Мемуары, извлеченные из архивов французской полиции. Том I

«Около семи часов эта разъярённая толпа, видя, что уже совсем стемнело и что из-за установленных мер предосторожности невозможно предпринять никакой попытки, разошлась. С тех пор никто из них больше не появлялся, и это волнение было полностью подавлено».

Из дальнейшего содержания того же протокола явствует, что народ не только не уступил увещеваниям и обещаниям, но и успокоился лишь тогда, когда узнал об отзыве проекта постановления и убедился, что ему будет оказана справедливость. Действительно, в среду, пятого числа того же месяца, когда всё возвратилось к видимому миру, своего рода учтивости, которая никого не обманывала, господин купеческий прево отправился к его преосвященству монсеньору кардиналу герцогу де Ришельё, командору королевских орденов, епископу Люсонскому и первому министру Его Наихристианнейшего Величества Людовика XIII, короля Франции и Наварры, которому изложил, какой великий ущерб государству нанесёт упомянутый эдикт об установлении четвертной вместо восьмой доли сбора с продажи вина в розницу и что ввести его будет невозможно, смиреннейше умоляя кардинала поговорить об этом с королём и показать ему, как надлежит поступить.

«В тот же день его преосвященство кардинал де Ришельё сказал господину купеческому прево, что говорил с королём об упомянутом эдикте; что Его Величество объявил ему о своём нежелании продолжать его утверждение и о том, что впредь о нём никогда не будут говорить. И упомянутый господин купеческий прево, исполненный радости, возвратился в Ратушу, откуда велел передать старшинам и присяжным надзирателям виноторгового ремесла, содержателям таверн и прочим, что Его Величество, вняв их жалобам, не желает продолжения утверждения этого эдикта, столь неприятного его добрым буржуа и любезным простым жителям Парижа».

Это событие и сопровождавшие его обстоятельства дают немало поводов для размышления. В нём виден дух времени, дух правительства и в особенности образ действий Ришельё, который в начале своего министерства не пожелал раздражать народ. Можно было бы также сравнить поведение власти при этих обстоятельствах, осторожность, соединённую с твёрдостью, проявленную ею во время бунта, когда народ угрожал самыми страшными крайностями, с тем, что мы видели в ноябре 1827 года. Ибо в последнем случае, собственно говоря, имели место лишь некоторые беспорядки, но не мятеж. В общем, я счёл, что этот рассказ достоин занять место в настоящей хронике парижской полиции.

Теперь, пользуясь другими разрозненными документами, найденными мною в картонной папке, забытой за одним из бюстов, украшающих зал паспортов в префектуре полиции, я вновь выведу на сцену кардинала де Ришельё, притом более интересным и непосредственным образом. Документ, о котором я говорю, представляет собой донесение, составленное по его приказанию о дерзких проявлениях любви, которые герцог Бекингем, фаворит английского короля Якова I, осмелился выказывать по отношению к Её Величеству Анне Австрийской, испанской инфанте и королеве Франции благодаря её браку с Его Величеством Людовиком XIII. Известно, что Бекингем, посланный во Францию ходатайствовать перед Людовиком XIII за протестантов, вздумал разыгрывать влюблённого перед королевой. Король заметил это и был недоволен; он пожаловался своему министру, который был разгневан ещё сильнее его, ибо сам притязал покорить сердце королевы и потому ещё менее терпеливо, чем король-супруг, переносил мысль о том, что Анна Австрийская могла благосклонно относиться к герцогу Бекингему. Тогда, желая выяснить это столь важное для него дело, он пустил в ход двух людей, весьма знаменитых в ту эпоху, память о которых и сегодня ещё не угасла, обоих остроумных и искусных в интригах, — врача Буа-Робера и маркиза де Ботрю. Обоих всегда считали шпионившими за двором и городом в пользу Ришельё. Архивы префектуры полиции неопровержимо подтверждают этот факт. Документ, который я собираюсь привести, даёт тому вещественное доказательство; это донесение, написанное рукой Буа-Робера и подписанное им и Ботрю. Донесение составлено то от имени обоих, то от каждого в отдельности. Вот оно во всей своей непосредственности.

