Чемоданы судьбы

Все события, изложенные в романе, равно как и персонажи, – плоды фантазии автора. Возможные совпадения с событиями реальными и реальными людьми – непреднамеренная случайность.

Пролог

Конец ХХ века, Россия

Теперь Серега точно знал, как выглядит ангел. Не карающий, с огненным мечом, а спасающий, приходящий в самый нужный час на выручку несчастным, бедным, ничего никому плохого не сделавшим людям. Таковых на момент появления ангела собралось пятеро.

Они сидели маленьким кружком в огромном сарае, где когда-то, совсем давно, стояли колхозные трактора и комбайны, а теперь не было ничего вовсе. Сквозь поредевшие доски стен упрямо лез сырой, холодный ветер. Железная же бочка, в которую они напихали что под руку попалось, дымила, потрескивала ржавым своим нутром, но ни огня, ни тем более тепла производить не собиралась. Пятеро угрюмых мужиков в ватниках, с небритыми и чуть синеватыми лицами на бочку даже и не смотрели. Они молча и дружно уставились на лежащий возле бочки кирпич. На кирпиче бледно серебрилась складчина – маленькая и от того выглядевшая особенно жалкой – россыпь рублей, выскребленных из самых глухих закоулков карманов. Сколько ни смотри, больше чем на две бутылки пива не тянет. А это очень мало после вчерашнего.

Вчера, конечно, было весело. В деревню приехали городские, скупать земельные паи. Водку метали ящиками. Да и кому они нужны, эти паи? И против лома не попрешь. Вон агроном Глушков стал возбухать. Теперь бродит по двору, головешки разгребает. Плохо только, что живых денег они так и не увидели. Приезжие оставили только бумажки с бледными печатями. Мол, потом.

Вот и сидели они теперь, как самые настоящие русские крестьяне. Без денег и без земли. А головы трещали не хуже, чем сырые доски в ржавой бочке. Видать, паленкой городские потчевали. Безнадега.

Вот тут-то и появился в воротах сарая ангел. Моложавый, высокий, красивый, золотистые волосы почти до плеч. Глаза голубые, добрые, улыбка ласковая. Если и были у него крылья, то они надежно прятались под длинным брезентовым дождевиком. И то верно, чего их без толку под дождем мочить? Самое важное – сумка в руках. А в сумке, Серега это душой почувствовал, что-то конкретно тихо позвякивает.

– Здорово, мужики! – обратился ангел к обществу. – Болеете?

Мужики в ответ ничего не сказали, но на сумку уставились внимательно.

– Чей зилок там, на улице? – продолжил, вовсе не смутившись холодным приемом, незнакомец.

– Да вот, Серегин, – чуть ли не хором отозвались четверо, почувствовав легкое дыхание надежды.

Серега молча кивнул.

– Выручай, Серега! – обратился теперь лично к нему златокудрый. – У меня там, за шоссе, буханка села капитально. Дернуть бы надо. Водку везу соседям. Там у них сход сегодня по паям. Опаздываю. – И уже всей компании: – Не думайте, мужики, в долгу не останусь. Вот – аванс!

Он поставил сумку на землю, и из нее уже совершенно отчетливо донесся короткий, сладостно-знакомый звяк.

Теперь мужики смотрели на Серегу. Что ж тому делать оставалось? Встал, побрел на выход. Уже в воротах обернулся к товарищам:

– Вы уж все-то не выжрите! Оставьте.

– Не боись, Серега! – развеял тревогу ангелоподобный. – Внакладе не останешься. У меня там, в машине, этой водяры – под самую крышу!

На улице, едва они оказались возле Серегиного самосвала, пришелец запустил руку под дождевик и вытащил бутылку. Сунул руку в карман, вынул стакан.

– На вот, поправься чуток.

А оставшиеся в сарае мужики, едва услышав, как Серега завел свой «ЗИЛ», голодными волками бросились к сумке. Пять бутылок! В сарае раздалось громкое бульканье.

Перед выездом с проселка на шоссе Серега притормозил. Приятное тепло, разлившееся внутри после первого стакана, стало проходить, сердце бешено колотилось, в глазах потемнело.

– Водка, у тебя, браток, какая-то забористая, – просипел он спутнику.

– Да брось! Водка как водка. Это тебя после вчерашнего крутит. На-ко, добавь чуток.

Перед Серегиным лицом очутился полный стакан, который он и прикончил единым махом. После чего захрипел, закатил глаза и навалился грудью на баранку.

