- -
- 100%
- +
Глеб осторожно, вместе с подушкой, приподнял голову девушки, а баба Феша попыталась влить ей в рот из ложки отвар. Первые две порции стекли по губам и подбородку на рубаху, оставляя на белой ткани желтоватые потеки. Но старая женщина не оставляла своих попыток. И вот, на третий раз, девушка, наконец, судорожно глотнула и тут же тихонько застонала. Влив таким образом еще пару ложек зелья, баба Феша, наконец, отставила кружку на небольшую деревянную тумбочку, стоявшую недалеко от кровати. Ее морщинистое лицо утратило тревожную сосредоточенность, и она, с некоторым облегчением, выдохнула. Поднялась на ноги, проговорив внуку:
– Ну все… Теперь остается только ждать. Пойдем в кухню…
Глеб, все время оглядываясь на лежавшую по-прежнему неподвижно на кровати девушку, поплелся за бабушкой. На лице у него застыло недоумение пополам с тревогой.
Баба Феша села на лавку, привалившись спиной к теплому боку печи, и со вздохом облегчения вытянула ноги. Посетовала:
– Старею я, Глебушка… Силы-то уже не те.
Глеб только с улыбкой головой покачал:
– Бабуля, брось прибедняться. Ты еще многим молодым форы дашь. – Потом улыбка сошла с его лица. – Ба, объясни, ЧТО происходит. Если это не ты…? И почему ты сказала, что это плохо? Может, тогда ее лучше в больницу?
Баба Феша вскинула удивленно брови.
– Да, Бог с тобой, внучек! Какая больница? Разве ж там ей помогут? Ладно, слушай. Как объясню, так и сам поймешь, что никакой больницей тут дела не выправишь. Пришла она из-за грани. Что там случилось, не спрашивай, я знать не знаю, могу только догадываться. С кровью грань переходить нельзя. Да и вообще, не для того ее боги создавали, чтобы мы туда-сюда через нее шастали. К добру это не приведет. Но что-то у нее ТАМ не заладилось. Кровь была пролита, и произошел сдвиг миров. Опасаюсь, что последствия этого нам еще аукнутся. – Она махнула рукой. – Ладно… Что сейчас об этом. Так вот, в момент самого взрыва она вольно или невольно (а я думаю, что невольно) образовала вокруг себя некий защитный кокон из собственной энергии. Скорее всего, это уже не разум, само тело так среагировало. – Увидев, как внук смотрит на нее широко открытыми глазами, она усмехнулась. – Ну и чего ты на меня так глядишь, будто думаешь, что твоя бабка из ума выжила? – Потом, посерьезнев, добавила. – Вспомни, сколько раз я тебе говорила, что наш разум способен на очень многие вещи. Только ваше «образование» не учит этому, а только морочит голову! А наши Пращуры это знали! И жили в гармонии с природой и всем окружающим миром, и к звездам летали, и их «технологиями» были не какие-то там механизмы или железки, а РАЗУМ! Потому и умели многое!
Глеб виновато посмотрел на бабулю, и спросил:
– Тогда я совсем не понимаю, почему это плохо? Ты ведь сказала, что это плохо. Так почему?
Баба Феша тяжело вздохнула.
