- -
- 100%
- +
Лисята, не сговариваясь, решили, что будет лучше не рассказывать о происшествии взрослым. В свою очередь Малакиния не стала говорить другим лисятам о спасшей ее таинственной беловолосой фее.
– Мне удалось схватиться за торчащий куст, и я выбралась… – Так она пояснила свое спасение.
Над рекой и правда нависал большой ракитовый куст. Упругие побеги под тяжестью зелени и гроздей желтых цветков склонялись к самой воде, разливая вокруг себя медовый запах и зазывая насекомых. Где-то в глубине куста, у его корней, громко пищали птенцы оляпки, пока оба их родителя ныряли в бурную реку, вылавливая личинок и мальков на ужин потомству. Объяснение удовлетворило всех, кроме Милании. Но она решила не расспрашивать сестру. Она даже не считала, что имеет на это право. Солнце начало заходить за горизонт, девочки опаздывали домой. Рубаха Малакинии была порвана в тех местах, где зацепилась за камни, но это вряд ли вызовет подозрения у мамы. Как и ссадины на коленке, локте и виске. Милания крепко держала Малакинию за руку всю дорогу и старательно отводила глаза. Ей так много хотелось сказать сестренке. Извиниться, обнять, пообещать никогда больше не оставлять ее одну. Но слова застряли в груди и не могли никак выбраться наружу. Чем дольше затягивалось молчание, тем сложнее было начать говорить. Милании казалось, младшая сестра смотрит на нее с обидой и укором. Злосчастный шнурок она бережно сложила в карман, чтобы с ним ничего больше не приключилось. Малакиния, в свою очередь, думала, что Милания сердится на нее за глупый порыв, за то, что она чуть не создала страшную проблему и заставила всех поволноваться, что помешала ее флирту с Зироном. То, что сестра больше не подпоясывалась ее подарком, лиска тоже истолковала по-своему. Она ужасно хотела рассказать сестре про загадочную спасительницу. Но боялась заговорить, чувствуя себя виноватой. В итоге домой шли молча.
После происшествия на реке старшие дети больше не звали Малакинию присоединяться к их играм. Милания, погруженная в чувство вины, тоже предпочитала ее избегать. Поначалу она искала предлоги оставить Малакинию играть в саду возле дома, но со временем привыкла просто уходить к друзьям в Чащный Лес без нее, ничего не объясняя.
Малакиния пробовала извиняться, обещала никогда больше даже с места не двигаться без разрешения старшей сестры, но это только усугубляло состояние Милании. Проводить как можно меньше времени рядом с младшей – казалось ей единственным решением. Видя, что ее компания тяготит сестру, Малакиния больше не навязывалась.
Лакония и Мудрый Лис заметили разлад между дочерьми. Но на их вопросы девочки внятно не отвечали.
– Думаешь, они так сильно поссорились? – спросила Лакония Вознеженного, протягивая ему кружку с его любимым крепким черным чаем От переживания ее роскошный длинный хвост раскинулся на всю светлую и размеренно бил из стороны в сторону. Редкая Особо Длиннохвостая Лиса – такой была Натура ее Духа.
– Не знаю, вроде бы дома они общаются без агрессии, просто меньше… Уделяют больше внимания своим личным делам… – Хранитель задумался, глядя на поднимающийся над кружкой пар. – А может, это сказывается разница в возрасте? Разные интересы… Милания готовится к Донитию и поступлению в Университет… С Зироном там этим своим гуляет. – На этих словах Хранитель неодобрительно покривился и отхлебнул чай. – А Малакиния еще ни о будущем, ни о мальчишках не думает… – Он не скрывал своей радости по этому поводу. Как и большинство отцов, мысль о появлении у дочерей ухажеров пугала и расстраивала Мудрого Лиса. Но он все же старался сильно этого не показывать.