– Эк тебя, любезный, проняло, – с сожалением произнес незнакомец.

Он притянул Серегу к себе, перелез через него и оказался на шоферском сиденье. Серега, скрючившись, затих рядом. Не обращая более на него внимания, пассажир, ставший водителем, врубил первую передачу, подвел самосвал к выезду на пустынное шоссе и стал ждать.

Через несколько минут из-за поворота на огромной скорости вылетела черная «Волга». Незнакомец нажал на газ. Проселок в этом месте шел немного в гору и лысые колеса «ЗИЛа» забуксовали в грязи. Сидевший за рулем побледнел, выругался так, как точно не положено ангелам, и вдавил педаль в пол.

Водитель «Волги», уверенный, что вставший у обочины самосвал его пропускает, не снижал скорости. Но тот вдруг задергался, затем – скакнул, словно козел, и, в секунду оказавшись на асфальте, перегородил «Волге» дорогу.

Страшный удар, как и рассчитывал сидевший в кабине самосвала, пришелся на заднее колесо. «ЗИЛ» качнулся, но устоял. И стало тихо.

Блондин не спеша вылез из кабины, но, прежде чем подойти к разбитой «Волге», аккуратно вернул не подававшего признаков жизни Серегу на его шоферское место, наклонил чуть вперед, положил его руки на баранку. Затем он подошел к слегка дымящейся груде металла, еще недавно бывшей легковым автомобилем, заглянул в то, что еще недавно было кабиной. Одного взгляда было достаточно понять, что щупать пульс водителю и тому, кто сидел рядом с ним, нет необходимости.

Блондин сунул руку в разбитое окно, достал лежавший на коленях у мертвого пассажира портфель, открыл его, пролистал бумаги, вытащил несколько страниц, спрятал их под свой дождевик, остальное вернул на место.

Вдали послышался звук мотора. Блондин накинул капюшон дождевика и скрылся в придорожных кустах. Через некоторое время из кустов на тропинку, ведущую к лесу, выехал на мопеде, к раме которого были привязаны удочки, – ничем не примечательный рыболов. Накрапывавший с утра дождик стал к этому времени сильнее, поэтому надвинутый почти на глаза рыболова капюшон длинного дождевика выглядел вполне уместно. Проезжавшие, начавшие останавливаться возле места страшной аварии, на него и внимания не обратили.

Глава 1. Гром и ящик

Первое десятилетие ХХI века, Россия

Гром ударил одновременно с молнией. Раскатисто, резко. Серо-голубая вспышка на мгновение осветила прятавшиеся в ночи верхушки гор, поросшие мелким лесом и кустами, спускающуюся вниз с горы широкую тропу, на глазах превращавшуюся из утоптанного пути в подобие мелкой горной речки, две фигурки на этой тропе в дождевиках и оранжевых касках. На фоне разбушевавшейся в ночи природы они казались совсем маленькими. Но все же наблюдателю, если бы таковой вдруг невероятным способом оказался в это время и в этом месте, можно было бы различить, что один из путников – невысокий, плотный, его товарищ, напротив, длинный и худой. Словно клоуны в цирке.

Эшонкул, тот, который коренастый, поскользнулся, схватился рукой за колючий куст и уже, наверное, в четвертый раз проклял себя за то, что вызвался провожать в такую ночь этого тощего олуха Рузи. Вот уж верно – олух, никчемный человек. Одни беды от него. То лопату сломает, то шпатель потеряет. А тут придумал забыть свой ящик с инструментами. Хотя, размышлял Эшонкул, стараясь удержаться на тропе, еще днем казавшейся намертво утоптанной сапогами строителей, как было не пойти с Рузи? Ведь земляки. Оба из Куляба. В такую погоду этот ишак Рузи один точно пропадет. Эшонкул и сам был уже не уверен, туда ли они идут, и вообще – где они сейчас. Фонарь почти не пробивал темноту, замешанную на все усиливающемся дожде. И уже не дождь это был, а настоящий ливень.

Гром бабахнул теперь над самой головой, и в свете молнии ярко блеснула белым стена дамбы. Не заблудились, выходит.

– Ну вот, Рузи, – Эшонкул хлопнул напарника по скользкому плечу, – вроде бы пришли. Ищи свой ящик.

– Разве здесь, Эшонкул-ака? – Рузи озадаченно водил вокруг фонарем.

– А где ж еще? Вот наша дамба, мы здесь сегодня работали. Давай, ищи скорей. Я совсем промок. Скажи честно, как тебя угораздило забыть инструменты?