– Да потому что тело без разума для защиты берет свою внутреннюю энергию. И будет до последней капли этой самой энергии защищать себя, раны врачевать. А вот как последнюю каплю-то выпьет, тут все и кончится. Только разум может контролировать, сколько взять и когда остановиться. Это как костер в тайге. Представь: есть у тебя запас дров на лютую зимнюю ночь. Тебе холодно. Без ума-то ты возьмешь, да сразу все и сожжешь, весь запас, потому что тебе тепла захочется. А ежели с разумом-то, так ты экономить будешь. Может, не сразу согреешься, но зато на всю ночь дров хватит. – Женщина глянула на внука и со вздохом проговорила. – Может, я как-то бестолково объясняю. Но ты умный, понять должен. Вишь, организм-то сам раны залечивает, а на это, ох, и много энергии надо! И чем серьезнее раны, тем больше энергии черпать будет. А разум ведь не контролирует. Раны-то залечит, а сил на то, чтобы подняться, может, уже и не хватит. Переход через грань большой энергии требует, а она к тому же раненая, крови много потеряла. Энергия грани мощна, безлика и потому неумолима. Ей что добрые, что злые – все равно. Выпьет силы, невзирая ни на чины, ни на ранги. Ох, беда, беда… Боюсь, моих сил может не хватить, чтобы поддержать ее. А то, что раны так быстро излечиваются, говорит о том, что организм последние остатки сил выхлестывает на это. – И она опять сокрушенно вздохнула, покачав головой.
Глеб смотрел на бабушку в растерянности.
– И что же теперь делать?
Бабушка сердито на него глянула.
– Что делать, что делать… – проворчала она. – Теперь только ждать. Отвар она выпила, значит, надежда есть. Но я вот о другом сейчас думаю. Такой переход не каждому по силам, а уж в такой ситуации, чтобы раненая, да защиту успеть поставить… Не видала еще такого. Только догадываться могу. Это как опытный охотник. Когда дичь видит, у него руки сами действуют, по привычке, когда еще и разум не понял ничего. А руки уж ружье вскидывают и стреляют. Понимаешь? Не думая. Таким ведь умением даже в старину не каждый мог обладать. А владели этим… – Она не договорила, задумчиво разглядывая свои руки. – Только Жрица, сызмальства воспитанная в Скиту Матушки Йогини, могла эдакое сотворить. Или… – Она махнула рукой. – Что толку гадать! Вот на ноги ее поставим, тогда все и узнаем. – Потом глянула на внука. – Ты, Глебушка, ступай. Дальше я тут сама управлюсь. Тебе, поди, на службу надо.
Глеб отмахнулся:
– Успеется… В нашем медвежьем краю все тихо. Ну, если только кто из мужиков напьется, да буянить начнет. Так у таких мужиков и жены привычные. Сковородой умело не только у печи пользуются. – Он коротко хохотнул. – А я пока тебе по хозяйству чего помогу. Давай, баню истоплю, или еще чего. Ты говори, я мигом. – И он вопросительно уставился на бабушку.
Та задумалась на некоторое время, а потом проговорила:
– А, давай! Баню-то сейчас ей в самый раз. Баня, ежели с умом в ней париться, энергию дает. А это сейчас для нее самое нужное, поважнее всякого лекарства будет. – И поспешно проговорила в спину выходящего из дверей внука. – Только не шибко жаркую, Глебушка…
Когда Глеб вышел, баба Феша вернулась в спальню и, присев рядом с кроватью, долго смотрела на лежавшую там девушку.
– Эх… Откуда ж ты, девонька… Как к нам-то забрела-попала… – Она, присев на край кровати, взяла руку лежащей в свою ладонь и стала ее поглаживать, тихонько напевая:
– В зы́бку сон Веле́с кладёт
С ко́робом к тебе идёт
Шо́бы сладко в но́щи спать
Ди́да Ве́леса позвать
Сла́док сон несе́ до ны
О́чи Сва́рога видны
За́волшует мудро бог
Шоб ни ки́чилса воро́г
Сво́ей силою лихо́й
Дух отсе́ле и́дша злой
По́чиванье до́брим стань
Си́ня Сва́рга в сон заглянь…
Эту колыбельную баба Феша помнила еще с младенческих лет. Ей для нее напевал ее дед. Говорил, что это не просто колыбельная, а еще и очень мощный оберег. Когда тело засыпает, душа становится беззащитной, и любая темная тварь, крадущаяся в ночи, может ей навредить. Или кусок отгрызть, или тьмы напустить. Потому и исстари повелось на нашей земле, что мальцам мамки колыбельную поют. Она ее и Глебу пела в младенчестве. А теперь вот, почему-то, сама не понимая причины, захотела спеть совершенно незнакомой девушке, пришедшей невесть откуда. Баба Феша повторяла и повторяла куплет раз за разом, пока не увидела, как над телом раненой появилось слабое голубоватое свечение. Довольно улыбнулась и осторожно положила руку девушки поверх покрывала.