ГЛАВА IV

Буа-Робер и Ботрю. — Они шпионы кардинала де Ришельё. — Герцог Бекингем и королева Анна Австрийская. — Необычные переодевания. — Белая женщина. — Госпожа де Люин. — Каковы были отношения Анны Австрийской с английским послом. — Молельня королевы. — Донесения шпионов кардинала. — Портрет королевы. — Отъезд Бекингема.

«Прежде всего я сообщу его преосвященству, что случай вновь свёл меня с одним ирландцем, которого я знал в Париже, когда он там учился, и которому я оказал услугу, за что он с той поры сохранил ко мне горячую признательность. Он уехал из Парижа и возвратился в Англию, где всё его достояние состоит в том, что он сделался любимым камердинером его светлости милорда герцога Бекингема. Хотя доходы от этой должности огромны, Патрис О’Рейли (так зовут этого ирландца) вечно без гроша. В этом он подражает своему благородному господину. Я хорошо принял его, когда он явился ко мне; и столь велико моё усердие в служении монсеньору, что я снизошёл до общения с этим слугой в надежде извлечь из его разговоров полезные сведения о его господине. Мне удалось добиться этого, дав ему немного денег вперёд».

«Подписано: БУА-РОБЕР».

«Монсеньор, помышляя лишь о счастье угодить его преосвященству, я воспользовался воспоминанием о дуэли, состоявшейся добрых двадцать лет назад, ещё до столь христианского постановления, изданного королём, нашим государем, чтобы завести полезные связи в доме английского посла. Молодой англичанин, сэр Гамильтон, из знатного шотландского рода, оказавшись без секунданта, поскольку его секундант сломал ногу как раз в тот момент, когда собирался присоединиться к нему, учтиво попросил меня принять участие в этом деле в качестве его помощника. От подобного участия дворянин никогда не отказывается. Итак, я сопровождал на место поединка сэра Гамильтона, который убил своего противника, испанца из рода Медина-Сидония. Со своей стороны, я оказался менее удачлив, ибо граф де Вариклери, итальянец по происхождению, но уже двести лет как мой соотечественник (1), вывел меня из строя сильным ударом шпаги, после которого мне пришлось лечиться более шести месяцев».

(1) Род Вариклери, разделившийся в XVI веке на две ветви, из которых одна поселилась в Монбризоне в Форезе, а другая — в Сен-Феликсе в Лораге, ведёт своё происхождение от Каррара, владетельных сеньоров Падуи. Последние, убитые венецианцами, захватившими их владение, оставили только двух отпрысков, которые сперва бежали в Геную. Впоследствии один из них перебрался во Францию, где его потомство продолжало существовать.

«С того дня сэр Гамильтон не отходил от меня, как тень; родители настоятельно звали его домой, но он не пожелал уехать до полного моего выздоровления. Расставаясь со мной, он по собственной воле дал слово чести исполнить всё, чего я от него потребую».

«Шли годы, наша дружба ослабела, мы перестали писать друг другу; возможно, мы уже совсем начинали забывать один другого, как вдруг я встретил его среди дворян посольской свиты, прибывших в Париж с герцогом Бекингемом. Я не упустил случая напомнить ему о прошлом; я потребовал, чтобы он сдержал своё слово; и, несмотря на огорчение, причинённое ему моей настойчивостью, он рассказал мне всё, что знал. Итак, монсеньор, из того, что я узнал от сэра Гамильтона, и из того, что Буа-Роберу удалось вытянуть из камердинера, составлен следующий рассказ».

«Подписано: маркиз де БОТРЮ».

«В английском посольстве всем известно, что герцог любит К.... Он осмеливается держать портрет этой принцессы в своём кабинете под балдахином из синего бархата, увенчанным белыми и красными перьями; у него имеется и другой её портрет, написанный в миниатюре и окружённый крупными бриллиантами, который он постоянно носит на золотой цепочке на шее, словно получил его в подарок от К....».

«Он часто бывает у госпожи коннетабли (1); он делает вид, будто любит эту даму, но в действительности она только его поверенная; он сумел снискать её благосклонность, послав ей две тысячи пистолей и бриллиантовый бант стоимостью не менее ста тысяч ливров. Этот подарок был предложен госпоже коннетабли после того, как она обмолвилась словом о своём стеснённом положении. Деньги она приняла в долг, а драгоценность — как галантный дар. С тех пор всевозможные драгоценные редкости из Великих Индий (Южной Азии и обеих Америк, по тогдашнему словоупотреблению) устремились в дом госпожи де Люин; взамен она предоставляет Бекингему свой дом и своё красноречие».