Рузи, продолжавший озираться, задумался, потом ответил честно:

– Обедать позвали. Есть хотел. Забыл совсем. Вечером вспомнил.

– Не найдешь – мастер у всех вычтет из зарплаты, – напомнил Эшонкул еще одну причину, по которой вызвался провожать недотепу. – Это если нам заплатят зарплату.

– А он все равно вычтет. Даже если не заплатят.

Но тут Рузи что-то заметил.

– Подсвети еще вот туда, Эшонкул-ака.

Лучи двух фонарей пробились сквозь тьму и дождь и уперлись в бодро журчащий ручеек, радующийся вливавшимися в него с небес струям.

Ну вот, – почти что с удовлетворением констатировал Рузи, – не то это место.

– Почему не то?

– Там, где мы работали сегодня, не было никакого ручья, я руки перед обедом из бочки мыл.

Эшонкул, задумавшись над очевидным фактом, провел фонарем вдоль русла невесть откуда взявшегося потока. И в неверном свете обозначилась стоящая на самом берегу железная желтая коробка. Она уже явственно клонилась одним боком к бурлящей рядом воде, собираясь окунуться в него целиком.

– Вот, смотри, олух, – Эшонкул шлепнул напарника пятерней по каске, – разве это не твой ящик?

Рузи подбежал к находке и уставился на нее, освещая со всех сторон фонарем. Обнаружив на крышке красную букву «Р», Рузи просто-таки оцепенел и едва успел подхватить все же повалившийся в воду ящик.

– Ящик мой. Но ручья здесь не было, – упрямо заявил Рузи, бережно прижимая к груди вновь обретенные инструменты.

– Что же, по-твоему, он с неба свалился к этому ручью?

– Или ручей свалился к моему ящику…

Этот довод заставил Эшонкула задуматься. И затем двинуться вдоль потока. К истокам. Сзади зашлепал Рузи. Идти пришлось недолго. Через несколько минут они стояли возле дамбы. Сегодня с утра до обеда они снимали с нее, уже готовой, опалубку. Вот еще доски валяются. Но и ручей – факт бесспорный. Он, искрясь в свете фонарей, пробивался из-под толстой бетонной стены, уходящей под небольшим углом вверх, в мокрую темноту. Эшонкул направил луч фонаря выше. И осветил широкую темную полосу набухшего от воды бетона, начинавшуюся от истока ручья. Эшонкул ковырнул пальцем полосу, кусочек бетона отлетел в сторону, и в лицо строителю брызнула струйка воды. Струйка сначала была совсем небольшой, однако немедленно стала демонстрировать склонность к усилению и расширению. Действовать, значит, надо было быстро.

– Эй, Рузи, ты помнишь, какой бетон мы сюда заливали?– обратился Эшонкул к напарнику, отрешенно рассматривающему сочащуюся водой стену дамбы.

– Я в бетоне ничего не понимаю, – неожиданно гордо ответил тот.

– А в чем ты вообще что-то понимаешь? Ты кем был там, в Кулябе?

– Я был учителем! – Рузи развернул плечи и стал едва ли не величественным.

В другой раз Эшонкул бы удивился преображению напарника, да и высмеял бы его, но сейчас времени на удивление не было совсем. И учитель – это, в свете того, что им сейчас предстояло, не самый лучший вариант. Но деваться уже было некуда…

– Слушай меня, учитель, – в голосе добряка Эшонкула зазвенел если не металл, то уж точно железобетон, – бросай свой дурацкий ящик, и побежали! Быстро! Отстанешь, я тебя вытащить не смогу.

Но Рузи вцепился в свои драгоценные инструменты намертво. И Эшонкулу, к его собственному удивлению, понадобились некоторые усилия, чтобы вырвать железную коробку из рук напарника, отшвырнуть ее в темноту. В качестве компенсации он собрался дать Рузи хорошего пинка. Но не понадобилось. За их спинами раздался шумный плеск, и в очередной вспышке молнии Эшонкул увидел, как из стены дамбы, там, где как раз он ковырнул ее, бьет мощная струя. Эшонкул оглянулся. Рузи рядом уже не было, только из темноты доносилось частое, затихающее вдали чмоканье сапог напарника. Эшонкул рванул вслед, вверх по тропе.