– Эх… девонька… Видать, из нашего ты Рода. – Потом поправилась. – …Или мы из твоего, что вернее будет.
Глава 4
Переделав все возможные дела, какие только сумел отыскать, еще до темноты, Глеб ушел. Проводив внука, баба Феша продолжила теребить козий пух, устроившись в спальне рядом со спящей (или пребывающей в забытье) девушкой. Время от времени она поглядывала на «найденку» и тяжело вздыхала. Девушка находилась на грани жизни и смерти, и неизвестно было, когда она переступит ту или другую черту. Все, что было возможно сделать для нее, уже было сделано. Пучок, связанных в тугой жгут трав, курился у ее изголовья, распространяя терпко-горьковатый запах полыни по всему дому.
Когда пришла пора идти спать, баба Феша кинула старый овчинный полушубок рядом с кроватью, собираясь здесь устроиться на ночлег. И тут, на пороге комнаты, появился Фома. С того времени, как принесли в дом девушку, кот глаз не казал, спрятавшись в дальний угол печной лежанки. Даже к Глебу не вышел. А тут, на тебе, объявился. Настороженно принюхиваясь, он появился в дверном проеме и тихонько мяукнул. Баба Феша усмехнулась:
– Ну чего ты, Фомушка… Иди, погляди на нашу гостью…
Фома сощурил свои янтарные глаза и зашипел. Женщина внимательно посмотрела на кота.
– А ведь для кошек границ не существует, правда, усатенький? Вы все измерения видеть можете и ходить можете по всем беспрепятственно. Жалко, говорить ты не умеешь, а то бы, может, и порассказал много чего. Может, и про гостью нашу чего знаешь?
Кот, по понятным причинам, не отвечал. И баба Феша тяжело вздохнула.
– Эх ты, немтырь ты мой… Ты для меня, как тот «зеленый» виноград для лисицы: «око видит, да зуб неймет»…
Кот презрительно фыркнул, и, припав на передние лапы, будто выслеживая добычу, стал подбираться к кровати, на которой лежала незнакомка. Подойдя вплотную к изголовью, он опять принюхался, а затем… прыгнул на кровать, прошелся акробатом по краю постели и устроился в ногах неподвижно лежавшей гостьи. И сразу же замурчал, как заведенный дизель. Баба Феша только головой покачала, глядя на странное поведение кота.
– Ну что ж… Тогда тут все вместе спать и будем… Видать, ты что-то сумел разглядеть или почуять, раз вылез из своего угла.
Она потушила керосиновую лампу и улеглась на свое жесткое ложе на полу. Но сон не шел. Она все время думала про девушку. За окном опять послышался волчий вой. Баба Феша поднялась с пола и выглянула в окошко. На краю прогалины сидел Лютый, и, задрав морду к набрякшему свинцовыми тучами небу, выл. Фома завозился в ногах у раненой и тихонько зашипел. Хозяйка только рукой на него махнула.