Это забавляло Лаконию. Она больше была готова принять факт постепенного взросления своих детей. Она видела, что дело не только в разных интересах, и всячески старалась узнать причину перемены в отношениях своих дочерей, но при этом сделать это ненавязчиво. Успехом ее попытки не увенчались. Но вскоре тревога за урожай завладела целиком вниманием Хранителя и Лаконии.
А ближе к началу сезона жатвы, когда дела оказались совсем плохи, стало уже не до раздора между лисенками. Надо было договариваться с Цкенодом о дополнительных поставках продовольствия и о кредитовании, иначе в Деревне Лисоборотней наступит голодная зима.
– И главное, бо́льшая часть Долины оказалась на грани голода, а этот новый Придворный Маг, представь, затеял стройку! Громадину такую заложили, какую-то а-ре-ну. Вот на собрании читали его постановление. Возрождение древних традиционных игрищ териантропов. Цестус, вроде бы, называются… В упор ничего такого в традициях наших предков не припомню. Ну да, у них-то во дворце и Фрикайленде библиотеки пообширнее будут, кто знает… – Мудрый Лис негодующе дергал кончик бороды, жалуясь Лаконии. – Говорят, он вертит королем Диверием, как ему вздумается… Я раньше не верил слухам, ну Маг и Маг. Ну завел себе король магического советника, прям уж никогда такого не было, что ли? Но этот Цестус устраивать, когда надо думать о пропитании народа…
– И в чем суть этих игрищ? – недоумевала Лакония.
– Да я сам не понял… Вроде просто териантропы будут силами мериться. Ну, за награду. На арене этой, на публику… Не просто, конечно, драться, а возъединившись с Духом. Ну и странно это, сама подумай: так ли много обычных териантропов сможет себя в обличии живного долго держать? А Хранители в такую аферу ввязываться не станут. Не хватало еще, заняться что ли нечем? Толпу веселить мордобоем… Варварство какое-то.
– Так чего ты ворчишь, пусть себе король и его Маг забавляются как вздумается.
– Я бы и не ворчал, так нас на собрании обязали от каждой деревни на пробы послать по два бойца! В обязательном порядке. А мне и здесь молодые сильные лисы пригодятся. Ведь оглашу – так сразу за легкой наживой больше двух двинут! Десяток, дюжина… А тут каждая пара рук на счету. Тьху! – Хранитель махнул рукой и потянулся к чашке.
Поглощенные своими взрослыми проблемами родители оставили детей без внимания, и случившийся между сестрами раскол только увеличивался.
Жизнерадостная Малакиния постепенно становилась все грустнее. Целыми днями играть дома или в саду в одиночестве – не самое веселое времяпрепровождение. На помощь приходила ее способность говорить с живными. Со временем Малакиния завела друзей из Чащного Леса. Тот самый олень, которого они с отцом и сестрой как-то повстречали, однажды забрел в их сад. Тогда, в лесу, он был совсем молоденьким, с тонкими рожками. Сейчас же он вырос в крупного и сильного самца, его рога стали роскошными, мощными и крепкими. Оленихи в округе были от него без ума, но он никак не мог выбрать себе спутницу. Он мечтал о Большом Чувстве. Еще он любил грецкие орехи, которые ему лущила лисенка.
Малкиния назвала его Себас, потому что не могла произнести его оленье имя, как ни старалась. Часто в гости захаживали две грызливые белки, Зизи и Аливия. Они тоже любили орешки. И малиновое варенье. И печенье. И пряники. И засахаренный ревень. И суп. Они просто любили поесть. Еще одним участником их разношерстной компании была сизокрылохвостая трещока. Ее белое оперение прямо-таки светилось и на солнце, и в ночи. Крепким длинным клювом птичка ловко ловила проползающих мимо червячков и пролетающих мух, а в качестве лакомства для нее Малакиния собирала ягоды. Трещоку звари Тьють.
