай сейчас будем пить… Чего в дверях стоишь? Проходи, присаживайся. Гость в дом — Бог в дом. — И принялась несуетливо накрывать стол к чаю.
Несколько мгновений я не могла оторвать взгляд от хозяйки. Прасковья двигалась по дому, будто исполняла какой-то диковинный танец. Все её движения были плавными, гармоничными и в то же самое время очень точно выверенными.
Пока я у порога стягивала с ног грязные ботинки, хозяйка успела поставить на стол мисочку с мёдом, корзинку со свежими ломтями серого хлеба и небольшой металлический чайник, больше похожий на заварочный.
Я скромной мышкой уселась на лавку и, преодолевая какую-то невесть откуда взявшуюся робость, выдавила из себя:
— Венька сказал вчера, что ты просила зайти… Ну вот… — И поспешно, будто оправдываясь, добавила: — Вчера не смогла. Дел было много…
Прасковья с молчаливой улыбкой разлила отвар по чашкам, села напротив меня, пододвинув к себе корзинку с пирогами. Откусила кусочек, неторопливо прожевала и покачала головой:
— Вкусные… Евдокия хорошо тебя обучила. Со всей деревни только у неё такие и выходили пироги. Будто слеплены из облаков, да летом начинённые.
Похвала была приятной, но на меня словно столбняк напал. Я молча ждала, обхватив обеими ладонями свою чашку с чаем или отваром, согревая озябшие руки.
Знахарка откусила ещё кусочек, сделала глоток из своей кружки и вдруг, остро глянув мне прямо в глаза, тихо, отрывисто произнесла:
— Зойка явилась?
Скорее не вопрос, а утверждение. Это её «явилась» прозвучало почти как обвинение.
Я кивнула головой, эхом ответив:
— Явилась…
Прасковья усмехнулась:
— Не вижу в тебе радости от приезда сестры…
Я нахмурилась. Нет, я всё понимаю — старших надо уважать и всё такое, но лезть ко мне в душу я повода не давала. Даже наша бабуля себе подобных высказываний не позволяла, уважая нашу свободу мыслей и чувств.
Старая знахарка, заметив мои нахмуренные брови, опять усмехнулась:
— Чего насупилась? Не ради пустого любопытства спрашиваю.
Я кивнула, словно соглашаясь с ней. А потом (у меня это как-то само собой получилось) вдруг выпалила:
— А ты знаешь, кем был наш прадед Евсей?
Прасковья удивлённо вскинула брови. Повторила, будто желая убедиться, что правильно расслышала:
— Кем был ваш прадед?
Я снова кивнула. Она задумалась на несколько секунд, изображая удивление, а потом проговорила с нарочитым недоумением:
— Да кем он был? Как и все здесь. Лён выращивал, лес сплавлял. Кузнечным делом баловался. Хозяйство у Евсея крепкое было… — И, чуть прищурившись, спросила, глядя на меня испытывающим взглядом: — Али ты чего другого от меня услышать ждала?
Я мысленно хмыкнула. Непроста была бабка Прасковья, ох, непроста!
Не нужно было обладать уж очень острым умом, чтобы понять — старая знахарка меня испытывает. Ещё наша бабуля говаривала, что терпение — высшая добродетель женщины. Не могла сказать, что я уж особо была «добродетельной», но кое-какой запасец терпения у меня всё же имелся.
Попытавшись изобразить некоторое равнодушие, я пожала плечами:
— Да ничего я не ждала. Просто подумала, что ты должна была знать моего прадеда. Вот и спросила… — И закончила с весьма глубокомысленным видом: — Нужно знать свои корни.
Прасковья закивала головой. Казалось, она приняла правила и стала мне подыгрывать. Проговорила наставительно:
— Правильно, дитятко… Корни свои знать надобно. А то нонешняя-то молодёжь словно Иваны, не помнящие родства, живёт.
Она досадливо покачала головой. При этом в её глазах вовсю резвились весёлые чертенята.
Я решила, что теперь пришла моя пора перейти в лёгкое наступление. Покрутила чашку с остывшим отваром в руках и, не глядя на хозяйку, спросила:
— Так зачем ты меня звала-то? Неужто просто чайку попить? — И, резко подняв взгляд, глянула прямо в синие глаза знахарки.
Прасковья дёрнула краешком губ, что означало скрытую усмешку, и протянула немного нараспев:
— Не только…
После небольшой паузы, в течение которой я успела сосчитать медленно до десяти, она спросила:
— Тебе Евдокия что-нибудь оставляла перед своей смертью?
Я слегка оторопела. Вот это вопрос так вопрос! Всем вопросам вопрос! Такого я даже при всей своей небогатой фантазии от неё не ожидала. Несколько секунд я с глупым видом хлопала на неё ресницами. А потом недоумённо проблеяла:
— Что ты имеешь в виду под «оставляла»? Она нам с Зойкой дом оставила…
Прасковья фыркнула:
— Я не вещи имею в виду! Наставления. Она говорила тебе что-нибудь такое, чего ты до этого не знала?