– Не шипи… Волчок тоже ее охраняет. Без него бы мы ее и не сыскали. Может, через грани ходить, как кошки, волки и не умеют, но имеют сердце чуткое. Иным бы людям такое…
Она, вздыхая, отошла от окна, взяла лампу в руки и отправилась в кухню. Какое-то беспокойство одолевало ее. Словно что-то приближалось, что-то не совсем хорошее. Баба Феша зажгла лампу и поставила чайник на плиту. Подбросила несколько поленьев в печь и, достав из сундучка, стоявшего в углу за старинным буфетом из вишневого дерева, холщовый мешочек, накрепко перетянутый бичевой, села за стол. Из спальни появился Фома, запрыгнул на лавку рядом, посмотрел внимательным взглядом на хозяйку и коротко мяукнул. Баба Феша, усмехнувшись, поглядела на кота и проговорила:
– Знаю, знаю… Не след в будущее заглядывать. Чему суждено, то и случится. Только маятно мне, Фомушка. Чую я, испытания грядут для всех, а готовы ли?
Кот опять мяукнул. Женщина тяжело вздохнула.
– Вот то-то же… А как всех уберечь? И Глебушку, и вон, еще новая печаль к нам пожаловала. Ведь неспроста все это. Раз она прошла, значит, прорвано волокно грани, а как его зашить? У меня ни сил уже не хватит, ни знаний. А тебе, как никому другому, ведомо, чего оттуда, с той стороны, налезть даже в самую узкую щель может… Вот и хочу понять, чего нам ждать от дальнейшей жизни, к чему готовиться.
С этими словами она развязала тугой узелок на мешочке и вытряхнула из него на стол небольшие разноцветные плоские камешки, похожие на речную гальку. Только было видно, что камешки эти очень старые. За прошедшие, может быть, не одну сотню лет их поверхность была отполирована до блеска. На каждом камешке с обеих сторон были вытравлены руны. Шестнадцать камешков, шестнадцать рун. Баба Феша сгребла их в ладони, потрясла немного, потом, замерев на несколько секунд, словно не решаясь сделать то, что собиралась, и резко разжав ладони, выкинула их на стол.
Разноцветные камушки с глухим стуком ударились о деревянную столешницу и раскатились по кругу, а в центре остались лежать только три камня разных цветов. Баба Феша склонилась над столом, чтобы лучше разглядеть начертанные на них руны. Тяжелый вздох вырвался у нее из груди, и она прошептала:
– Матушка Дивия…
На первом розовом камне была начертана руна в виде большой буквы «Ж», означающая «Рок», определяющая конец и начало всего сущего. Попросту говоря, предначертание. Баба Феша хорошо знала, что его Воля никому не ведома, и разгадать ее людям не дано. Оставалось только принять. На втором, голубовато-сером камне была начертана стрела, указующая вверх, и называлась эта руна «Треба». Руна означала некую жертву, но и твердость духа, и силу Воина. И этот Воин должен был быть готов пожертвовать самим собой для достижения поставленной цели. И третья руна была начертана на темном, почти черном камне. Одна прямая вертикальная линия, от которой наискосок с нижней половины уходила еще одна, более короткая. Эта руна своим начертанием напоминала неполную букву «к», только без верхней косой палочки. И называлась эта руна «Нужда», обозначавшая неизбежность и почти полное отсутствие выбора самого человека. И в его воле оставалось только осознать и принять грядущее с честью.
Баба Феша покачала головой. Все вместе эти руны означали только одно: впереди предстоит тяжкое испытание, и неизбежность его не отвратить никому, даже богам. Механизм уже был запущен. Понять, когда это произошло, было невозможно. С воя ли Лютого, который их привел к раненой девушке, а может, с того самого пожара, в котором сгорел ее сын, а муж вынес из огня их внука Глебушку, а может, с того момента, когда на свет появилась сама Федосья, или ее дед пришел на это место и поселился здесь? Поди, угадай. Да и не нужно это было. Самой главной в выпавшем раскладе оставалась руна «Нужда», которая была символом подземного бога Вия. Следуя смыслу этой руны, человек должен ОСОЗНАТЬ предстоящее и быть готовым к любому, что ему ни предназначалось.