Малакиния установила раскладной столик, который ей сделал отец, в дальней части сада, примыкающей к Чащному Лесу. В тени дерев было уютно. Зизи и Аливия всегда появлялись из разных мест, как и Тьють. Но олень всегда приходил и уходил по одной тропинке, значительно вытоптав растительность в этом месте. Он никогда не выходил из леса полностью, потому и столик лиска поставила поближе к деревам. Она уважала инстинкты и привычки своих друзей.
– С этим засушливым летом и ужасно жарящим солнцем мы вообще не собрали запасов на зиму! – жаловалась Зизи, сгрызая палочку ревня.
– Ну как же, кое-что мы собрали и отложили… – плавно возразила ей Аливия. Она наелась гренок с чесноком и маслом и лежал пузиком кверху на солнышке, по очереди вытягивая лапки и прикрыв глаза от удовольствия.
– Но этого недостаточно. Мало, мало! Нам не хватит! – Зизи прыгала по столу, то забираясь на дерево, то слезая, то запрыгивая Малакинии на плечо, а с него ей на голову и осматриваясь по сторонам. Она говорила быстро, отрывисто и была склонна излишне драматизировать.
– Да о чем ты говоришь! У нас три пенька и дупло забиты под завязку, – снова постаралась успокоить ее Аливия, медленно переворачиваясь на бок. Но это только подлило масла в огонь. Зизи в один прыжок оказалась рядом с ней, зажав ее рот лапкой и шустро оглядываясь по сторонам.
– Ты в своем уме? – зашипела она на Аливию. – Нам грозят голодные времена, а ты тут разоряешься о наших запасах, которых и нам самим не хватит, даже до наступления тепла. Уф-ф-ф. – Она снова подпрыгнула ближе к Малакинии и начала лакать чай, заботливо налитый лисенкой в блюдце. – Вот всегда с ней так… Ничего она не понимает.
Малакиния тихонько, по-доброму, посмеивалась, глядя на эту парочку.
Себаса они тоже забавляли. Но он не раз признавался Малакинии, что завидует их Большому Чувству.
– Вот подумать только. Такие маленькие они, эти белки, а такое большое у них Большое Чувство. А я вот большой, а у меня даже маленького Большого Чувства нет… – Он хлопал длинными ресницами, которые обрамляли его большие грустные глаза, и так же грустно жевал грецкие орехи. Себас был романтик.
– А я слышала, – зачастила Тьють, – что на западном краю Чащного Леса есть молодая Золотистоворсая Олениха. Невероятно красивая. И вот ее ухажер взял и пободался с другим оленем за ее подругу. А она об этом узнала и такая ему говорит: «Видеть тебя больше не хочу! Лицемер! Задира! Потаскун!» И нет теперь у нее ухажера. И подруги нет. Так если она такая грустная там и одинокая, может ты бы сбегал и посмотрел на нее? А то мне синица еще рассказала, что в стороне трех сосен, там, где логово Лесного Кота, о котором никто не знает, кроме меня, и вот – там, рядом с соснами, есть еще один молодой олень, который давно об этой Золотистоворсой Оленихе день и ночь мечтает. Так что он же сразу пойдет. А у него шансов меньше, чем у тебя, у него рог отколотый. Да ладно бы в драке, а там такая глупая история, мне рассказывали! В общем, он ночью шел по лесу и принял дерево за другого оленя, и ему показалось что тот как-то не так на него смотрит. И вот он ему «Эй!» да «Ты чего?!» Ну и разозлился, дерево-то молчит. И этот, значит, разбежался да бабах!
– И что, сколол рог? – не выдержала Малакиния.
– Ес-с-сли бы! Застрял! – Тьють растрещалась со смеху. – И так до утра простоял, с рогами в дереве. Ну! Его потом два медведя еле вытянули, и вот тогда-то рог и откололся. Такой, в общем, герой… сомнительный. – Трещока завершила рассказ и обратила свое внимание к блюдцу с чаем. Она была сплетница.