(1) Мария де Роган, родившаяся в 1600 году. В 1617 году она вышла замуж за Шарля д’Альбера, герцога де Люина, коннетабля Франции, а в 1621 году, вскоре после смерти первого мужа, вновь вышла замуж за Клода Лотарингского, герцога де Шевреза. Прославленная своим умом, красотой и любовными похождениями, она была ненавистна Людовику XIII, кардиналам Ришельё и Мазарини: «Я никогда не видел другой женщины, у которой живость заменяла бы рассудительность; её остроты были столь блистательны, что казались вспышками молнии, и столь разумны, что их не отвергли бы самые здравомыслящие люди» (кардинал де Рец, в своих «Мемуарах»). Изгнанная вследствие истории с Бекингемом, она возвратилась во Францию во время регентства Анны Австрийской, которой, в свою очередь, пришлось её изгнать. Она сделалась одной из подстрекательниц Фронды и умерла в 1679 году; несмотря на второй брак, её часто продолжали именовать госпожой коннетабли.

«Она не перестаёт говорить о нём с К.... и подчёркивать, сколь велика его любовь, несмотря на всю её дерзость. Восемь дней назад К.... приехала на полдник к госпоже коннетабли. Король обещал прибыть туда; но герцог не желал быть вынужденным следовать за Его Наихристианнейшим Величеством и тем более не соглашался удалиться от своей дамы — дерзкое именование, которое он даёт величайшей принцессе на свете. Поэтому за этот день он переоделся пять раз, всякий раз в другое платье: в первый раз на нём была парадная ливрея Альберов (1); он стоял среди слуг, когда королева выходила из кареты; и, с непостижимой дерзостью, именно он откинул подножку, присвоив себе обязанности придворных служителей, причём, как говорят, его рука, исполняя эту услугу, нежно сжала ногу К....».

(1) АЛЬБЕР — родовое имя трёх ветвей герцогов де Люина, де Шевреза и де Шона.

«К.... сперва прогуливалась в саду. Герцог вновь появился среди садовников, которым было поручено подносить нашей государыне цветы и плоды; он даже осмелился сказать ей комплимент, но таким тихим голосом, что никто не знает, что именно он произнёс: К.... покраснела».

«Позднее он появился в одеянии мага, предсказателя судьбы; он дважды говорил с К.... Сначала заметили, что госпожа коннетабль касалась руки Её Величества, словно желая предостеречь её от неожиданности; а когда мнимый астролог, приблизившись к К...., по-видимому, принялся предсказывать ей судьбу, эта принцесса пришла в такое смятение, что госпожа де Шеврез сделала герцогу безмолвный знак, словно предупреждая его, что он зашёл слишком далеко. Нам неизвестно, монсеньор, какую именно дерзость позволил себе герцог».

«Затем видели, как он, скрыв лицо под маской, участвовал в двух выходах балета «Демоны», исполненного на этом прелестном празднестве. Наконец, чтобы доставить ему удовольствие подольше оставаться возле своей дамы, заранее придумали маскарад столь изысканного вкуса, которому ваше преосвященство и король так восторженно рукоплескали, — посещение К.... в знак преклонения перед её красотой и достоинствами императорами Китая, Японии, Абиссинии, Могола, Мексики, султаном Константинополя, софи Персии, великим ханом Татарии и инкой Перу, каждого из которых сопровождала свита масок с невообразимо изящными и богатыми костюмами».

«Было известно, что все эти государи были в действительности вельможами из домов Лотарингского, Рогана, Буйона, Шабо, Ла-Тремуя; поэтому, якобы ради продления великолепия зрелища и торжества К...., названных властителей пригласили образовать круг и составить общество Их Величеств. Герцог Бекингем изображал Великого Могола, роль которого должен был исполнять молодой герцог де Гиз; но последний за ссуду в три тысячи пистолей согласился уступить своё место. Бекингем сверкал драгоценными камнями и, как было известно всему двору, носил бриллианты английской короны: по избытку безрассудного доверия король Великобритании позволил своему фавориту увезти их во Францию (1)».