Бежал он тяжело, поскальзывался, падал, потерял фонарь, но ноги несли его вперед и вверх. Уже перед самой макушкой горы нога оскользнулась в глиняной каше и Эшонкул покатился к краю обрыва. Кустов здесь не было, схватиться – не за что. Эшонкул еще подумал, что успеет помолиться. Коротко так. И тут его рука наткнулась на чью-то руку. И та рука мощно выдернула его с крутого грязного склона. Рузи.

Они сидели вдвоем под ливнем наверху горы. Мокрые насквозь. Зато живые! Наконец, Эшонкул отдышался.

– Для учителя ты неплохо бегаешь, – обратился он, как будто вроде бы ничего особенного и не произошло, к напарнику.

– Я был учителем физкультуры, – спокойно ответил Рузи.

Снова ударил гром. Новая вспышка молнии – и друзья увидели: там, внизу, где они стояли и спорили еще несколько минут назад, бушевал поток такой силы, что подбрасывал вверх ощетинившиеся арматурой куски дамбы. Эшонкулу даже показалось, что среди бетонных глыб мелькнул злосчастный желтый ящик с инструментами Рузи.

И все это месиво воды, грязи и бетона неслось вниз, на равнину, где тускло светилась редкими огоньками спящая большая станица. Эшонкул вспомнил название, заезжал туда как-то – Обильная. Хорошее название, богатая станица. Была.

Глава 2. Что знает мама

В ту же пору, далеко-далеко от горы, на вершине которой приходили в себя два мокрых строителя, в большом спящем городе под названием Переречинск, раскинувшемся на берегу большой дремлющей реки, все было иначе. Почти что благостно. Ни грома, ни молний, ни прочих катаклизмов. Короткая теплая июньская ночь клонилась к утру, которое обещало быть солнечным и радостным. В предвкушении его город спал особенно крепко. За исключением тех, кому положено бодрствовать по службе или другой работе. К числу последних, очевидно, следовало причислить и двух человек, сидевших в большой темной машине, припарковавшейся в переулке недалеко от центра. Мужчина и женщина. Лиц в темноте салона разглядеть решительно невозможно. Но и их разговор подходил к концу.

– Могут возникнуть проблемы, – объявила спутнику женщина.

– Какого рода?

– Он следит за мной.

– Да, было бы некстати. Но не переживай, я обо всем позабочусь.

Женщина молча кивнула, вышла из машины, которая тут же плавно тронулась с места.

И настало утро. Первый яркий солнечный луч попал в зеркало набиравшего ход авто, отскочил от него и ударил по окну квартиры на пятом этаже двенадцатиэтажки, сложенной из кирпича кремового цвета. Два последних десятилетия существования СССР этот кирпич был знаковым. Во всех крупных и не очень городах огромной страны. Все знали, что за стенами из такого кирпича живет начальство. Сейчас оно живет в других домах.

За прошедшую с тех пор четверть века, разумеется, изменилось практически все. Не обошли перемены и квартиру на пятом этаже. Солнечный зайчик, влетев в комнату, уперся в потускневшие, кое-где покоробившиеся обои и замер. Но солнце вставало, и комната постепенно наполнялась светом, выхватывая из уходящего полусумрака скудную мебель – сервант с горкой, которые уже давно вышли из моды, но еще не заслужили права называться антиквариатом, потрескавшийся и потемневший дубовый паркет с намертво въевшейся в него пылью, широкую деревянную кровать некогда славной рижской марки. И наконец, свернувшегося на этой кровати в самом сладком утреннем сне молодого человека по имени Игорь Плахин.

Солнце плеснуло Плахину в лицо, и он проснулся.

Радостным его пробуждение назвать было сложно. Хотя, казалось бы, что в такой весело начинающийся день могло угнетать высокого, хорошо сложенного двадцатисемилетнего светловолосого парня? К тому же спортивного, на что указал очередной солнечный луч, пробравшийся в угол комнаты, в котором были свалены в кучу, хоть и не самых последних моделей, но весьма добротных марок теннисные ракетки, кроссовки, гантели, баскетбольный мяч.

Молодой человек раздраженно оглядел привычную унылую обстановку комнаты, которая от бодрого утреннего света становилась еще более унылой, сел на кровати, сунул ноги в сланцы и мрачно поплелся в ванную. Однако в коридоре затормозил. На полу стоял огромный вуитоновский чемодан, рядом – валялись три больших тубуса и розовые туфли от Прадо. Мать приехала. А он и не услышал. Наверное, совсем глубокой ночью. Стоявшие же рядом с чемоданом ковбойские сапоги тисненой вишневой кожи и замшевый рюкзак цвета хаки указывали – мама приехала не одна.