Благодаря своим новым друзьям Малакиния знала обо всех происшествиях в Лесу. А благодаря Тьють – новости из соседних поселений и даже из столицы. Трещока летала повсюду и все слышала и со всеми все обсуждала. Хотя многое из того, что она рассказывала, было пересказано со слов других живных, да и сама она любила приукрасить для эффектности. Потому верить ей наслово было неразумно. Тем не менее некоторую информацию все же можно было почерпнуть. И уж точно всегда было над чем от души посмеяться.
В один из вечеров, наполненных свежестью, очень редких в этом сезоне, Малакиния сидела в домике из подушек в углу светлой и читала при свете свечи книжку с описаниями разных живных.
Мудрый Лис, склонившись над учетными книгами и счетами, сидел за столом, рассчитывая необходимое количество дополнительных продуктов на зиму. Рядом стояла его неизменная любимая кружка: большая, фарфоровая, с толстыми стенками, расписанными изображениями реки и разводных мостов далекой родины Мудрого Лиса. Технологии в том Мире, где когда-то родился и вырос Хранитель, были ошеломляюще развиты. Но в тех местах совершенно не было Магий. Не было соприкасания с Натурой. Обитавшие там люди не умели возъединяться с Духом своего живного. Мало кто умел ценить Дар Жизни. Мало кого посещало Большое Чувство. А главное – там не было Лаконии. Поэтому однажды узнав о Других Мирах, о своих предках и повстречав Вознеженную, Мудрый Лис навсегда выбрал для себя домом Долину Териантропов. И ни разу не засомневался и не пожалел о своем выборе. Хотя когда-то его далекие предки-териантропы решили совершенно иначе и, покоренные прогрессом, переселились в Мир технологий, все же Лис вернулся к корням и обрел свой Дух Мудрого Серебрянного Лиса, пост Хранителя, Вознеженную, дочерей и Гармонию с Магиями и Натурой. Это был его Путь. А на память о том Мире, в котором он родился и вырос, у него осталась только эта кружка.
Сейчас вопрос пропитания целой деревни лисоборотней, доверенной Столом Правления ему в попечительство, безусловно, очень беспокоил Хранителя. Но не настолько сильно, чтобы не заметить, как Малакиния из своего угла, отвлекавшись от книги, то и дело обращала на него свой полный грусти и нерешительности взгляд. Мудрый Лис был нужен своей маленькой лисенке, и это было для него самым важным делом во всех мирах. Она была готова поговорить, и он не собирался заставлять дочку ждать. Хранитель отхлебнул чай и поморщился – напиток давно остыл – и встал из-за стола. От долгого сидения над книгами поясница затекла – он сделал несколько наклонов, поворотов, потянулся и направился к дивану, жестом подзывая дочку к себе.
– Поди сюда, постреленышка, расскажи папе, что беспокоит твой Дух? – Он уселся. Малакиния, резво отложила книжку и уже через секунду сидела у отца на коленях. Ее очень тяготила ситуация, сложившаяся между ней с сестрой. Но она не знала, как начать. Потому лиска просто прильнула к отцу, вдыхая ароматы черного чая, перечной мяты и кексов с изюмом, пропитавшие его бороду.
Мудрый Лис гладил дочь по голове и ждал, пока она найдет слова.
– Понимаешь, папа, это между мной и Миланией… – Лисенка начала, играя с краем серебристого халата отца. – Мы вроде и не поссорились… Но она на меня сердита… кажется…
– Что же произошло? – Лис задал вопрос, и тут его рука замерла. Казалось, он очень внимательно прислушивался к звукам ночи. Малакиния услышала, как его сердце забилось чаще. – Да ты что! – вдруг удивился Хранитель, обращаясь к кому-то другому. Неотрывно смотря в сторону камина, он крепко взял девочку за плечи и посмотрел в ее испуганное личико. Мудрый Лис и сам выглядел испуганным. – Это правда, Малакиния? Ты прыгнула в реку? За шнурком?