(1) Георг Вильерс, герцог Бекингем, родился в 1392 году в Англии, в графстве Лестер, в семье нормандского происхождения, был последовательно фаворитом королей Якова и Карла. Менее чем за два года, благодаря первому из этих монархов, он стал рыцарем, камергером, затем бароном, виконтом, маркизом, хранителем пяти мостов, распорядителем налогов и так далее. Убийца Фелтон лишил его жизни 23 августа 1728 года.

«Молодой герцог де Гиз сопровождал господина Бекингема в качестве вельможи его свиты, с тем чтобы при содействии госпожи коннетабли он мог обменяться костюмом с послом в тот момент, когда король должен был пригласить этих государей на один вечер снять маски и отужинать с ним и К....».

«Подмена удалась благодаря небольшому кабинету, в который Великий Могол вошёл со своим меченосцем; а поскольку после ужина предполагалось снова танцевать и надевать маски, по окончании ужина новый обмен тюрбаном и одеянием позволил герцогу возвратиться к своей первоначальной роли. Всё это было сделано благодаря милосердной помощи госпожи коннетабли. Таким образом, на протяжении всего бала дерзкому иностранцу было позволено свободно беседовать со своей дамой. Чего только он ей не наговорил?»

«С того вечера не проходило ни одного дня, чтобы герцог Бекингем при содействии всё той же госпожи де Шеврез не виделся инкогнито с К.... и временами не разговаривал с нею».

«Наконец, позавчера, его преосвященство, без сомнения, припомнит, в Лувре распространился слух о появлении Белой женщины, и несколько лакеев и женщин из свиты Её Величества объявили, что видели это привидение. Король ничего не знает об этих слухах, и ему не сообщают о них из опасения напугать его. Что же касается самой истории, вот она: милорд герцог, несомненно не довольствуясь всеми случаями, представлявшимися ему для встреч со своей дамой, пожелал добиться более уединённой аудиенции; под предлогом необходимости передать этой даме тайное письмо от её невестки (1) он попросил о свидании. Упомянутое письмо, как он говорил, должно было остаться неизвестным, поскольку в нём шла речь о средствах погубить господина кардинала де Ришельё. Именно таким способом он сумел добиться свидания. Нижеподписавшиеся лишь с большим сомнением верят в поощрения, которые этот вельможа якобы получал в своей преступной страсти. Однако женщины так странны! Но эта женщина, несомненно привыкшая к рыцарской и авантюрной галантности Испании, видит в подобных проявлениях лишь забаву, которой развлекается, не отдавая ей своего сердца».

(1) Генриетта Французская, дочь Генриха IV, сестра Людовика XIII и с 1627 года супруга Карла I, короля Англии.

«Итак, поскольку аудиенция была предоставлена, следовало отыскать средства устроить её. Госпожа коннетабль, воспитанная среди интриг и желавшая ещё больше развлечь свою даму, придумала поручить послу таинственную роль Белой женщины, которая к тому же помогла бы ему бежать, если бы его застали врасплох, воспользовавшись ужасом, который должно было вызвать подобное явление».

«И действительно, герцог, надев одежду необычного покроя, белого цвета, усеянную чёрными слезами и украшенную двумя мёртвыми головами, одна из которых находилась на груди, а другая между лопатками, закрыл лицо плёнкой, изобретённой Нобленом (1). Эта плёнка уже сослужила ему хорошую службу на празднике у герцогини де Шеврез в тех переодеваниях, когда он не мог воспользоваться обыкновенной маской. Изменив таким образом черты лица, герцог сверх того надел головной убор, столь же необычный, как и всё остальное одеяние; к этому убору он прикрепил полумаску из чёрного бархата (1), затем закрыл всё огромным плащом, а поверх головного убора водрузил одну из тех широкополых испанских шляп, которые называют сомбреро».

(1) Человек, достойный быть спасённым от забвения, которому предали его все словари. Чертёжник-механик, изобретатель множества диковин, подобных автоматам и утке Вокансона, он преподавал искусство фокусов великому Конде, Людовику XIII и Месье, герцогу Орлеанскому. Родившись в Париже около 1600 года, он умер в Версале в 1695 году; после него осталась богатая коллекция художественных предметов. Его имена мне неизвестны. Плёнка, о которой здесь идёт речь, представляла собой тонкую оболочку из кишки, покрытую слоем белого мягкого воска. Эту оболочку вырезали по заранее определённому образцу и, накладывая её на все плоские участки лица, совершенно изменяли его очертания; открытыми оставались лишь глаза и органы дыхания.