Находки ни в коей мере не повлияли на настроение Игоря. Не улучшили и не испортили вконец. Вот уже четыре года все подобное не имело для них с матерью никакого значения. За исключением пустяка. Игорь вернулся в свою комнату и накинул застиранный махровый халат. Для приличия. Неловко будет столкнуться в коридоре с незнакомцем, будучи в одних трусах.

Мать – добрая, полнеющая милая женщина, которую большую часть своей жизни Игорь видел в байковом халате и плюшевых тапочках хлопочущей на кухне, наводящей суперлоск на тогда и без того лощеную их квартиру или в затрапезных штанах и олимпийке копающейся на грядках дачи. Мать, которая с ума сходила и порой даже всплакивала над дамскими романами в мягких обложках и соответствующими сериалами (Свободу рабыне Изауре!), которые бесконечно долго могла обсуждать по телефону с подругами. Мать, обожавшая мужа и сына и прощавшая, надо отметить, им многое. Эта мать ушла из жизни Игоря в одно практически мгновение. В тот день, когда после похорон отца она, зареванная, вся в размазанной по лицу косметике, захлопнула перед ним дверь в свою комнату.

На следующий день оттуда вышла совсем другая женщина. Строгая, в меру накрашенная, надевшая свое лучшее платье. А в руках мать держала огромную готовальню. Отличную, надо сказать, готовальню, немецкую, весьма недешевую. Игорь не раз задавал себе вопрос: о чем думал молодой инженер, делая такой подарок своей невесте-чертежнице. Что она будет после свадьбы еще лучше и больше чертить? Мать, чего и следовало ожидать, открыла готовальню лишь раз, чтобы, как положено, ахнуть над роскошным презентом. После чего подарок был торжественно помещен в тумбочку трельяжа. Где спокойно и пролежал два с лишним десятка лет. Маме, ясен пень, было не до черчения. Сначала родился Игорь. Потом в гору попер муж – стал из простого конструктора ведущим, а затем сел в кресло директора своего завода – главного в их городе, машиностроительного. (В те годы было модным выбирать директоров. Вот отца Игоря и выбрали.) Потом, после приватизации, стал его почти что хозяином – председателем совета директоров. А мама прикрывала тылы и отцу, и бурно взрослевшему Игорю. Но на следующий день после похорон отца готовальня дождалась своего часа. Прижимая ее к себе и не говоря сыну ни слова, мама вышла из квартиры. По сути – навсегда.

Как выяснилось вскоре, отец Игоря все же кое-что понимал, когда дарил своей невесте чертежные инструменты. Аня Плахина не позвонила ни по одному телефонному номеру, что значились на визитках, которые ей в день похорон вручали многочисленные скорбящие с обещаниями позаботиться и посодействовать. Она вышла на улицу. Одна. И пришла в небольшую дизайнерскую фирму, которую, видимо, давно приметила. И встала у кульмана рядовой чертежницей – тонкую работу компьютеру не доверишь. Через год она уже была партнером владельца фирмы. Еще через год – жить и работать в интерьерах от Анны Плахиной стало таким же знаком качества для бизнес-людей и больших чиновников, как и коллекционный «патек филипп» или «мерседес» от «Брабуса». Причем не только для бизнес-людей и чиновников их города и области. Заказы шли и из Москвы, и из Питера, и из других мест. Когда мать, как всегда, без предупреждения – это же и ее квартира – появлялась дома, Игорь замечал на чемоданах и тубусах с эскизами проектов несорванные наклейки, свидетельствующие, что владелица этого имущества прибыла, к примеру, на сей раз из деловой поездки в Париж. А до этого были и Нью-Йорк, и Рим с Миланом. А потом, безусловно, будет и Токио, и много еще других городов в разных странах. Анна уже редко снисходила до оформления офисов или загородных вилл. Ее проекты стали масштабными – реконструкция старых городских кварталов, оформление пешеходных зон и тому подобное.

Ну и, конечно, сама Анна стала другой. Ушла в безвозвратное прошлое полнеющая слезливая тетка в халате. Ее место заняла стройная, может быть, даже слегка худощавая, еще и, к удивлению старых знакомых, оказавшаяся длинноногой энергичная особа класса бизнес-леди, чьи платья, костюмы, туфли, сумочки и украшения были не просто от лучших модельных домов, но авторскими работами.