Он очень постарался не сердиться, ведь это было уже в прошлом и все обошлось, и ему не хотелось спугнуть мгновение откровения дочери. Но он не мог скрыть страха перед мыслью, что Дух Малакинии мог отлететь и она оставила бы их навсегда.
Малакиния недоумевала, откуда отец узнал о реке. Хранитель же снова посмотрел на камин. Рядом с ним он видел знакомый до боли силуэт женщины, со стелющимися по полу белоснежными волосами.
– Не ругай ее, не жури. Помоги помириться с сестрой, а то Малакиния уже вся извелась. И поучи ее плавать. Я могу спасти ее еще только раз. Пусть это больше не будет река, надо же учиться на своих ошибках. – Белокурый Дух улыбнулся и постепенно растаял.
Малакиния все еще смотрела на отца глазами, полными удивления, страха и слез.
– Папочка, только не ругайся, пожалуйста. Это все вышло случайно, я не нарочно, я не хотела, Милания не хотела. Все же обошлось. – Она положила маленькие ладошки на щеки Мудрому Лису, примяв его роскошную серебряную бороду, и смотрела прямо в глаза. – Я обещаю никогда больше к реке не ходить. Я и так больше не ходила. Меня вон Милания и в Лес с собой больше не берет. Не любит она меня больше, даже не разговаривает со мной… Один вред от меня, одни несчастья… – Девочка разрыдалась, уткнувшись отцу в плечо.
– Ну-ну… Тише, тише… Ну что за глупости, Малакиния. От тебя в нашем доме только радость и свет, лисеночка. Я не сержусь. – Лис ласково похлопывал девочку по спине, стараясь успокоить. – Думаю, Милания тоже на тебя не сердится, вам надо просто поговорить. Обсудить это и забыть уже, как страшный сон. Всякое бывает… Я бы не вынес горя, если бы потерял тебя, мама бы не пережила… Вот и Милания, наверняка, просто винит себя в невнимательности… Нам повезло, что тебя охраняет не только наша любовь, постреленышка… Но надо быть осторожнее… – Мудрый Лис все так же крепко обнимал уже притихшую на его плече Малакинию. – И надо бы поучить вас с сестрой плавать.
Малакиния, еще изредка всхлипывала. Но ей и правда стало легче. Теперь это больше не страшная тайна, которая тяготила ее в одиночестве. И отец понял, что это была случайность, и совсем не сердится. Значит, и Милания тоже не сердится или сможет перестать сердиться. «Папа самый Мудрый и самый Добрый во всех мирах!» – подумала лиска.
– Ты ее видел? Это она рассказала тебе? Фея, которая меня спасла? – тихо спросила Малакиния, глядя поверх папиного плеча в раскрытое окно, на звездное небо.
Из окна просачивался тонкий запах жасмина и доносилась далекая соловьиная трель.
– Да, постреленышка, видел. Я видел ее много раз и раньше…
– А кто она? Почему она меня оберегает? – От размеренного движения руки отца по ее волосам, веки настойчиво тяжелели, сон постепенно смаривал Малакинию, но ей было любопытно, и она изо всех сил с ним боролась.
– Однажды ты узнаешь, Малакиния. Но сейчас еще не время. Сейчас время спать. Спи, детенышка, спи малышка… отдыхай… – Как и раньше, когда она была совсем малюткой, Мудрый Лис в эту ночь укачивал Малакинию в своих руках.
Он долго еще сидел с ней, отгоняя от себя страхи о возможном вреде его семье или ее потере. Убеждая себя, что нет причин волноваться. Сейчас все хорошо и Малакиния жива. Мирно сопя на его плече и пуская слюни на роскошный халат, она спала в его руках, целая и невредимая. Грустная и озадаченная разладом с сестрой – да, но это все решаемо, если Дух твой на месте и крепок.