(1) Обычай носить маски из чёрного бархата существовал уже тогда и сохранялся ещё более ста пятидесяти лет среди знатных женщин и богатых горожанок. Их прикрепляли лентами либо удерживали посредством агатовой пуговицы, которую зажимали зубами. В церковь входили в такой полумаске, именуемой «лу». Маршальша де Клерембо носила свою даже при дворе.

«Доверенный человек герцогини (который, впрочем, полагал, что ведёт в Лувр всего лишь итальянского астролога) провёл нашего искателя приключений через малые входы и коридоры, в которых уже давно дозволено дежурить только ставленникам фаворитки. Наконец, благодаря самым тщательным предосторожностям, удалось без всяких препятствий добраться до кабинета К....».

«Госпожа де Шеврез, как милосердная принцесса, желала удалиться; госпожу де Флотт (1) уже отослали под каким-то неизвестным мне предлогом, но К.... сначала попросила коннетабль остаться. Тогда, когда герцог собирался освободиться от своего облачения, Её Величество любезно подшутила над ним по поводу смешного впечатления, производимого этим маскарадом. Герцог показал себя галантным, но в глубине души его самолюбие страдало; и К...., всегда столь добрая, заметив причинённое ему огорчение, вознаградила его, позволив поцеловать ей руку. Герцог почтительно поднёс её к губам и преклонил колена перед Её Величеством; после чего умолял К.... выслушать чтение конфиденциального письма, которое ему надлежало ей передать. Это было условленным знаком между ним и госпожой де Шеврез, чтобы последняя наконец удалилась; но в этом не возникло необходимости, поскольку К.... согласилась пройти с герцогом в молельню, чтобы выслушать письмо. Они вошли туда; и, поскольку дверь молельни осталась приоткрытой, госпожа де Шеврез закрыла её. Вдруг из передней донёсся довольно сильный шум, встревоживший поверенную, — это был знак слуги Бертена, извещавшего о прибытии короля. Но плут ошибся; и Его Величество вместо того, чтобы направиться к К...., напротив, покидал дворец и отправлялся охотиться на сорокопутов в саду Тюильри с Барадасом, который не отстаёт от него ни на шаг».

(1) Придворная дама Анны Австрийской.

«Тем не менее тревога уже была поднята, герцог вновь надел своё облачение и спасся бегством, как вор. Но в смятении с него упала шляпа, плащ распахнулся; и немало перепугались те немногие младшие служители, которым довелось увидеть эту фигуру. Воспользовавшись всеобщей паникой, герцог бросился в комнату слуги Бертена, откуда спустя несколько мгновений наконец вышел в облике честного человека».

«Именно в это время его преосвященство, пришедший навестить К...., застал её покои в таком волнении и услышал, как добросовестные люди уверяли, что видели Белую женщину или великого охотника Фонтенбло, что для многих одно и то же».

«Вот, монсеньор, всё, что стало нам известно и что мы поспешили довести до вашего сведения для надлежащего употребления».

Этот своего рода протокол, подтверждая историю с комнатой, постелью и какой-то прогулкой, во время которой герцог проявил такую дерзость, что королева сочла необходимым позвать дам, временно удалившихся из уважения или любезности, возбудил чувства двойной ревности, причём ревность кардинала усилила ревность короля. Дело дошло до того, что герцог получил негласный приказ немедленно уехать, если он не желает подвергнуться дурному обращению. Известно, что дерзкий посол уехал лишь тогда, когда увидел, что обстоятельства сложились так, что остаться означало бы без всякой пользы погубить как собственную честь, так и честь королевы. Но это была всего лишь отсрочка; ибо вскоре герцог под каким-то неизвестным мне предлогом возвратился ещё раз; впрочем, последнее это путешествие было недолгим. Перед отъездом с ним вели переговоры, добиваясь, чтобы он отказался от миниатюрного портрета королевы; он горячо возразил, что портрет могут у него отнять, но добровольно он его, конечно, не отдаст.