Баба Феша уже собралась убрать рассыпанные камешки, чтобы положить их на место, как тут на стол вдруг заскочил Фома. Раньше кот никогда не позволял себе такой вольности, а тут, на тебе! Поведение кота было столь неожиданным, почти невероятным, что женщина даже рассердиться не успела. Просто смотрела на пушистого наглого зверя с недоумением. А кот осторожно прошел между камешками, стараясь не наступить ни на один из них, а потом, дернув лапой, выкатил из стороннего круга один из них, белого цвета.
– Ты чего это, усатый… – начала было возмущаться баба Феша, но тут же замолчала, увидев символ, вытравленный неведомо когда умелым мастером на белой речной гальке. Это была руна «Берегиня», напоминающая по своей конфигурации рыболовный крючок. Баба Феша взяла осторожно камешек в руки и потерла его полированную поверхность двумя пальцами, словно опасаясь, что сейчас эта руна превратится в нечто другое, совсем не дающее надежды. Руна была символом богини Макоши и означала силу, направленную на созидание, образом которой служила береза, распускающаяся по весне. Женщина подержала немного камешек в руке, пока он не стал теплым, а потом посмотрела на кота, который сидел перед ней, копилкой копилка, и мерцал своими янтарными глазами.
– Э-э-э… Да ты, Фомушка, у меня кудесник… Спасибо, милый, что надежду даешь… – и она погладила кота по мягкой шерсти.
Фома, выгнув спину, хитро прищурился и, спрыгнув со стола, скользнул обратно в спальню, неся дальше свою службу. Баба Феша убрала руны обратно в мешочек, затянула связывающую его бечеву и убрала в буфет. Постояла немного посредине комнаты, прислушиваясь к завыванию ветра за окнами, пробормотала тихо:
– Чему быть, того не миновать…, – и добавила еще тише, словно обращаясь к невидимому собеседнику. – Ничего, прорвемся… Не впервой.
И отправилась в спальню.
Девушка по-прежнему лежала, словно мраморная скульптура, без движения. Черты слегка заострились, тени под глазами стали глубже. Голубоватое, едва видное свечение вокруг ее тела было мерцающим, словно свеча, которая вот-вот должна угаснуть. Баба Феша подошла к кровати и очень осторожно убрала выбившуюся прядку волос с ее лба.
– Борись, девонька, борись… Все еще только впереди. Бог Варуна не позволит тебе пройти по Звездному Мосту, и крылатый волк Симуран не пропустит тебя в его чертоги. Долг перед Родом удержать должен в этой жизни. И Путь свой каждый должен пройти до конца. А твой еще только впереди. Так что, борись, детынька, борись… А мы, чем можем, тем и пособим…
Ей на мгновение показалось, что грудь девушки стала тихонько вздыматься, как от слабого дыхания, а щеки слегка порозовели. Баба Феша поднесла керосиновую лампу поближе к лицу лежащей, чтобы убедиться в том, что ей это не почудилось. Точно, нет никакой ошибки. Женщина даже не заметила, в какой момент на глазах у нее выступили слезы. А когда заметила, вытерла их сердито ладошкой. Ну вот еще, только слез сейчас и не хватало! Взяла чашку с отваром и постаралась влить еще немного раненой в рот. К ее радости и облегчению, девушка проглотила глоток и тихонько вздохнула. Но ресницы не трепетали, глаза не открывались, дыхание стало ровным, хоть и очень тихим. Сейчас она просто спала. Не скрывая облегчения, баба Феша выдохнула. Погасила лампу и улеглась на старый овчинный полушубок, закрыв глаза. На этот раз ее веки смежились очень быстро, и сон накрыл ее своим пуховым одеялом.