Ну а форма, как известно, меняясь сама, редко оставляет в покое содержание. Анна стала жесткой, целеустремленной, даже бескомпромиссной. Невесть откуда у нее вдруг проявились едва ли не звериное деловое чутье и стальная хватка. За что ее не только уважали, но и побаивались партнеры по бизнесу.

Что же касается отношений с сыном, то Анна, не говоря ни слова, в тот самый день, когда она вышла из их квартиры с готовальней в руках, каким-то невероятным образом сумела дать понять Игорю, что отныне у каждого из них – своя жизнь. Игорь с этим поспорить не смог.

Стоя в ванной под холодным душем, Игорь в который раз продолжал раздумывать о своих отношениях с матерью. И в который раз гнал от себя постоянно лезущий в голову вопрос. Вопрос он в итоге прогнал. Но ему на смену пришла тоже не первой свежести мысль: его отец был легендой этого города в прошлом. Его мать – сегодняшняя легенда. А он, Игорь? Уж точно не легенда будущая. Нет таких предпосылок. Впрочем, есть все основания считать себя легендарным лузером.

Эта мысль, как ни странно, успокоила, едва ли не развеселила Игоря. И из ванной он вышел почти что в хорошем настроении. Неудачники, они ведь тоже люди. Даже большая часть человечества. Имеют право существовать. Особенно если легендарные…

А прибывшие в ночи, как выяснилось, уже встали. Из кухни доносился аромат настоящего кофе, который появлялся в квартире только в дни приезда матери. Аромат смешивался с щебетанием теледикторши, которая рассказывала о каком-то наводнении в каком-то южном районе. Вроде прорвало какую-то плотину. И в правительстве приказали расследовать и беспощадно покарать виновных…

Но тут слова дикторши заглушил уверенный и приятный баритон, принадлежавший, надо было полагать, гостю.

– Ну вот, опять снова-здорово! Смотри, МВД подключился, Следственный комитет. Сейчас Генпрокуратура вдогонку побежит. Мало бедолагам в этой несчастной станице наводнения. Так еще и куча генералов с полковниками на головы им свалятся. А итог-то известен. Посадят прораба и мелкого чиновника из местных. Все! Выше не прыгнут. При этом, заметь, следователи и прокуроры прекрасно осведомлены: бабки давно уже попилены и уплыли в дальние страны. И как не надоест? Хоть бы схему поменяли. Подряд, субподряд, субсубподряд, суб…

Комментарий прервало появление на кухне Игоря.

Анна, в невероятном черном кимоно, помахала сыну рукой, как будто они расстались вчера вечером.

– Привет! Это Сева. Сева, это Игорь.

Игорь обменялся приветами с Севой – симпатичным бородатым дядькой – художник, режиссер, писатель? Других у матери не водилось. Всех их Анна держала на коротком поводке и, в случае чего, быстро находила замену. Общее у друзей Анны, как давно уже заметил Игорь, было одно – среди них не возникало ни жлобов, ни дебилов, ни чиновников.

– Сам-то с таких схем не кормился? – продолжила общение с приятелем мама. Игорь уловил в ее словах легчайшую, почти незаметную иронию. Видать, монолог Севы показался нудноватым. Анна, к слову сказать, после своего преображения вообще перестала смотреть телевизор. Перешла исключительно на интернет.

– Ха! А то ты не знаешь, что нас, как говорится, зодчих к таким пирогам и близко не подпускают, – ответил Сева. И вдруг погрустнел. То ли сожалея о недосягаемых пирогах, то ли все-таки почуяв, что в истории с Анечкой начинается обратный отсчет.

«Ага, архитектор, – понял Игорь, – тоже неплохо. Но держись, старик, акции ползут вниз».

И ретировался из кухни.

Игорь заскочил к себе, быстро оделся. Посмотрел на себя в зеркало, и, как обычно, ему стало слегка противно. Бизнес-бой, мать его! Все – по дресс-коду. Кургузый пиджачок, узкие брючки, галстучек селедочкой, остроносые ботиночки блестят. Ну и ноутбук на ремешке нужен в придачу. Как же без ноутбука! Надписи на спине «Клерк. Мелкий» даже не требовалось. Правда, старина-ноут на днях окончательно и совсем некстати сдох. Но общую картину это обстоятельство мало меняло. В какой-то момент Игорь почувствовал, что стесняется показаться в таком прикиде перед джинсово-фланелевым Севой, но в итоге плюнул, зашел на кухню. И не зря. Там его ждала чашка того самого кофе и сэндвич с чем-то.