Нельзя не заметить, с какой старательностью Ботрю и Буа-Робер в своём донесении избегали когда-либо называть королеву полным именем, — это была придворная осторожность, поскольку кардиналу де Ришельё, которому адресовалось донесение, должно было быть прекрасно известно, о какой даме идёт речь.

ГЛАВА V

Смерть священника Мерлена. — Архиепископ Парижский. — Борьба аббата Понсе с племянником священника Мерлена. — Аббат Понсе под покровительством архиепископа и Анны Австрийской. — Священника Мерлена поддерживают торговки с рынка. — Бунт в защиту его прав. — Наследование прихода Сен-Эсташ. — Остроумное замечание Вуатюра. — Вступление наследственного священника в должность. — Налог на недвижимые владения. — Отказ платить этот налог. — Отказ Парламента зарегистрировать эдикт, устанавливающий этот налог. — Герцог Орлеанский. — Трусость этого принца. — Его многословие. — Представления торговцев. — Генеральный контролёр Эмери. — Председателю Моле дерзко угрожают. — Его твёрдость усмиряет мятежников. — Парижане берутся за оружие. — Восстание Парижа. — Насилия. — Испуг двора. — Преддверие войн Фронды.

После смерти настоятеля церкви Сен-Эсташ по имени Мерлен архиепископ Парижский, которым тогда был Анри де Гонди, дядя знаменитого коадъютора, присвоив себе право назначения на этот приход, предоставил его по рекомендации королевы-регентши (Анны Австрийской) священнику по имени Понсе. Племянник покойного, носивший то же имя, что и его дядя, вознамерился оспорить приход у избранника архиепископа. Он ссылался на отказ дяди от этого бенефиция в его пользу; отказ действительно имел место, однако утверждали, что в нём было множество оснований для признания его недействительным.

Сам Мерлен сознавал непрочность своего права; однако, чтобы обеспечить торжество своих притязаний, он опёрся на желание прихожан Сен-Эсташ и в особенности на покровительство рыночных торговок, проживавших в этом приходе. Они поддерживали Мерлена как за его приятную наружность, милосердие и постоянное проживание в приходе, так и за родство с покойным, благочестие и щедрые подаяния которого окружили его память почитанием среди всех этих людей.

Итак, прихожане, подстрекаемые аббатом Мерленом и его горячими сторонниками, собрались с намерением поставить во главе прихода священника по собственному выбору и прежде всего не допустить, чтобы его соперник Понсе занял приходской дом. Для разгона сборищ послали несколько отрядов лучников и стражников, но это средство лишь ещё больше разъярило народ. Толпа с шумом взбежала на колокольню, ударила в набат и захватила церковь. Некоторые из самых разгорячённых предложили отправиться к особняку господина канцлера и поджечь его, поскольку тот, будучи прихожанином Сен-Эсташ, не становился на сторону племянника священника.

Торговки с рынка, издавна пользовавшиеся правом появляться в Лувре по важным случаям (двор тогда находился в Пале-Рояле, подаренном королю кардиналом Ришельё), торговки, говорю я, не отступили от этого обычая и при данных обстоятельствах отправили депутацию к королеве-регентше. Та, которой поручили говорить, несколько раз повторила в качестве своего сильнейшего довода, «что уже более ста лет Мерлены были их священниками от отца к сыну и что другого им не нужно».

Вуатюр присутствовал при этом; он серьёзно сказал Анне Австрийской:

«Государыня, вот довод, основанный на родословии, отцовстве и законной наследственности, который представляется мне неотразимым; я нисколько не сомневаюсь также, что у аббата Мерлена найдётся сын, готовый заменить его самого в случае смерти. Эти добрые женщины, по-видимому, совершенно уверены в своих сведениях».

Регентша не любила, когда ей мешали пользоваться своей властью; но она не могла удержаться от смеха над наивностью этих речей. Её регентство едва началось; и, когда затем она узнала, что народ готов поддержать своего наследственного священника, она уступила, посоветовавшись с кардиналом Мазарини, уже пользовавшимся её доверием. Таким образом Мерлен стал священником Сен-Эсташ в ущерб бедному Понсе. Мне было бы любопытно узнать имя его преемника, и именно в связи со словами рыночных торговок.