Она словно парила над землей, которую скрывала туманная пелена. Леса, поля, реки, озера – все виделось словно сквозь мутное стекло. Ей захотелось рассмотреть все поближе, и она, словно жаворонок, стала спускаться к земле по спирали, закладывая большие круги, и остановила свой спуск только тогда, когда все контуры на земле приобрели четкость и яркость. Увидела терема, выстроенные с небывалым искусством и расположенные в определенном строгом порядке. Все постройки были обнесены деревянным частоколом из могучих бревен. Узорочье, украшающее дома, из светлого, янтарного дерева сосны радовало глаз. Люди в красивых одеждах передвигались неспешно, занятые своими делами. С запада стали надвигаться грозовые фиолетовые тучи, разрезаемые короткими всполохами молний. Но что-то еще, помимо грозы, насторожило ее. Тревога… Тревога во всем окружающем мире, нараставшая словно снежная лавина быстро и неотвратимо. И тут она увидела… Со стороны, откуда надвигалась гроза, под прикрытием ставших почти черными туч, летели громадные диковинные птицы. Их было много, целая стая, только вот летели они в каком-то непривычном для птиц порядке. Она поднялась чуть выше и вдруг поняла! Это были не птицы, а какие-то летательные аппараты, и шли они, чтобы уничтожить то поселение, которое она только что разглядывала. Гроза прикрывала их своим крылом, поэтому жители Скита не могли их увидеть. Она камнем кинулась вниз. Воздух резал ей крылья, и она закричала, заголосила, чтобы предупредить ничего не подозревающих людей, но из горла вырвался только какой-то неясный хрип, который не могли услышать те, на земле. И тогда она полетела навстречу нападающим, хотя понимала, что не совладать ей одной с этакой мощью. И тут с самой высокой башни Скита раздался чистый колокольный звон. Она обернулась, чтобы увидеть, что произошло, убедиться, что жители увидели надвигающуюся на них опасность. На самой высокой башне Скита стоял старец в белой одежде. Это он зазвонил в колокол. Его руки опять поднялись, и чистый звон снова разнесся по округе. Этот звук пронзал пространство, перекрывая шум надвигающейся бури, и тут же налетел порыв ветра. Он усиливался с каждым ударом колокола, переходя из простого ветра в настоящий ураган. Ее закружило в этом вихре, и она ослепла и оглохла от рева необузданной стихии. Летевшие ей навстречу птицы-корабли стали разламываться, рассыпаться на куски прямо в воздухе. И ураган крутил их обломки, разбрасывая по всей земле.
Баба Феша проснулась в одно короткое мгновение, все еще ощущая, как болят у нее все мышцы, словно она и впрямь боролась с ураганом. Рассвет осторожно вползал в небольшое оконце, как серая шугливая мышь. Она огляделась. Кровать была пуста и аккуратно заправлена покрывалом, словно на ней никто и не лежал вовсе. Фомы тоже нигде не было видно. Баба Феша быстро поднялась и кинулась на кухню. В печи горел огонь. Кто-то совсем недавно подбросил в нее дрова. Женщина одним взглядом окинула комнату. Никого. Быстро набросив на плечи старую, вытершуюся от времени шаленку, она выскочила на крыльцо и замерла на нем в удивлении, словно ее приморозило. Посреди заснеженной поляны, подняв руки к восходящему из-за леса солнцу, стояла босая девушка. Белая широкая рубаха, в которую переодели ее Глеб с бабой Фешей, спадала с нее, как мантия королевы. Светлые, чуть вьющиеся волосы прикрывали ее спину ниже пояса, словно плотный золотистый плащ. Рядом, сидя копилкой, был Фома, который не отрывал глаз от их гостьи.
Баба Феша, тихонько охнув от облегчения, опустилась тут же на ступеньку холодного крыльца. И в этот момент из-за стены леса брызнули первые солнечные лучи.
– Будь здрав, Трехсветлый! Слава тебе, Великий! – голос звонким колокольчиком облетел поляну. И словно в ответ из леса раздалось короткое волчье взлаивание. Фома, выгнув спину дугой, зашипел, глядя на чащу. Девушка, опустив руки, звонко засмеялась и присела на корточки рядом с котом.