Я даже головой потрясла. Они что, все сговорились, что ли?! Какие такие «наставления», о которых я не знала? Тьфу ты! Я совсем запуталась!
Прасковья терпеливо ждала, пока мысли в моей голове встанут в нужном порядке. Взгляд её глубоких синих глаз был серьёзен и внимателен.
Я тяжело вздохнула. Ответила осторожно:
— Если ты имеешь в виду что-нибудь эдакое, таинственное, то нет, не говорила. — Я смущённо замолчала, задумчиво поковыряла пальцем сучок на столе и продолжила немного виновато: — Когда бабушка умирала, меня рядом не было. Я бегала за колодезной водой — она попросила.
У меня слегка перехватило горло. Я чуть кашлянула, поспешно глотнула из чашки остатки чая и закончила тихо:
— Меня не было с ней всего несколько минут. А когда я прибежала обратно, она уже умерла. А Зойка рыдала, стоя на коленях возле кровати.
Я старательно отвела глаза и стала смотреть в окно. На калиновый куст прилетела птичка и стала увлечённо клевать красные ягоды. Хорошо быть птичкой. Я горько усмехнулась своей дурацкой мысли.
Вспоминать о бабушкиной смерти было для меня мучительно.
Прасковья как-то по-старушечьи покивала головой, скорбно поджав губы, а потом пробормотала себе под нос:
— А-а-а… Значит, рядом с Евдокией в тот момент была Зойка…
Она проговорила это так многозначительно, что меня зацепило. Остро глянув на знахарку, я слегка вскинулась:
— Что ты этим хочешь сказать? Что бабушка что-то такое сказала Зойке, а та мне ничего не передала? Так, по-твоему, получается?
Прасковья грустно улыбнулась краешком губ и ответила не очень понятно:
— Получается, получается… Значит, не зря она прибежала. Похоже, началось. — Тяжело вздохнула, сокрушённо покачав головой, и продолжила ещё загадочнее: — Ох, грехи мои тяжкие… Не ожидала я, что так скоро. А ведь все признаки были, все предупреждения. Верить не хотела…
И опять вздохнула, погружённая в какие-то свои, понятные только ей одной мысли.
На меня знахарка не смотрела вовсе.
А я начала наполняться раздражением. Из её странного бормотания я уловила только одно: Прасковья знала про Зойку что-то такое, чего не знала я. Мало того, что это было обидно, так ещё больше запутывало меня в паутине каких-то тайн и недосказанностей.
Я твёрдо намеревалась не выходить из этого дома, пока не узнаю всего. Чего «всего» — пока ещё не осознавала до конца. Но и дураку было понятно, что за всем этими вздохами, да взглядами, скрывается какая-то тайна. А ещё я была уверена, что старая знахарка эту тайну знает.
Намереваться-то я намеревалась, но как отнесётся к такому моему решению сама Прасковья, было неизвестно. Вот возьмёт да и упрётся. Скажет, мол, знать ничего не знаю и ведать не ведаю. И что? Я её пытать начну?
Подобная мысль даже при всём моём смятении показалась не только неразумной, но и дурацкой. Воображение мне тут же нарисовало картину: я привязываю Прасковью к лавке и раскаляю в печи кочергу.
Не сдержавшись, я фыркнула.
Прасковья тут же вскинулась. Глянула на меня с вороньим прищуром и с печалью в голосе спросила:
— Весело тебе?
И тут уж я не сдержалась. Выпалила, глядя с нескрываемой обидой на неё:
— Конечно! А чего бы мне не веселиться? Сестра явилась как снег на голову и врёт напропалую, ты какими-то загадками говоришь. А я чувствую — что-то назревает. И это «что-то» ничего хорошего с собой не несёт. А я как тот дурачок, что возле церкви на паперти подаяния просит. Хожу с протянутой ладошкой, а меня всяк только пинает да гонит! И что мне прикажешь делать? Только веселиться и остаётся!
И я, сердито насупившись, стала демонстративно опять смотреть в окно.
Прасковья тяжело вздохнула и уже безо всякой витиеватости проговорила:
— Не гоношись, дитятко…
Я презрительно фыркнула на «дитятку», но промолчала. Разумеется, это не прошло незамеченным для знахарки, но она не сменила тона, а только чуть неодобрительно качнула головой и продолжила:
— Говорю так, потому как не имею права говорить по-другому. Тайна сия не токмо моя. Но вас с сестрой коснуться может. Чую я, наворотила твоя Зойка дел, а вот как расхлёбывать будет — никому не ведомо. Конечно, может статься, что и мимо буря пронесёт, но готовым надо быть ко всему. Хотя, если судить по всему – это вряд ли. Так что ты ходи да оглядывайся.