– Надо поучить вас с Миланией плавать, – снова повторил Мудрый Лис, бросая взгляд на Малакинию, которую он, наконец, перенес в ее спальню и уложил в кроватку. Рыжие волосы разметались по подушке, белыми концами сливаясь с такой же белоснежной хлопковой наволочкой. Ярко светила полная Луна. Где-то под окном звонко пел свою песню сверчок. Мудрый Лис тихо прикрыл дверь и отправился на кухню, заварить себе еще кружечку крепкого горячего чаю.
С наступлением времени сбора урожая возобновились школьные уроки. Каждое утро, как и раньше, Милания с Малакинией шли в школу вместе. Тут уже избежать компании сестры было невозможно, и Милании, привыкшей прятаться от чувства вины, снова пришлось столкнуться с ним лицом к лицу. Весь предыдущий месяц девочки почти не разговаривали. Для Малакинии мысль, что сестра все еще сердится на нее, была невыносимо тягостной. Она помнила совет отца: «Просто поговори с сестрой». Наконец шагая рядом, пусть только до школы, Малакиния вовсе не была намерена продолжать игру в молчанку.
– Прости меня, Милания. Что еще я могу сделать, чтобы загладить свою вину? Я, честно, совершенно не специально прыгнула в воду! Это было сильнее меня, такой неожиданный порыв изнутри! Я не хотела, чтобы ты потеряла мой подарок… Гляжу: шнурок поплыл… А я просто за ним… ну прости же меня уже! Ну сколько можно злиться! Мне так плохо без тебя… – Малакиния, крепко вцепившись в руку сестры, почти плакала, наконец рассказывая ей о том, что чувствует.
И Милания поняла, что, убегая от своих чувств, ранила свою младшую сестренку еще сильнее. Только сейчас она осознала всю свою глупость и эгоизм. Она остановилась и посмотрела в полные слез глаза сестры:
– Малакиния… это же я, я виновата в том, что произошло… Я сержусь, очень, очень сильно сержусь, но не на тебя, а на себя… я потому и убегала от тебя… потому что мне очень стыдно перед тобой за то, что я оставила тебя сидеть одну и не уберегла от реки… и чуть не потеряла тебя…
В конце концов все бурлящие внутри девочек и не дающие им покоя чувства были озвучены. Недопонимание развеяно. Какое же это было облегчение! Сестры обнимались и смеялись сквозь слезы.
– А я-то думала, ты злишься на меня, потому что прыгнуть в воду было так глупо! Так рисковать из-за какой-то безделушки! Я думала, ты от злости выбросила шнурок! И поделом мне…
– А я? Я думала, ты за сотни хит меня не простишь, что я пошла виться вокруг Зирона, а тебя оставила одну… и что не прыгнула за тобой… и не поймала… и так медленно бежала… А Зирон вообще упал на колени и давай плакать… а ведь он хорошо плавает… я до сих пор с ним не разговариваю! Сестричка, прости меня! Я не выбросила, я дома спрятала, чтоб никогда-никогда больше не потерять! – Милания так крепко сжала Малакинию в своих объятиях, что та пискнула.
– Ну все, отпусти, ты сейчас раздавишь меня. – Малакиния не скрывала удовольствия. Она наконец-то улыбалась радостно, как раньше. – Фу-у-х, я уже думала, мы никогда не поговорим об этом и никогда не будем прежними!
Слезы быстро высохли, и всю оставшуюся дорогу до школы девочки хохотали и баловались, обмениваясь новостями, накопившимися за то время, пока они не общались как следует.
– Себас мне говорил, что косая опушка так выгорела на солнце, что теперь вся желтая. А Тьють сказала, что на рынке в Цкеноде в три раза больше воруют, чем раньше, – рассказывала Малакиния.