– Почто боишься, дурашка… Волчок – свой брат, он тебя не тронет. Да и я тебя в обиду не дам, Хранитель границы…
Кот сразу успокоился и принялся тереться о ее колени. И тут, почувствовав присутствие другого человека, она резко оглянулась. Увидев сидящую на крыльце бабу Фешу, быстро поднялась и сделала несколько стремительных, легких шагов по направлению к крыльцу, на котором та сидела. Не доходя два-три метра, остановилась. Мгновение внимательно рассматривала бабу Фешу, а потом, склонившись в низком поклоне до самой земли, с чувством проговорила:
– Будь здрава, матушка-охранительница Грани! Да пребудут в твоем доме Мир и Хлеб, а Душа твоя всегда будет в покое и благости, а Дух твой силен и крепок помыслами чистыми. Слава твоему Роду!
Баба Феша поднялась со ступенек и склонила голову, отвечая торжественным ритуальным приветствием ее Рода:
– И тебе здравствовать, дитятко, и Роду твоему благоденствия! – Потом, уже бытовым тоном, добавила: – Входи в дом, не ровен час, еще застудишься… – И повернулась, чтобы войти внутрь.
Девушка, подобрав подол длинной рубашки, легко переступая, словно бы даже и не касаясь земли, взлетела на крыльцо вслед за ней. Фома успел проскочить между людских ног и первым делом запрыгнул на печь.
В доме баба Феша сразу кинулась к комоду доставать теплые вещи: нижнюю рубаху, юбку, теплую кофту и вязаные из пуха носки с длинной голяшкой. Протянула все это девушке со словами:
– Надень это, дитятко… Зябко-то в одной рубахе ходить. На улице зима, чай, не лето. А твою одежду я постирала, высушила и заштопала. Пускай полежит до времени.
Девушка взяла в руки вещи и стала их внимательно разглядывать с легким выражением удивления на лице. Только увидев пуховые носки, радостно воскликнула:
– Какие дивные копытца! – И сразу принялась натягивать их на босые ноги. Все остальное отложила в сторону, с извиняющимся сожалением проговорив: – Спасибо, добрая Хранительница, но мне лучше мою одёжку, привычней так-то.
Баба Феша кивнула головой и достала с печи высохшую одежду девушки. Та, прихватив свои вещички, скрылась в спальне. А хозяйка, громко крикнув ей вслед: «Я скоро», побежала доить свою Манюню, которая уже во всю силу своих козьих легких мекала в сарае, требуя к себе внимания и заботы. Вернувшись с подойником в дом, баба Феша застала гостью у плиты. Волосы уже были заплетены в тугую косу, белая льняная рубаха, аккуратно заштопанная бабой Фешей, заправлена в темно-коричневые штаны из мягкой кожи. Девушка деловито хлопотала у плиты, готовя еду. Пахло изумительно. Оглянувшись на вошедшую хозяйку, она быстро метнулась к столу и поставила миску с оладьями, немного смущенно улыбаясь. Поклонилась в пояс и проговорила:
– Прости, добрая хозяюшка, что без твоего позволения кухарить взялась…
Женщина улыбнулась, тепло проговорив:
– Управляйся, дитятко, словно в своем доме ты. Мне это только в радость.
Баба Феша процедила молоко и сразу налила в миску коту. Его уговаривать не пришлось, он спрыгнул с печи и принялся лакать молоко, не обращая больше внимания на людей, будто их и не было здесь вовсе. Когда сели за стол, женщина обратилась к гостье:
– Меня зовут Федосьей, все называют «баба Феша», и ты так кликать можешь. А тебя как звать-величать, дитятко… – Девушка слегка нахмурилась. И баба Феша, поняв ее затруднение, быстро проговорила: – Имя, если не хочешь – не называй, можешь прозвище свое сказать.
Девушка на мгновение задумалась и проговорила медленно:
– Клич меня Варной, меня так все в Скиту называли.