– А Долговяз поранил Зирона ядовитой палкой во время игры, и у него началось заражение. Он уже неделю дома с температурой лежит. А я и не знала, что у сухих веток ядовитых растений сохраняется яд. – У Милании тоже накопилось много новостей. – А Каштана уже готова к Донитию, платье сшили ей такое красивое. Она сразу после обряда отправится в Цкенод, решила обучаться в высшей школе парикмахерского искусства.
– Не люблю я ее, и она меня недолюбливает, – проворчала Малакиния, насупившись.
Они подошли к школе.
– Вот подожди, я тебе после уроков такое расскажу! – Малакиния снова крепко и радостно обняла сестру и побежала вприпрыжку в свой класс. Ворота захлопнулись со своим обычным «б-бух!». Прозвенел звонок.
Из классов девочки убегали с особым нетерпением, но встретившись у ворот и взявшись за руки, домой они пошли, на удивление обгоняющих их лисят, довольно медленно.
– Вот слушай! Я из реки выбралась, совсем не схватившись за куст! – торжественно прошептала сестре Малакиния.
– Я так и знала! – Милания прямо пританцовывала, предвкушая рассказ. – Ну а как? Рассказывай, не томи!
Малакиния выдержала драматическую паузу. И, убедившись, что все давно их обогнали и вокруг никого нет, продолжила:
– Я, значит, такая в реке, меня несет, об камни хрясь! хрясь! Я думаю, святая Натура, какая же я дура, дура какая! – и шнурок не отпускаю, и другой рукой в воде хвать! Хвать! А несет меня быстро – ничего не словишь, не зацепишься! И тут вдруг меня оп! Схватили чьи-то руки и тянут из воды!
– Ого! – Милания так широко раскрыла глаза, что, казалось, у нее на лице больше не осталось ни носика, ни рта. Одни сплошные глаза, полные изумления.
– Да-а-а! Меня знобит всю, колотит. Я проверяю – шнурок держу. И вот смотрю: мы на берегу, какая-то женщина меня держит. Пахнет так сладко, вкусно… так знакомо… – постепенно, от эффектного рассказа, Малакиния перешла к своим воспоминаниям. – И вокруг лежат ее волосы… такие длинные и белые-белые… Как снег. Она теплая была и сухая. Я пригрелась. Подняла голову, чтобы ей спасибо сказать, а у нее глаза как льдинки и зрачки вертикальные! – Лисенка закончила свой рассказ, и посмотрела на реакцию Милании. У-у-ух, как долго она ждала этого, как давно хотела с ней поделиться!
Милания шла шокированная и заинтригованная рассказом сестры.
– Кто же это был? Удивительно просто! – не переставала она удивляться. Малкиния решила не рассказывать о разговоре с Хранителем, о том, что отец знает, кто эта таинственная женщина, и о том, что знает про случай на реке. Неизвестно почему, но ей показалось, что так будет лучше.
Дома девочки не прекращали шутить и смеяться и веселили родителей. После ужина они устроили в подушечном домике вечер страшных историй, пока Лакония и Мудрый Лис чаевничали на диване, наблюдая за ними и прислушиваясь к их шепоту.
Лакония видела перемену в девочках и очень радовалась.
– Это твоих рук дело, Вознеженный? – тихо проворковала она Хранителю на ухо, указывая на играющих лисяток.
– Иногда нужно всего лишь поговорить… Кажется, что это так просто, но порой начать разговор очень нелегко. – Он прижал к себе Лаконию. – У нас ведь тоже такое бывает, Лиска моя.
– Бывает…– кивнула Лакония. – Но хорошо, что проходит.
Когда все отправились спать, Мудрый Лис, как всегда, задержался в светлой, доделывая разные мелкие дела Хранителя и завершая подготовку накладных на поставки продуктов из Цкенода.
– Так… Овощи, злаки, консервы… – сосредоточенно перечислял он, сверяя списки.
И тут Мудрый Лис услышал тихие шаги. Он обернулся: по лестнице, крадучись на цыпочках, спускалась Малакиния.